Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Верный раб, Страница 3

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Верный раб


1 2 3 4

думал: на месте помру. После-то снял рубаху, так вся спина точно пьявками усажена... Вот как бывает, милый ты друг!.. У тебя хоть причина есть, а у меня и этого не бывало.
   - Усолил меня Ардальон Павлыч, - жаловался Савелий, - кажется, взял бы да зубом его перекусил, как клопа... С ума он у меня нейдет! Лежу у себя и думаю: порешу я Ардальона Павлыча, и делу тому конец, а сам в скиты убегу, и поминай, как звали.
   - Ну, это ты напрасно, милаш... Обожди, может, и сойдет все. Ведь я вот терплю...
   - Терпишь, Миша... ах, как терпишь! Я тебя в прошлый-то раз даже вот как пожалел.
   Долго шла душевная беседа в каморке, под генеральской лестницей, и верный раб Мишка все утешал верного раба Савелья, а тот слушал и молчал. На прощанье Мишка неожиданно проговорил:
   - Да послушай, Савелий, брось ты совсем своих кержаков! Ей-богу, брось...
   - Как же это так бросить-то? - удивился Савелий, которому эта простая мысль даже в голову не приходила. - Служил я без мала двадцать годов, а ты: брось...
   - Другая собака цепная и больше служит, пока не удавят... Нет, што я тебе скажу-то, милаш. Может, оно и лучше, што Тарас Ермилыч тебя оттрепал на все корки. Бывает... Когда ты в прошлый раз у меня был, так вот в этой самой каморке скрывался один человек. Ко мне приходил с поклоном, потому как ему гадалка судьбу сказала... Так, ничтожный человек, а попал через меня к случаю. Сосунова слыхал в горном правлении? Ну, так его съел Угрюмов до конца, а Сосунов теперь в караванные попал. Моих рук дело... Улучил минуту, когда с генералом на днях в завод ездили, и обстряпал все. Так вот я и скажу Сосунову - он тебя к себе возьмет... Положим, жила он собачья, Сосунов-то, а меня боится.
   - Спасибо на добром слове, Михайло Потапыч, а только я подумаю... Первое дело, надо мне отместку Ардальону Павлычу сделать. Жив не хочу быть...
   - Как я генеральше?.. Вот за это люблю, Савелий. Ну, ин, подождем.
   На этом верные рабы и порешили, хотя предложение Мишки и засело в голове Савелия железным клином. Мирон Никитич давно хотел прибрать к своим рукам казенный караван - очень уж выгодное дело, ну, да опять, видно, сорвалось. Истинно, что везде одно счастье: не родись ни умен, ни красив, а счастлив. Откуда злобинские миллионы - тоже счастье, а без счастья и Тарасу Ермилычу цена расколотый грош.
   Савелий был своим человеком в злобинском доме, почти родным, и мысль о том, что его нужно оставить, казалась ему несбыточной и дикой. Когда Савелий поступал к Злобину, старик кое-как перебивался разными делами. Была у него своя небольшая салотопенная заимка, при случае брал Тарас Ермилыч разные подряды и кое-как сводил концы с концами. Весть о сибирском золоте прошла в раскольничьем мире довольно давно, ее разнесли разные сибирские старцы да шляющиеся божьи люди. Первые попытки добраться до этого золота кончились неудачей, а предприниматели разорились, как Телятниковы или Часовниковы. Но эти неудачи не остановили Тараса Ермилыча. Был он тогда в полной силе, продал свою заимку, перехватил деньжонок у разной родни и отправился пытать счастья в далекую енисейскую тайгу вместе с Савельем. Легкая рука оказалась у Тараса Ермилыча, - отыскал он первое золото ровно через год. На готовое дело все-таки нужны были большие деньги, но на этот раз выручил старик Ожигов. Выговорил он себе половину всех чистых доходов, тройные проценты и выдал Злобину пятьдесят тысяч. Ожиговские деньги с лихвой оправдались в первый же месяц, а там золото полилось широкой рекой. На прииске Заветном каждый день намывали по пуду золота, - как намыли пуд, сейчас у конторы стреляла пушка, и все работы шабашили. Таким образом, в каких-нибудь пять лет Злобин заработал чистенький миллион. А дальше пошло уже бешеное золото. Через десять лет Злобин купил лучшие заводы на Урале и женил своего сына на дочери Мирона Никитича, - злобинские и ожиговские миллионы соединились. Злобинская свадьба представляла собой что-то невероятное, и праздники затянулись на целый год, да и конца им не предвиделось. Достаточно оказать, что скуплено было и выпито в первый месяц все шампанское, какое только можно было достать в трех соседних губерниях.
   Не мог уйти Савелий из злобинского дома, да и оставаться в нем ему было хуже смерти. Еще с Тарасом Ермилычем можно было помириться - крут сердцем да отходчив, а вот Ардальон Павлыч на глазах как бельмо сидит. Благодаря размолвке Тараса Ермилыча с генералом Смагин забрал еще больше силы. Он уже несколько раз ездил в генеральский дом для предварительных разведок и возвращался с загадочно-таинственным лицом, а на немой вопрос хозяина только пожимал плечами.
   - Да я, кажется, ничего бы не пожалел, кабы насчет денег... - повторял удрученный горем Злобин. - Только утихомирить бы генерала, Ардальон Павлыч.
   - И деньги понадобятся в свое время, - таинственно отвечал Смагин. - Деньги - сила...
   - Сила-то сила, да как с этой силой к генералу подступиться?
   - Надо подумать, Тарас Ермилыч...
   - Родной, только выручи! Ничего не пожалею...
   И Смагин думал. Каждый вечер на половине Поликарпа Тарасыча шла крупная игра. В главных парадных покоях, где раньше стояло разливанное море, теперь было совсем тихо, а внизу с вечера наглухо окна запирались железными ставнями и собиралась своя небольшая компания. Здесь играли в большую игру, и выигрывал большею частью Смагин, - ему везло, как утопленнику. Проигрывались два горных инженера, секретарь Угрюмов, казачий полковник, несколько купчиков, а главным образом, сам хозяин, Поликарп Тарасыч. Старик Злобин, конечно, знал, чем занимаются на половине сына, но приходилось молчать, потому что, ежели обидеть Ардальона Павлыча, тогда вполне зарез. Что думал Поликарп Тарасыч, думал ли он вообще что-нибудь - трудно сказать. К вечеру он постоянно был сильно навеселе, усвоив привычку напиваться потихоньку от отца и жены. Единственное, что его занимало, - это были карты, и он с нетерпением дожидался вечера, как праздника. Авдотья Мироновна показывалась к гостям редко и "сидела одна в своих комнатах, окруженная приживалками, странницами и божьими старушками. С мужем она виделась только утром, когда он совсем пьяный засыпал где-нибудь на диване. Редкие случаи, когда он делался с ней ласков, заканчивались обыкновенно просьбой денег. Свои деньги Поликарп Тарасыч давно проиграл, у отца просить не смел и теперь проигрывал женино приданое, хотя Мирон Никитич за дочерью и не дал больших денег, а только обещал "не обидеть". Когда и эта статья была исчерпана, Поликарп Тарасыч пригласил к себе в кабинет Савелья, притворил дверь и без обиняков проговорил:
   - Добывай денег...
   - То есть как денег, Поликарп Тарасыч?
   - А вот так... Хоть из своей кожи вылезь, а добывай. И чтобы отец ничего не знал, а то голову оторву. Вот тебе и весь сказ... Ведь я единственный наследник и рассчитаюсь.
   - А ежели тятенька узнают?
   - Семь бед - один ответ... Надейся на меня, не выдам...
   Положение Савелия оказалось сквернее самого скверного: и единственного наследника злобинских миллионов нельзя было обижать, и Тарас Ермилыч мог все узнать, и денег было достать трудно. Долго молчал Савелий, переминаясь с ноги на ногу, пока не заметил:
   - Ведь это прорва, Поликарп Тарасыч... Я насчет Ардальона Павлыча. Никаких денег для них не хватит, и ничем их не удивите.
   - Ну, я тебе сказал свое, а ты мне без денег на глаза не показывайся. Знать ничего не хочу, а деньги чтобы были... слышал?.. Да язык держи за зубами, чтобы вторая свечка не вышла...
   Пришлось Савелью пуститься на разные аферы. Обошел он всех тугих людей, которые тайно давали деньги под заклад и большие проценты, обошел еще более тугих заимодавцев, выдававших ссуды под двойные векселя, своих раскольничьих стариков и старушек, скопивших на смертный час разные крохи, - везде взял, везде просил и унижался, и все это было сейчас же проиграно. Пришлось закладывать брильянты и золотые вещи Авдотьи Мироновны, а за это досталось бы вдвойне, и от Тараса Ермилыча и от Мирона Никитича. Но и этого было мало: Поликарп Тарасыч требовал все новых денег. Когда все статьи таким образом были исчерпаны, у Савелья опустились руки: денег взять было негде. Но в минуту такого глухого отчаяния людей озаряют иногда неожиданно счастливые мысли: верный раб Савелий вспомнил про верного раба Мишку - вот у кого должны быть деньги. Старик Савелий слыхал, что Мишка ссужает верных людей и что он же дал новому караванному Сосунову на первоначальное обзаведение. Не откладывая дела в долгий ящик, Савелий отправился в генеральский дом.
   - Ну, што, милаш, скажешь? - спрашивал Мишка. - Зажил с лица-то? А меня генеральша полирует пуще прежнего.
   Попросить денег с первого слова было неудобно, и Савелий долго мучил благоприятеля всевозможной околесиной, пока самому не надоело. Когда он, оглядевшись, заговорил о деньгах, Мишка отчаянно замахал руками. Какие у него деньги?.. Что и выдумают добрые люди!.. Нашли денежного человека... Когда Савелий рассказал свое горе начистоту, Мишка задумался.
   - Што бы тебе к первому бы ко мне прийти? - понял он. - Может, я нашел бы подходящего человека... У самого-то у меня нет денег - известное наше жалованье: четыре недели на месяц получаем. Да притом и то сказать, сколько ни добудь, все деньги проиграете Смагину... Вот еще человек навязался, подумаешь!.. К нам он теперь зачастил и все больше с моей генеральшей разговоры разговаривает...
   Верный раб Мишка оказался гораздо проще, чем предполагал Савелий, - поломавшись в свою волю, он сразу отвалил три тысячи да еще без векселя, а просто на честное слово. Было выговорено всего одно условие, именно, что Мишка вручит деньги лично Поликарпу Тарасычу, когда тот прикажет. К фамилии Злобиных Мишка чувствовал какое-то рабское доверие, не то, что к Сосунову: что значат его гроши при злобинских миллионах? А когда Тарас Ермилыч умрет, ведь все миллионы достанутся Поликарпу, - он не забудет Мишкиной выручки. В назначенный день и час Мишка явился в злобинский дом с деньгами, и Поликарп Тарасыч принял его очень вежливо и даже собственноручно подал стакан водки.
   - Что же ты мало денег принес? - проговорил он, не считая пачку ассигнаций. - Такими пустяками не стоило тебя беспокоить...
   - Все, сколько есть, Поликарп Тарасыч...
   Конечно, и эти деньги постигла та же участь, как и добытые Савельем раньше. Потребованный в злобинский дом вторично, Мишка заперся: нет больше денег, и конец тому делу.
   - Что же я буду делать, дурак ты эдакий? - спрашивал Поликарп Тарасыч.
   - Не могу знать-с...
   - Ведь мне нужны деньги до зарезу, - понимаешь?
   - Попросите у Ардальона Павлыча: у них теперь большие тысячи.
   - Попроси-ка у него сам... Ну, все это вздор!..
   Поликарп Тарасыч прошелся по комнате несколько раз и, схватившись за голову, заговорил:
   - Несчастный я человек, Миша... И нет меня несчастнее во всем Загорье! Все меня считают за богатого: единственный злобинский наследник, женился на миллионщице, а я должен просить денег у халуя. Камень на шею да в воду - вот какая моя жизнь, Миша!
   - Што вы, Поликарп Тарасыч! Какие вы слова выговариваете?.. Просты вы очень, а тут лютый змей навязался...
   Пожалел верный раб Мишка миллионного наследника за его простоту и еще дал денег, но это уж было в последний раз: у самого Мишки ничего не оставалось.
   А Смагин продолжал все ездить в генеральский дом и теперь бывал часто у одной генеральши, если генерал куда-нибудь уезжал. Даже случалось как-то так, что Смагин точно знал, когда генерала нет дома. Впрочем, для проформы он всегда спрашивал в передней вытягивавшегося в струнку Мишку:
   - Генерал дома?
   - Никак нет-с, Ардальон Павлыч...
   - Гм... как же это так?.. - вслух раздумывал Смагин и потом решал: - Ну, доложи генеральше.
   Но Мишке и докладывать не приходилось, потому что Мотька уже выскакивала на верхнюю площадку лестницы и кричала:
   - Пожалуйте, Ардальон Павлыч... Ее превосходительство просили вас пожаловать к ним.
   Мотька точно знала из минуты в минуту, когда приедет Смагин, что, конечно, не ускользнуло от зоркого глаза Мишки. Что-то неспроста разгулялся ловкий барин... Конечно, Мотька знает все, да только из нее правды топором не вырубишь. О своих подозрениях Мишка, конечно, никому не сообщал, но по пути припомнил рассказ Сосунова, как он встретил генеральшу у ворожеи Секлетиньи. О чем было ворожить генеральше, да и не генеральское это дело разъезжать по ворожеям. Вообще Мишкин нос учуял что-то неладное, о чем он не смел даже догадываться...
   В злобинском доме Смагин держал себя с прежним гонором, и Тарас Ермилыч должен был все переносить. Что же, сам виноват, зачем тогда дураком убежал из павильона? Самодур-миллионер даже стеснялся заговаривать с Смагиным о генерале: просто как-то совестно было, а сам Смагин упорно молчал. Только раз он привез как-то лист и просил подписать какую-нибудь сумму на богоугодные заведения.
   - Да сколько угодно!.. - обрадовался Злобин.
   - Не сколько угодно, а сколько нужно. Если подпишете много, это выйдет вроде взятки, - поучал Смагин, - а это бестактно... Подписку собирает генеральша. Понимаете?
   - Ну, а как мое дело, Ардальон Павлыч?
   - Нужно подождать... Генеральша обещала похлопотать за вас, но ведь вы сами знаете, какой человек генерал. Устроится все помаленьку, только не нужно нахально лезть к нему на глаза.
   Эта благотворительная подписка повторялась несколько раз, но Злобин был рад угодить генеральше за ее хлопоты хоть этим. А результаты генеральского неблаговоления уже давали себя чувствовать; по крайней мере самому Тарасу Ермилычу казалось, что все смотрят на него уже иначе, чем раньше, и что на первый раз горноправленский секретарь Угрюмов совсем перестал бывать в злобинском доме, как корабельная крыса, почуявшая течь.
  
  

VII

  
   Выплаканные у Мишки деньги, конечно, не спасли Поликарпа Тарасыча и ушли по тому же адресу, как и добытые раньше. А игра шла все дальше, и Ардальон Павлыч записывал уже хозяйские проигрыши в кредит. Но и этому наступил конец. Раз вечером, прометав талию, Смагин отвел Поликарпа Тарасыча в сторону и заметил лаконически:
   - Так порядочные люди не делают, молодой человек...
   - Это насчет денег, Ардальон Павлыч? У меня ничего нет...
   - А вы знаете, молодой человек, как это называется?..
   Молодой человек молчал, уныло опустив голову. Смагин взял его своей железной рукой за плечо, встряхнул и с искаженным бешенством лицом прошептал:
   - Подлостью называется, щенок, а подлецов бьют...
   Результатом этой коротенькой домашней сцены было то, что подручный Савелий, несмотря на ночное время, полетел к старику Ожигову. Это была отчаянная попытка, но нужно же было хотя что-нибудь сделать...
   Старинный ожиговский дом засел на берегу р.Порожней, у самого выезда из города, где уже начинались салотопенные заимки. Каменный двухэтажный дом строился не зараз, а поэтому окна, выходившие на улицу, были неодинаковой величины и расположились на разной высоте. Злобин часто смеялся над стариком Ожиговым по этому случаю и называл его дом скворечницей. Старик прищуривал свои хитрые серые глазки и, собрав в горсточку свою редкую бородку клинышком, отвечал всегда одно и то же: "Вот помру, тогда наследнички выстроятся по-твоему, сватушко, а мне уж не к лицу... Не по бороде нам высокие-то хоромы, а кому надо, так не побрезгуют и моей избушкой!"
   Когда Савелий подошел к ожиговскому дому, на дворе завизжали блоки и раздался хриплый лай двух здоровенных киргизских волкодавов. Впрочем, во втором этаже в двух самых маленьких оконцах теплился слабый свет - значит, старик еще не спал. Савелий осторожно постучал в калитку и отошел. Когда вверху отворилась форточка, он по раскольничьему обычаю помолитвовался:
   - Господи Исусе Христе, помилуй нас...
   - Аминь... Кто крещеный без поры, без время?
   - Это я, Мирон Никитич, подручный Савелий... От Поликарпа Тарасыча послом пришел: дельце есть.
   - Ах, полуночники!.. - заворчала хозяйская голова и скрылась.
   Савелью пришлось подождать довольно долго, пока свет наверху исчез и послышался стук отворявшихся дверей. Старик с фонарем в руках шел на двор, потому что ключа от калитки в ночное время он не доверял никому.
   - Это ты, Савельюшко? - спросил он, не решаясь отворить калитку.
   - Я, Мирон Никитич... от Поликарпа Тарасыча.
   Щелкнул железный затвор, точно кто чавкнул железной челюстью, и калитка приотворилась вполовину, - старик навел свет фонаря на ночного гостя, чтобы окончательно убедиться в его подлинности. Попасть в ожиговский дом и днем было труднее, чем в острог, потому что никто не мог войти в него или выйти без ведома самого хозяина. От калитки проведен был в комнату Мирона Никитича шнурок, и он сам отворял и затворял ее. Редкие выходы самого хозяина сопровождались чисто тюремными предосторожностями, да и сам он походил не на хозяина, а на тюремщика.
   - Добрым людям спать не даете, - ворчал старик, запирая калитку тяжелым железным засовом. - Не стало вам дня-то, полуночники.
   - Не своей волей я пришел, Мирон Никитич.
   - Знаю, Савельюшко: не к тебе и слово молвится, а кто постарше тебя.
   Они подошли к ветхому деревянному крылечку с узкой деревянной лестницей наверх. Пропустив Савелья вперед, старик оглядел еще раз весь двор и с кряхтеньем начал подниматься за ним. Горькая была эта лесенка, и нуждавшиеся люди хорошо ее знали: редко спускались по ней с деньгами в руках. Сам Тарас Ермилыч хаживал по ней не один раз, - гордый был человек, но умел покориться. В низенькой темной передней Савелий остановился, пропустив хозяина вперед.
   - Я тебя по первоначалу-то и не узнал, Савельюшко, - каким-то дребезжащим голосом бормотал Мирон Никитич, еще раз направляя свет фонаря на своего ночного гостя. - Нет, не узнал, Савельюшко.
   По своему обыкновению, старик соврал - это была машинальная раскольничья ложь, ложь по привычке никогда не говорить правды. Костюм загорского миллионера состоял из одной ветхой ситцевой рубахи, прихваченной узеньким ремешком, и таковых же синих портов, - дома из экономии старик ходил босой. Маленькое сморщенное лицо глядело необыкновенно пристальными серыми глазками и постоянно улыбалось; песочного цвета редкие волосы на голове, подстриженные раскольничьей скобой, и такого же цвета редкая бородка клинышком совсем еще не были тронуты сединой, хотя Ожигов и был на целых десять лет старше свата Тараса Ермилыча. Крепкий был человек, хотя и выглядел сморчком.
   - Добро пожаловать, Савельюшко, - пригласил старик. - Заходи в горницу-то... Гость будешь, хоть и ночью пришел.
   Савелий вошел в горницу и, прежде чем поздороваться с хозяином, положил перед образом в переднем углу входный начал, а уже потом проговорил своим певучим голосом:
   - Здравствуйте, Мирон Никитич... Поликарп Тарасыч наказал кланяться.
   - Ну, садись, Савельюшко, - проговорил старик из фальшивой любезности. - В ногах правды нет...
   - Ничего, и постоять можем, Мирон Никитич... Не по чину нам рассаживаться-то.
   - Так, так... Правильные твои слова, Савельюшко. Што же, и постой... Твое дело молодое, а честь завсегда лучше бесчестья.
   Низенькая, давно штукатуренная комната, с маленькими оконцами, голыми стенами и некрашеным, покосившимся полом, всего меньше могла навести на мысль о миллионах. Меблировка состояла из жесткого диванчика у внутренней стены, старинного комода в углу, нескольких стульев и простого стола. Два сундука, окованных железом, дорожка домашней работы на полу и стеклянный шкафик с посудой дополняли обстановку. Приотворенная дверь вела в следующую комнату, убранную еще беднее - там стояла одна двуспальная кровать, и только. Старик жил в этих двух комнатах один-одинешенек, а другие горницы пустовали. Когда-то в доме жила большая семья, но старуха жена умерла, сыновья переженились и жили в отделе, дочери повыходили замуж, и дом замер постепенно, как замирает человек в прогрессивном параличе, когда постепенно отнимаются ноги, руки, язык и сердце. Последним живым человеком из ожиговского дома ушла Авдотья Мироновна, воспитанная по-монашески, и старик остался в своем доме, как последний гнилой зуб во рту.
   Заложив руки за спину, Савелий несколько времени переминался с ноги на ногу, не зная, с чего ловчее начать. Ожигов сел на стул, уперся по-старчески руками о колени и, склонив голову немного набок, приготовился слушать. Когда Савелий начал свой рассказ, старик сосал бескровные сухие губы и в такт рассказа покачивал головой.
   - Так, так, Савельюшко... - проговорил он, когда подручный кончал свою тяжелую исповедь. - А сколько денег нужно дорогому зятюшке?
   - Без десяти тысяч не велел и на глаза показываться...
   Старик вскочил, посмотрел на Савелия, как на сумасшедшего, и громко расхохотался.
   - Десять тысяч?.. Да я сроду и не видывал таких денег. Нашли тоже у кого просить денег: у бедного старика. Пусть Поликарп Тарасыч просит у отца, ежели уж такая нужда приспичила, у свата шальных денег много.
   - Вы знаете, какой карахтер у Тараса Ермилыча? - объяснял Савелий, не меняя позы. - Они могут даже и совсем изуродовать человека, ежели в азарт придут...
   - А мне какое до этого дело? Куда деньги Поликарпу Тарасычу да еще в ночное время? Деньги, как курицы, на свету засыпают... Да. Так и скажи своему Поликарпу Тарасычу... Знаю я, куда ему деньга нужны. Все знаю...
   - Он заплатит, Мирон Никитич, только вот сейчас зарез...
   - Чужие слова говоришь, миленький... У вас там дым коромыслом идет, а я буду деньги платить?.. Знаю, все знаю... И Тарасу Ермилычу тоже скажи, чтобы перестал дурить. Наслушили всю округу... Очень уж расширился Тарас-то Ермилыч. Так ему и скажи, а теперь ступай с богом: за Поликарпа Тарасыча я не плательщик...
   Отвесив глубокий поклон, Савелий направился к двери, но старик остановил его.
   - Мишку-то генеральского видел? - спросил он. - Был он как-то у меня, горюн... Плохое его дело, да и нам от этого не легче, Савельюшко. Приступу теперь не стало к генералу... Сердитует он на Тараса-то Ермилыча? Сам виноват сватушко: карахтер свой уж очень уважает. Ну, прощай...
   От самых дверей Савелий еще два раза вернулся - это была уж такая привычка у Мирона Никитича.
   - Караван-то, Савельюшко, уплыл от нас... - говорил он. - Мишкино дело, что он Сосунову достался. Не к рукам, Савельюшко, а дельце тепленькое... Голенькие денежки на караване-то.
   Самое главное старик всегда приберегал к концу. Савелий знал эту повадку и не удивился, когда Мирон Никитич догнал его с фонарем уже на лестнице.
   - Савельюшко, што у вас мутит всем этот барин вот, ну, как его там звать-то?
   - Ардальон Павлыч Смагин...
   - Вот он самый... Слышал я о нем достаточно. Напрасно ему вверился Тарас Ермилыч да еще в дом к себе взял: чужой человек хуже ворога. И Поликарпа-то Тарасыча окружил этот Смагин... Все знаю, миленький. Так и Поликарпу Тарасычу скажи: наказывал, мол, тебе богоданный твой батюшка... Скажешь?
   - Скажу, Мирон Никитич.
   - А денег у меня таких нет, да и в заводе не бывало, Савельюшко. Только всего и осталось, штобы похоронить чем было... Смертное для себя берегу.
   Когда Савелий вернулся в злобинский дом, Поликарп Тарасыч встретил его с веселым лицом и даже пошутил:
   - Небось с одной молитвой воротился от тестюшки?
   - Отказали, Мирон Никитич...
   - Ну, и плевать мне... На всех плевать!
   Такой неожиданный оборот дела немало удивил Савелья. Смагин тоже улыбался и только усы покручивал. Ну, что же, устроились между собой - и любезное дело. Меньше хлопот!
   Когда Савелий отправился к себе в каморку, его догнал молодец и объявил, что генеральский Мишка дожидает в кухне уже два часа и уходить не хочет.
   "Верно, за своими деньгами приволокся? - подумал Савелий. - Тоже и нашел время..."
   Он послал за Мишкой, чтобы шел к нему в комнату. Мишка явился, поздоровался, присел к столу и осторожно огляделся.
   - С секретом пришел? - спросил Савелий, недовольный этим несвоевременным визитом.
   - Есть и секрет, Савелий Гаврилыч, - шепотом объяснил Мишка, продолжая оглядываться. - Такой секрет, такой секрет... Стою я даве у себя в передней, а Мотька бежит мимо. Ну, пробежала халда-халдой да бумажку и обронила. Поднял я ее и припрятал... А на бумажке написано, только прочитать не умею, потому как безграмотный человек. Улучил я минутку и сейчас, например, к Сосунову, а Сосунов и прочитал: от генеральши от моей записка к вашему Ардальону Павлычу насчет любовного дела. Вот какая причина, милый ты человек!
   - А с тобой бумажка?
   Мишка достал из-за пазухи скомканный листочек почтовой розовой бумажки и передал Савелью.
   - "Ми-лый, при-хо-ди вечером... Све-ча пок-кажет... - разбирал Савелий вслух. - Пе-ту-ха не... не будет". И все тут? Ну, это, брат, ничего еще не значит: неизвестно, к кому, и неизвестно, от кого.
   - Говорят тебе: от генеральши!..
   - Да ведь не подписано письмо-то?..
   - Ах, какой ты непонятный!.. Уж говорю, что от самой генеральши. Я уж давно примечаю за ней, что дело неладно. Зачастил к нам Ардальон-то Павлыч и все норовит так, когда генерала дома нет. А откуда ему знать это самое дело, ежели сама генеральша, например, не подражает Ардальону Павлычу? Весьма это заметно, Савелий Гаврилыч, когда человек немного в разуме своем помутился... Ловка генеральша, нечего сказать, а оно все-таки заметно. Да...
   - Ну, заметно, а нам-то с тобой какое горе от этого сталось?
   - Эх ты, малиновая голова! Да ежели бы, напримерно, уследить генеральшу да подвести генерала: обоим крышка - и моей генеральше и твоему Ардальону Павлычу. Понял?
   - А ведь ты правильно, Михайло Потапыч... Мне-то по первоначалу и невдомек, куда ты речь ведешь, а теперь я расчухал. Уж чего бы отличнее, когда этакого медведя натравить на них...
   - Он бы их распатронил, генерал, значит... Только и генеральша увертлива... Все бабы на это ловки: у них, как у мышей - вход в нору один, а выходов десять. Ну, генеральша чистенько дело ведет, - комар носу не подточит...
   - Как же мы ее добывать будем, Михайло Потапыч?
   Прежде чем ответить, Мишка еще раз огляделся и даже сходил и попробовал, плотно ли приперта дверь.
   - Вот што, Савелий Гаврилыч, - начал он с особенной торжественностью, - долго я думал об этом. День и ночь думал, ну, и придумал... Залобуем и генеральшу и Смагина: как пить дадим. Только все это уж, как ты захочешь: все от тебя...
   - От меня? Из спины ремень вырезай хоть сейчас, только бы Ардальона Павлыча сплавить... Солон мне он пришелся. Тарас Ермилыч и глядеть на меня не хочет...
   - И без ремня дело обойдется, ежели с умом. Ты только слушай, Савелий Гаврилыч...
   Мишка еще раз оглянулся и продолжал уже шепотом:
   - Изловить мне генеральшу самому невозможно... Она вверху, а я туда доступа не имею. Все, значит, дело в этой самой Мотьке... Может, помнишь: увертливая такая девка.
   - Помню... ну?
   - Не понимаешь?
   - Ровно ничего не понимаю, хоть убей.
   - Ты еще тогда с ней как-то игру заигрывал, а она тебя обругала. Да... А потом пытала меня: женатый ты человек или нет? Известно, баба, все им надо знать. А я заприметил, што она и сама на тебя глаза таращит: когда ты придешь - она уж бесом по лестнице вертится. Вот ежели бы ты эту самую Мотьку приспособил, а потом бы через нее все и вызнал, а потом того, мы бы и накрыли генеральшу...
   - Как будто зазорно, Михайло Потапыч... В переделах бывал, а такими делами не случалось заниматься.
   - Да тебя-то убудет, што ли?
   - Говорю: претит... Конешно, Мотька - ухо девка, и побаловаться даже любопытно, только все-таки зазорно.
   - Ну, как знаешь, Савелий Гаврилыч... Мое дело сказать, а там уж сам догадаешься. А Мотька все знает и все тебе обскажет, ежели ты ее в оглобли заведешь... Бабы на это просты.
   Как ни уговаривал Мишка, но Савелий уперся и ни за что не соглашался на его план. На этом и разошлись...
  
  

VIII

  
   Может быть, коварство верного раба Мишки так и осталось бы в области предположений, но ему помог сам Ардальон Павлыч. Барин зазнался и при посторонних посмеялся над Савелием, рассказал все тот же несчастный анекдот о свечке с продолжением. Подручный побелел от бешенства, когда все хохотали, и сказал про себя только одну фразу:
   - Погоди, собака, утру я тебе нос...
   Савелий в тот же день отправился в генеральский дом и отдал себя в полное распоряжение верного раба Мишки.
   - Так-то лучше будет, милаш, - похвалил Мишка, - твоя-то невелика работа, а каково мне потом достанется... А дельце наше верное: все знаки есть. Устигнем генеральшу, Савельюшко...
   На этот разговор Мотька, конечно, не преминула выбежать. Свесившись, по обыкновению, через перила, она крикнула сверху:
   - Тише вы, черти!.. Еще генеральшу разбудите.
   - Што больно строга? - ответил снизу Савелий.
   - Вся тут: уж какая есть.
   - Не пугай, Мотя... Еще ночью померещится, в добрый час молвить.
   - Тьфу! кержак немаканый...
   Этой коротенькой сценой началась правильная осада засевшего наверху неприятеля. Через Мишку Савелий узнал весь порядок генеральского дня, а главным образом, когда Мотька бывает свободной. Таких минут, когда Мотька могла "удосужиться", было, правда, немного, и их приходилось ловить. Верный раб Мишка в эти редкие минуты с ловкостью заговорщика умел куда-нибудь скрыться, а Мотька сверху спускалась в нижнюю переднюю, чтобы позубоскалить с красивым кержаком. Дело пошло быстро вперед, так что, если Савелий не показывался дня два, Мотька начинала сама приставать к Мишке с расспросами.
   - Отвяжись, худая жисть! - притворно ругался Мишка. - Я вот ужо доложу генеральше, так будет тебе от нее два неполных. Не девичье это дело на чужих мужиков глаза пялить. Надо и стыд знать...
   - Ах ты, татарская харя!.. Я вот тебе "доложу"... Забыл генеральскую-то нагайку?
   Мотька хоть и ругалась с Мишкой, но это было только одной формой и делалось для видимости. В сущности Мотька сразу отмякла и больше не подводила Мишку под генеральскую грозу, а даже предупреждала, когда генеральша "в нервах". Мишка вел свою политику и не показывал вида, что замечает что-нибудь Савелий настолько увлекся начатой игрой, что уже начал стесняться Мишки и больше отмалчивался, когда тот что-нибудь расспрашивал.
   - Ты ее из дому-то вымани поскорее, - учил Мишка. - А там уж вся твоя будет... Известно, дура баба!.. Сразу отмякла... Как ты придешь, так у ней уж весь дух подпирает.
   - Не совсем ладное мы затеяли, Михайло Потапыч... - вздыхал Савелий, крутя головой. - Тоже и на нас крест есть.
   - Разговаривай... Эх ты, Савелий! Баба ты, вот што я тебе скажу... Уйдет, видно, от нас Ардальон Павлыч!..
   Пока Савелий не делал попытки окончательно овладеть Мотькой, ограничиваясь лясами в передней и обменом довольно увесистых любезностей - то Мотька огреет его всей пятерней, то он. Мотьку смажет во всю спину, так что у ней дух займется. Она сама сильно сторожилась раскольника-подручного, потому что была православной.
   Развязку подвинуло известие, принесенное Савелием в генеральский дом: Смагин выиграл в карты у Поликарпа Тарасыча железный караван, стоявший в Лаишеве.
   - Как караван? - изумился Мишка.
   - А так... Поликарп-то Тарасыч гонял-гонял меня за деньгами: у всех забрали, где только могли. Ну, а ему все мало... Принесешь утром, а вечером они в кармане у Ардальона Павлыча. Под конец того дело пришло к тому, што и занимать не у кого стало. Толкнулся я к Мирону Никитичу...
   - Крышка?
   - Обыкновенно... Прихожу я к Поликарпу Тарасычу не солоно хлебавши, а он веселый такой, и Ардальон Павлыч тоже, - значит, сладились промежду себя. Ну, думаю, и отлично, коли сладились, а наше дело маленькое, подневольное. Я так про себя положил, што али тятенька Тарас Ермилыч расступился, али Ардальон Павлыч на бумажке записал Поликарпа-то Тарасыча... Все единственно для нас. Хорошо... Только Ардальон Павлыч все играет, а Поликарп Тарасыч все проигрывает, и счет у них идет на тысячи. Начал я разузнавать, как и што, и вызнал. Когда Поликарп-то Тарасыч женился на Авдотье Мироновне, так Тарас Ермилыч железные-то заводы на его имя переписал, штобы свой форц оказать перед Мироном Никитичем. Ну, ежели заводы Поликарпа Тарасыча, значит и железо его... Он и бахнул весь караван Ардальону Павлычу, а в караване, легкое место сказать, четыреста тысяч пудов железа. Это как, по-твоему? Тарас-то Ермилыч покедова сном дела ничего не знает...
   Верный раб Мишка был совершенно ошеломлен этим известием, точно Савелий ударил его по голове обухом.
   - Невозможно... - проговорил он после некоторого размышления. - Тарас-то Ермилыч, как дохлую кошку, разорвет Поликарпа, когда узнает все...
   - И разорвет, а Поликарпу все равно не сносить головы.
   - Ах, какое дело, какое дело! - бормотал Мишка, качая головой. - Вот не было печали, так черти накачали... Да верно ли ты вызнал-то, Савельюшко?
   - Да уж вернее смерти... Дока на все Ардальон Павлыч и правильный документ с Поликарпа взял.
   Это сочувствие и горестное изумление Мишки Савелий объяснил страхом за выданные Поликарпу Тарасычу деньги и постарался его успокоить: единственный наследник Поликарп Тарасыч и не будет рук марать о такие пустяки, когда целого каравана не пожалел. В случае чего и Тарас Ермилыч заплатит, чтобы не пущать сраму на свой дом.
   - Да не об этом я, Савельюшко, - упавшим голосом перебил его Мишка. - Совсем не об этом... Оставит нас Ардальон Павлыч с носом на другой статье: живой из рук уйдет, как живые налимы из пирога в печи вылезают!
   - Это в каких смыслах?
   - А в таких!.. Раскинь-ка умом-то, што теперь осталось выигрывать с Поликарпа, - жена да рубаха, только и всего материалу. Ну, Ардальон Павлыч обязательно задаст стрекача, а мы при генеральше своей и останемся.
   - А ведь это точно, Михайло Потапыч, - удивлялся Савелий собственной недогадливости, - ловить его надо, пса...
   - Я тебе говорю... А ты валандаешься с Мотькой задарма и только бобы разводишь. Говорю: уйдет Ардальон Павлыч, коли мы его не накроем. Ждать, што ли, когда Тарас Ермилыч все узнает? Будет, насосался...
   Чтобы поскорее "сострунить" Мотьку, заговорщики придумали устроить притворную ссору и этим устранить возможность свиданий в генеральском доме. Прежде всего верный раб Мишка накинулся на Мотьку:
   - Эй ты, чужая ужна, што больно перья-то распустила?.. Мне житья не стало от твоих-то хахалей!.. Штобы и духу ихнего не было, а то прямо пойду к генералу и паду в ноги: "Расказните, ваше высокопревосходительство, а подобных безобразиев в вашем собственном доме не могу допустить". Слышала?
   - Миша, голубчик, да в уме ли ты? - уговаривала напугавшаяся Мотька. - Да с чего ты разъершился-то?
   - А ты у меня поговори еще!.. Я тебе покажу феферу...
   Как Мотька ни упрашивала, Мишка остался непреклонен, точно бес на нем поехал. В первый же раз, как только пришел Савелий, верный раб Мишка привязался к нему.
   - Да ты што это повадился к нам, немаканое рыло?
   - Михайло Потапыч, да вы только выслушайте...
   - Было бы кого слушать?.. Мораль по всему городу пущаешь... Подумал бы, куда с рылом-то своим лезешь?.. а?..
   - А вы не очень, Михайло Потапыч... Мы и сами сдачи сдадим, коли к нам в дом придете.
   - Мне? сдачи?.. Да я...
   Дальше расстервенившийся верный раб схватил Савелия и вытолкал его на улицу. Мотька слышала всю эту сцену, спрятавшись наверху лестницы, и горько плакала. А Савелий поднял с земли упавший картуз, погрозил Мишке в окно кулаком и отправился к себе домой, - только его Мотька и видела.
   Вечером этого же дня Мишка сидел в каморке Савелия и весело бахвалился.
   - Што, ловко я тебя саданул, Савельюшко?
   - Ничего-таки... Знакомому черту тебя подарить, так, пожалуй, и назад отдаст.
   - А Мотька-то ревела-ревела... И глаза у ней опухли. Только бы нам ее из дому выманить... Так я говорю? Ты этак вечерком около дома-то по тротувару разика два пройдись, а Мотька уж сама вывернется за ворота. Смотри, улетит наш Ардальон Павлыч.
   Затеянная комедия была разыграна до конца, как по нотам. Савелий не показывался в генеральский дом целую неделю, а потом послал Мишке верного человека, чтобы поскорее завернул в злобинский дом. Когда Мишка пришел, Савелий даже не взглянул на него, как виноватый, а только проговорил:
   - Через три дни генерал поедет по заводам и тебя возьмет с собой, а генеральша поставит на окно в гостиной свечку... Это у них знак такой. С террасы есть ход в сад, вот по этому ходу Ардальон Павлыч и похаживает к генеральше, когда генерала дома нет.
   - Н-но-о?.. А ведь и точно, Савельюшко: есть такой ход. Верное твое слово...
   - У них уж давно такие ненадобные дела, а генеральша нисколько не боится. Ардальон Павлыч сказал Мотьке, што убьет ее, ежели язык развяжет...
   - Дела! В лучшем виде, Савельюшко...
   - Мое дело сделано, а теперь уж ты приструнивай генеральшу, как знаешь.
   - Ох, уж и не говори лучше: пришел мой смертный час!.. - вздохнул Мишка. - Разразит меня генерал по первому слову, уж это я вполне чувствую.
   Савелий глухо молчал и все отвертывался от Мишки: его заедала мысль, из-за чего он сделался предателем. Совестно было своего же сообщника, а уж про других людей и говорить нечего... И Мишку сейчас Савелий ненавидел, как змея-искусителя. Но когда Мишка стал прощаться с ним, точно собрался умирать, Савелий поотмяк.
   - Ничего, Михайло Потапыч, не сумлевайся очень-то: бог не без милости, казак не без счастья. Пронесет и нашу тучу мороком...
   - Не знаю, останусь жив, не знаю - нет... - уныло повторял Мишка. - На медведя, кажется, легче бы идти. Ну, чего господь пошлет... Прощай, Савельюшко, не поминай лихом!
   Прежде чем объявиться генералу, Мишка отправился в церковь и отслужил молебен Ивану-Воину и все время молился на коленях.
   Выждав время, когда генеральша уехала из дому куда-то в гости, а Мотька улизнула к Савелию, Мишка смело заявился прямо в кабинет к генералу. Эта смелость удивила генерала. Он сидел на диване в персидском халате и с трубкой в руках читал "Сын отечества". Мишка только покосился на длинный черешневый чубук, но возвращаться было уже поздно.
   - Чего тебе? - сурово спросил генерал, на мгновение исчезая в облаке табачного дыма.
   Мишка перекрестился и бухнул прямо в ноги генералу.
   - Ну? - коротко спросил генерал, сурово глядя на валявшегося в прахе верного раба.
   Путаясь и перебивая свои собственные слова. Мишка начал свой донос, но генерал побледнел при первом же упоминовении полненькой генеральши.
   - Что-о?!. - грянул он, и черешневый чубук засвистел в воздухе. - Да как ты смеешь, рракалллия?! Меррзавец...
   Бой на этот раз был непродолжителен: и чубук сломался, и генерал задохся от волнения. Верный раб Мишка ползал у его ног и повторял одно:
   - Икону сниму, ваше превосходительство... с места мне не сойти, ежели я хоть единым словом совру... Не таковское дело, штобы облыжные слова говорить. Завсегда как свеча горел перед вашим превосходительством...
   Генерал был страшен. Недавняя бледность на лице сменилась багровыми пятнами, руки судорожно сжимались, глаза смотрели на Мишку с таким выражением

Другие авторы
  • Доппельмейер Юлия Васильевна
  • Браудо Евгений Максимович
  • Лукин Владимир Игнатьевич
  • Бахтурин Константин Александрович
  • Юрьев Сергей Андреевич
  • Майков Василий Иванович
  • Зорич А.
  • Тихомиров В. А.
  • Якубович Петр Филиппович
  • Перцов Петр Петрович
  • Другие произведения
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич - Иванчин-Писарев Н. Д.: Биографическая справка
  • Козлов Иван Иванович - И.И. Козлов. Из Вордсворта
  • Стерн Лоренс - А.Елистратова. Лоренс Стерн
  • Вельтман Александр Фомич - Райна, королевна Болгарская
  • Розанов Василий Васильевич - Вековые причины пьянства
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Рецензии (на произведения И. Анненского)
  • Гончаров Иван Александрович - Л. И. Фрегат Паллада. Очерки путешествия Ивана Гончарова, в двух томах. Издание А. И. Глазунова
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Этнологическая экскурсия в Йохор
  • Кукольник Нестор Васильевич - Леночка, или Новый, 1746 год
  • Чехов Антон Павлович - Толстый и тонкий
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 219 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа