Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Загадочный человек, Страница 2

Лесков Николай Семенович - Загадочный человек


1 2 3 4 5 6

овником Ничипоренко, сколько известно, была первым действительным "предприятием", совершенным лет за пять до того, как начали ни на что не похоже описывать подобные предприятия в вялых и неинтересных повестях и романах.
  Едучи с недалеким, болезненным, чахлым и до противности неопрятным чиновником Ничипоренко, Бенни немного нужно было, чтобы разгадать своего ментора. До Твери Бенни уже составил себе ясное понятие, что спутник его крайняя ограниченность и несет белиберду. Остановившись по дороге в Твери, где им следовало сесть на пароход, они уже немножко поссорились. В маленьком трактирчике, где они пристали, Ничипоренко, строго взыскивая с трактирного мальчика за какую-то неисправность, толкнул его и обругал словом, которое Бенни понимал и которого не мог слышать.
  Бенни показалось ужасным такое обращение со стороны человека, который ехал "сходиться с народом", и у них произошла сцена. Бенни настоятельно потребовал, чтобы Ничипоренко или тотчас же извинился перед трактирным мальчиком и дал слово, что вперед подобного обращения ни с кем из простолюдинов в присутствии Бенни не допустит, или оставил бы его, Бенни, одного и ехал, куда ему угодно.
  Бенни поставил Ничипоренко свои условия с такою решимостью, что тот сразу увидел себя в совершенной необходимости на которое-нибудь из них решиться. Ехать назад одному, ничего не сделавши для "предприятия" и притом не имея что и рассказать о том, за что он прогнан, Ничипоренко находил невозможным, и он извинился перед мальчишкою и дал Бенни требуемое этим последним слово воздержаться вперед и от драчливости и от брани.
  За сим эмиссары снова поехали далее уже не по сухому пути, а по Волге.
  Ничипоренко, кажется, вовсе не понимал всего значения сделанной им уступки требованиям Бенни: он не предвидел, что после нее он уже не может иметь никакой менторской власти над своим возмутившимся Телемаком и что он из руководителя и наставника вдруг, ничего не видя, сошел на позицию школяра, которого дерут за уши.

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

  В Нижний Новгород у Бенни и Ничипоренко было (от П. И. Мельникова) письмо в один хороший семейный дом, хотя и не имевший никаких прямых связей с предприимчивою партиею, но весьма интересный для знакомства. Хозяин, этого дома был молодой человек, чиновник с родовыми связями и хорошо открытой карьерой. В то время этот господин всего года три как был женат на молодой девушке, тоже из очень хорошего семейства. Молодые хозяева приняли рекомендованных им из Петербурга гостей дружественно и радушно, - сделали для них обед и пригласили к этому обеду нескольких своих знакомых, мужчин и дам. Ничипоренко уже успел шепнуть всем по секрету, что сопровождаемый им человек, Артур Бенни, есть "герценовсиий эмиссар", с которым они едут "делать предприятие", и все, кому это было сказано, разумеется, спешили, как на чудо, досмотреть на герценовского эмиссара. Ничипоренко, показывая Бенни любопытным нижегородцам, был, однако, не совсем доволен: он находил, что его эмиссар не так себя держит, как бы следовало, что он "сентиментальничает", что это в нем отзывается английская рутина и что он, Ничипоренко, должен показать Бенни, как следует вести себя с провинциалами для того, чтобы производить на них надлежащее впечатление. Ничипоренко приготовился блеснуть своим вольномыслием перед собравшимся к обеду провинциальным обществом. За обедом к этому представился и удобный случай. Дамы, беседуя с Бенни (которого дамы и полицейские всегда неотразимо принимали за настоящего англичанина), говорили комплименты английским нравам и хвалили чистоту идей, проводимых в большинстве английских романов.
  - Там никогда не позволяют себе издеваться над семейными привязанностями и над браком, - сказала одна дама.
  - Это совершенно справедливо, - отвечал Бенни, - хотя брак уважается повсюду, но в Англии особенно крепки и семейные связи и семейные предания.
  Ничипоренко нашел этот момент отменно удобным, чтобы зараз и проучить Бенни, "чтобы он не подличал", и в то же время показать, как людям их звания следует направлять в обществе такие разговоры. Со всем свойственным ему петербургским вольномыслием того простодушного времени Ничипоренко объявил во всеуслышание, что брак совсем не пользуется повсеместным уважением и что у нас, у первых, есть раскольники, которые не признают брака, ибо брак есть - просто вредная глупость.
  Имея в виду, что такое суровое осуждение брака было произнесено в присутствии замужней хозяйки и многих присутствовавших здесь замужних дам, некоторая почтенная пожилая дама, родственница хозяев, заметила Ничипоренко, что ему так при семейных людях рассуждать не годится, что она и сама венчалась и дочерей замуж выдавала, но никакой вредной глупости в этом не видит.
  - Да кто же видит свои глупости! - отвечал развязный Ничипоренко.
  - Хотела бы вам, батюшка, отвечать, что, слушая вас, я готова поверить, что действительно бывают люди, неспособные видеть свои глупости; но скажу вам только, что вы большой невежа.
  - А вы меня небось этим хотите сконфузить? - отвечал, рассмеявшись, Ничипоренко и, махнув рукою, добавил: - Нам мало дела до того, что о нас думает подгнивающее поколение! А что касается до ваших дочерей, которых вы выдали замуж, так мы еще не знаем, чем это окончится? Если спросить женщин по совести, то каждая из них предпочитает временные свободные отношения вековечным брачным.
  - Вы должны выйти вон! Сейчас вон! - вскрикнула, вся побагровев, старушка и, быстро отодвинув свое кресло, встала из-за стола.
  Обед и дальнейшее гостевание в этом доме были расстроены самым неожиданным и самым печальным образом; а вместе с тем печальная история эта должна была отразиться и на самом предприятии. Эмиссары рассчитывали получить в этом нижегородском доме рекомендательные письма в Казань, в Астрахань и в Саратов, и им уже были и обещаны эти рекомендации; но как же после этого, устроенного Ничипоренком, скандала заикаться напоминать об этом обещании?
  Ничипоренко еще уверял опечаленного Бенни, что это не значит ничего, что у нас, в России, теперь молодые за старых не стоят; но Бенни считал дело проигранным и ни за что не согласился просить писем.
  - Мало того, что их нельзя просить, но если бы мне их и дали, то я их теперь не возьму, - решил он Ничипоренке.
  Ничипоренко только пожал плечами и отвечал:
  - Ну, этак, батюшка мой, с такими тонкостями вы в России ничего не сделаете.
  Бенни ему не отвечал.
  Агитаторы оба взаимно были друг другом недовольны, и оба были не в духе. Для первого шага у них уже было довольно неудач. Ничипоренко, однако, первый нашелся, как ему выйти из такого неприятного положения. Сидя после этого обеда в трактирном нумере у окна, в которое ярко светило спускавшееся к закату солнце и в которое врывался шум и гром с заречья, где кипела ярмарка, Ничипоренко несколько раз озирался на своего унылого и поникшего головою партнера и, наконец, сказал; - Да бросьте вы, Бенни, об этом думать! Эка, черт возьми, невидаль какая, что старая барыня рассердилась! Нам не они нужны - нам народ нужен.
  Бенни приподнял голову и взглянул на своего спутника остолбенелыми глазами.
  Большие, черные как уголь глаза Бенни при всяком грубом и неделикатном поступке имели странную способность останавливаться, и тогда стоило большого труда, чтобы его в такое время снова докликаться и заставить перевести свой взгляд на другой предмет. Позже это знали очень многие; но Ничипоренко не был предупрежден о таких столбняковых припадках Бенни и очень испугался. Он облил Бенни водою и послал за доктором. Пришедший доктор велел пустить Бенни кровь, но пока отыскали фельдшера, который должен был открыть жилу, больной пришел в себя. Ничипоренко был несказанно этим обрадован: он вертелся около Бенни, юлил и булькотал своим неприятным голосом:
  - Нам нужен народ! Не они, а народ. Я положительно говорю, что нам нужен народ!
  Расстроенный Бенни повторял за ним: "народ".
  - Именно народ! - подхватил Ничипоренко. - И мы должны идти к народу, и мы должны сойтись с ним. Бенни смотрел на него молча.
  - Чего вы смотрите? Пойдемте! - заговорил вдруг, оживляясь, Ничипоренко. - Я вам ручаюсь, что вы в народе увидите совсем другое, чем там. Берите скорее шапку и идем.
  Бенни взял шапку, и они пошли.

    ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

  Ментор вел своего Телемака на ярмарку, которая волновалась и шумела, вся озаренная красным закатом.
  Они шли сходиться с народом.
  Ничипоренко опять впал в свою роль руководителя и хотел показать Бенни, как должно сходиться с русским народом; но только, на свое несчастие, он в это время спохватился, что он и сам не знает, как за это взяться. Правда, он слыхал, как Павел Якушкин разговаривает с прислугою, и знал он, что уж Павел Якушкин, всеми признано, настоящий мужик, но опять он никак не мог припомнить ни одной из якушкинских речей; да и все ему мерещился ямщик, который однажды сказал Якушкину:
  - А зачем же на табе очки? Коли ты мужик, табе очки ненадобе. Нешто мужики очки-то носят?
  Ничипоренко поскорее схватил с себя синие консервы, которые надел в дорогу для придания большей серьезности своему лицу, и едва он снял очки, как его простым, не заслоненным стеклами глазам представился небольшой чистенький домик с дверями, украшенными изображением чайника, графина, рюмок и чайных чашек. Вверху над карнизом домика была вывеска: "Белая харчевня".
  В эту же минуту Ничипоренко почувствовал, что Бенни вздрогнул всем телом и остановился.
  - Чего вы? - спросил его Ничипоренко.
  Бенни ничего не отвечал, но зорко, не сводя глаз, смотрел на обогнавших их трех купцов, которые шли, жарко между собою разговаривая и перекидывая друг другу с рук на руки какой-то образчик.
  Один из этих купцов, кричавший громко: "некогда! некогда!", был тот самый сибирский революционер, который сманил Бенни из Лондона и сказал ему в Берлине: "ступай, немчик, назад". Вся эта история теперь проснулась в памяти Бенни, и ему стало и еще тяжелее и еще досаднее.
  - И ему теперь некогда! думал я с завистью, - рассказывал Бенни. - Он, сыгравший со мною такую комедию, так счастлив, что ему некогда, что его день, час, минута все разобраны, а я все слоняюсь без дела, без толка, без знания - что делать, за что приняться? Он проходит теперь мимо меня, вовсе меня не замечая... Не заметил он меня, или он меня побоялся?
  Но прежде чем Бенни успел решить себе этот вопрос, купец, поворачивая в следующий переулок, вдруг быстро оборотился назад, погрозил Бенни в воздухе кулаком и скрылся.
  В раскрытые окна "Белой харчевни" неслись стук ножей, звон чашек, рюмок и тарелок, говор, шум и крик большой толпы и нескладные звуки русской пьяной, омерзительной песни. Бенни опомнился и, указывая на харчевню, с гадливостью спросил: что это? Ничипоренко захохотал.
  - Чего вы! - заговорил он. - Испугался!.. Небось невесть что подумал, а это просто народ.
  - Но тут драка, что ли?
  - Какая драка, - просто русский народ! Пойдемте.
  Они вошли в харчевню.

    ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

  Оба агитатора были одеты довольно оригинально: на Ничипоренке был длинный коричневый пальмерстон и островерхая гарибальдийская шляпа, в которой длинный и нескладный Ничипоренко с его плачевною физиономиею был похож на факельщика, но такими шляпами тогда щеголяли в Петербурге, - а на Бенни был гуттаперчевый мекинтош и форменная английская фуражка с красным. околышем, на котором посередине, над козырьком, красовался довольно большой, шитый золотом вензель королевы Виктории R. V. (Regina Victoria). В руке Бенни держал дорогой шелковый зонтик, который привез с собою из Англии и с которым никогда не расставался. В этом стройном уборе они и предъявились впервые народу.
  Взойдя в харчевню и отыскав свободное место, Ничипоренко спросил себе у полового чаю и газету.
  Половой подал им чай и "Ярмарочные известия". Газета эта ни Бенни, ни Ничипоренко не интересовала, а других газет в "Белой харчевне" не было.
  За недостатком в литературе надо было прямо начинать "сходиться с народом".
  Ничипоренко все озирался и выбирал, с кем бы ему как-нибудь заговорить? Но посетители харчевни - кто пил, кто ел, кто пел, кто шепотом сговаривался и торговался, не обращая никакого внимания на наших предпринимателей.
  Среди шума, гвалта и толкотни в толпе мелькала маленькая седая голова крохотного старичка, который плавал по зале, как легкий поплавок среди тяжелых листов водяного папоротника. Он на секунду приостанавливался у какой-нибудь кучки и опять плыл далее и так обтекал залу.
  - Видите, какая сила, - говорил Ничипоренко, кивая головою на народ. - Какова громадища, и ведь бесстыжая - все под себя захватит, исковеркает и перемелет, только сумейте заговорить с ним их языком.
  - Симеону Богоприимцу и Анне Пророчице на возобновление храма божия будьте укладчики! - тихо и молитвенно пропел над ним в эту минуту подплывший к ним седой старичок в сереньком шерстяном холодайчике, с книжечкою в чехле, с позументным крестом.
  Ничипоренко взглянул на старичка и сказал:
  - Проходи, дед, проходи: у нас деньги трудовые, мы на пустяки их не жертвуем.
  Старичок поклонился, пропел:
  - Дай вам бог доброе здоровье, родителям царство небесное, - и поплыл далее.
  - Когда? как церковь-то сгорела? - слышал Бенни, как начал расспрашивать один из соседей подошедшего к нему сборщика.
  - На семик, на самый семик, молоньей сожгло. Старичок еще поклонился и добавил:
  - Жертвуй Симеону и Анне за свое спасение.
  Мещанин вынул пятак, положил его на книжку и перекрестился.
  Старик ответил ему тем же, как отвечал Ничипоренке, - ни более ни менее как то же: "Дай бог тебе доброе здоровье, родителям царство небесное".
  Старичок уже стоял перед третьим столиком, за которым веселая компания тянула пиво и орала песни.
  - Что? - крикнул пьяный парень, обводя старика посоловевшими глазами. - А! собираешь на церковное построение, на кабашное разорение, - это праведно! Жертвуй, ребята, живее! - продолжал парень и сам достал из лежавшего перед ним картуза бумажный платок, зацепил из него несколько медных копеек, бросил их старику на книжку и произнес:
  - Будь она проклята, эта питра, - унеси их скорее, божий старичок.
  Бенни встал, догнал старичка и положил ему на книжку рублевый билет.
  Старик-сборщик, не выходя ни на секунду из своего спокойного состояния, отдал Бенни свой поклон и протянул ему то же: "Дай бог тебе доброе здоровье, родителям царство небесное".
  Но пьяный парень не был так равнодушен к пожертвованию Бенни: он тотчас же привскочил со стула и воскликнул:
  - Вот графчик-молодец!
  Парень быстро тронулся с места, шатаясь на ногах, подошел к Бенни и сказал:
  - Поцелуемся!
  Бенни, вообще не переносивший без неудовольствия пьяных людей, сделал над собою усилие и облобызался с пьяным парнем во имя сближения с народом.
  - Вот мы... как... - залепетал пьяный парень, обнимая Бенни и направляясь к столику, за которым тот помещался с Ничипоренкою. - Душа! ваше сиятельство... поставь пару пива!
  - Зачем вам пить? - отвечал ему Бенни.
  - Зачем пить? А затем, что загулял... Дал зарок не пить... опять бросил... Да загулял, - вот зачем пью... с досады!
  Мещанин сел к их столу, облокотился и завел глаза.
  Ничипоренко шепнул Бенни, что этому перечить нельзя, что нашему народу питье не вредит и что этого парня непременно надо попотчевать.
  - Вот вы тогда в нем его дух-то народный и увидите, - решил Ничипоренко и, постучав о чайник крышкою, потребовал пару пива.
  Парень был уже очень тяжел и беспрестанно забывался; но стакан холодного пива его освежил на минуту: он крякнул, ударил дном стакана об стол и заговорил:
  - Благодарим, дворецкий, на угощении... Пей же сам!
  Ничипоренко выпил.
  - Давай с тобой, графчик, песни петь! - отнесся парень к Бенни.
  - Я не умею петь, - отвечал юноша.
  - Чего не умеешь?
  - Петь не умею.
  - Отчего же так не умеешь?
  - Не учился, - отвечал, улыбнувшись, Бенни.
  - Ах ты, черт! Да нешто петь учатся? Заводи!
  - Я не умею, - снова отвечал Бенни, вовсе лишенный того, что называют музыкальным слухом.
  - А еще граф называешься! - презрительно отмахнувшись от него рукою, отозвался парень и, обратившись затем непосредственно к Ничипоренке, сказал:
  - Ну, давай, дворецкий, с тобой!
  Ничипоренко согласился; но он тоже, как и Бенни, и не умел петь и не знал ни одной песни, кроме "Долго нас помещики душили", песни, сочинение которой приписывают покойному Аполлону Григорьеву и которая одно время была застольною песнью известной партии петербургской молодежи. Но этой песни Ничипоренко здесь не решался спеть.
  А парень все приставал:
  - Ну, пой, дворецкий, пой!
  Ничипоренко помирил дело на том, чтобы парень сам завел песню, какая ему была по обычаю, а он де ему тогда станет подтягивать.
  Парень согласился, - он закинулся на стуле назад, выставил вперед руки и самою высокою пьяною фистулою запел:
  Царь наш белый, православный,
  Витязь сердцем и душой!
  Песня эта имела на Ничипоренко такое же влияние, какое производил на Мефистофеля вид освященных мест: он быстро встал и положил на стол серебряную монету за пиво; но тут произошла маленькая неожиданность: парень быстрым движением руки покрыл монету своею ладонью и спросил: "Орел или решетка?"
  Ничипоренко смутился и сказал сурово парню, чтоб тот не баловался и отдал деньги.
  - Орел или решетка? - с азартом повторял, не поднимая руки, парень.
  Ничипоренко достал из кармана другую монету, расчелся и ушел. С ним вместе ушел и Бенни, получивший от мещанина на дорогу еще несколько влажных пьяных поцелуев.

    ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

  "Предприниматели" шли молча по утихавшим стогнам деревянного ярмарочного города.
  При последних трепетаниях закатных лучей солнца они перешли плашкоутный мост, соединяющий ярмарочный город с настоящим городом, и в быстро густеющей тени сумерек стали подниматься в гору по пустынному нижегородскому взвозу. Здесь, на этом взвозе, в ярмарочную, да и не в ярмарочную пору, как говорили, бывало нечисто: тут в ночной тьме бродили уличные грабители и воришки, и тут же, под сенью обвалов, ютился гнилой разврат, не имеющий приюта даже за рогожами кабачных выставок.
  Бенни и Ничипоренко шли по этому месту, вовсе не зная его репутации, и ни в одном из них не было столько опытности, чтобы по характеру местности сделать приблизительно верное заключение о характере лиц и сцен, которые всего легче можно здесь встретить. Они шли теперь посреди сгущающейся вокруг их тьмы, разговаривая о народе, о котором Ничипоренко "знал все" и говорил о нем с большою самоуверенностию тогдашних народоведцев. Бенни с чисто детскою пытливостию хотел объяснений, отчего все эти люди давали на церковь, когда он был наслышан, что церковь в России никто не любит и что народ прилежит к расколу, ибо расколом замаскирована революция? Ничипоренко объяснял ему, что "это ничего не значит".
  - Да как же ничего не значит? - пытало бедное дитя, еще не привыкшее нахально игнорировать возникающие вопросы святого сомнения.
  - Да так, ничего не значит. Народ знает, что это, может быть, шпион.
  - Кто же шпион?
  - А вот этот старик, что на церковь просил.
  - В таком случае, зачем же вы ему не дали? Ведь это могло обратить на вас его внимание.
  - Ну, так, - очень нужно деньги тратить! Бенни посмотрел в глаза своему ментору сколько мог пристальнее сквозь сумеречный мрак и сказал:
  - Да как же не нужно?
  - А разумеется, не нужно. - Да ведь мы же должны дорожить, чтобы на нас тени подозрения не падало!
  - Да оно и не падало бы, если бы вы не сунулись с своим рублем, - отвечал Ничипоренко, внезапно почувствовавший за собою силу положения.
  - Это вы все испортили, - продолжал он, развивая свою мысль, - вас и назвали сейчас же от этого графом. Граф! Bon soir (добрый вечер (франц.).), ваше сиятельство!
  Ничипоренко снял шляпу и захохотал.
  - Да, но и вас, однако, тоже назвали дворецким, - кротко отвечал Бенни.
  - Дворецким? да дворецким-то ничего, но не аристократом, не графом.
  Бенни чувствовал, что Ничипоренко как будто врет что-то без толку, но, припоминая, что ему было наговорено о народе, невольно допускал, что, может быть, и вправду он всему виноват, что он наглупил своим рублем и выдал себя этим поступком за такого человека, видя которого народ перестает быть искренним и начинает хитрить.
  - Согласны вы со мною? - допрашивал его Ничипоренко.
  - Да, может быть, вы и правы, - отвечал введенный в сомнение Бенни.
  - Не может быть, а это так и есть, - отозвался, возвышая голос, Ничипоренко. - Да, это именно так есть; а зачем он, по-вашему, запел эту песню?
  - Какую?
  - Да вот эту: "белый-то и православный"? Бенни полагал, что это из оперы "Жизнь за царя", но Ничипоренко это осмеял и разъяснил дело иначе.
  - Он охмелел и пел сам не знал что, - отвечал Бенни.
  Ничипоренко расхохотался.
  - Не знал что! - повторил он и опять расхохотался. - Да, много вы, должно быть, наделаете, если так будете понимать. Эх вы, Англия, Англия, мореплаватели! А знаете ли вы, что народ-то похитрее нас с вами? Народ при "графчиках" никогда не заговорит о том, о чем он сам с собою говорит, - да-с! Чтобы его знать, надо его слушать, когда он вас не видит, когда он вас не считает ни графчиком, ни барином, тогда его изучать надо, а не тогда, когда вы сами себя выдали и вашим шелковым зонтиком, и вашею "Режиною Викториею", и вашим рублем.
  - Но как же его слушать и видеть так, чтобы он нас не видел? - спросила Англия, находя в самом деле некоторый, даже весьма немалый смысл в этом замечании.
  - А это надо искать, надо ждать для этого случая... Их, таких случаев, очень много, и надо только не упускать их.
  - Анафема! шейгиц... только обдирать народ знают! - послышалось вдруг в это время недалеко от них, в стороне.
  "Предприниматели" вздрогнули и остановились. Кругом их уже была темная ночь: вдали то затихал, то снова раскатывался грохот разъезжавшегося по домам города; на небе изредка проскакивали чуть заметные звезды; на длинном, пустом, по-видимому, взвозе не было заметно ни души живой.
  Но вот опять из темноты раздается:
  - А рупь-то серебром узял. Зачем же ты рупь серебром узял? Узял, да и по шее - а? Есть разве теперь тебе такая правила, чтобы за свои деньги хрестьян бить по шее - а? Ты думаешь, что хрестьяне ничего. Ты куру с маслом ешь, а хрестьянину не надо ничего?..
  Ничипоренко дернул Бенни за руку и прошептал: "тс-с-с!"
  - А если хрестьянин за это тебе, собаке, голову долой - а? Секим башка долой - а? - произнес азартно, возвышаясь в это время, очевидно пьяный голос. - Ты думаешь, что тебе век куру с маслом есть!.. А я теперь, может, и сам хочу куру с маслом есть!
  - Идем! - воскликнул Ничипоренко, порывая Бенни по тому направлению, откуда слышался голос.
  - Вы слышите: он, должно быть, хмелен, и вот увидите, этот ничего не скроет, - он черт знает как проврется! а мы такого человека должны сберечь.
  Бенни с этим согласился.
  Они шли почти ощупью, потому что под прямым откосом прорезанного в горе взвоза было еще темнее, чем где-либо, а дорогого человека, который мог провраться и которого надо было спасти, не находили. Но дорогой человек им сам объявился.
  - Что? - заговорил он снова в пяти шагах от них. - Что тебе медаль на грудь нацепили, так ты и грабить можешь... - а? Да я сам бляху-то куда хочешь себе подцеплю!
  Ничипоренко и Бенни бросились на этот голос, как перепела на вабило.

    ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

  Подоспев на голос роптавшего впотьмах незнакомца, Бенни и Ничипоренко разглядели мужика, который стоял, упершись обеими ладонями в срезанную стену довольно высокого земляного откоса и, изогнув на бок голову, косился на что-то через правое плечо. Он был пьян до такой степени, что едва стоял на ногах, и, вероятно, ничего не видел.
  - Кто тебя ограбил? - спросил его Ничипоренко.
  Мужик, шатаясь на подгибающихся коленях, продолжал сопеть и ругаться. Он, очевидно, не видал подошедших к нему предпринимателей и не слышал ничипоренковского вопроса.
  Ничипоренко взял его за плечи, встряхнул и опять спросил, кто его обидел.
  - А? - отозвался мужик.
  - Кто тебя обидел, я говорю?
  Мужик подумал с минуту, посопел и, опять заворачиваясь вправо через плечо, заговорил:
  - Мош-ш-шен-н-ник, анафема., шейгиц!..
  - Кого ты ругаешь? - спросил Ничипоренко. - За что?
  - А зачем он рупь серебром узял! - отвечал мужик и снова закричал вправо; - Шейгиц! анафема... мошенник!
  - Откуда он у вас взял их? - спросил Бенни, думая таким вопросом навести мысли пьяного человека на ближайшие его соображения.
  Он не ошибся. Мужик тотчас переменил тон и с доверчивостию заговорил:
  - Да как же, скажи: зачем он у меня с чертогона последний рупь серебра сдернул... а? Нешь ты затем здесь поставлен... а? Нешь ты за то будушник назван... а? Шейгиц ты, мошенник! - заговорил снова, валясь вправо головою, мужик.
  - Что такое "чертогон"? - спросил у своего спутника шепотом Бенни.
  Ничипоренко пожал плечами и отвечал:
  - Черт его знает, что он мелет!
  - Этого нельзя, - говорил мужик. - Ты в будку для проспанья меня вел и руль серебра смотал... Неш на это тебе закон есть... а?.
  - Его просто нужно отправить домой, - проговорил Бенни и затем, снова обратясь к мужику, спросил: - Где вы живете?
  - Что?
  Бенни повторил свой вопрос.
  Мужик подумал и отвечал:
  - Пошел прочь!
  - Я хочу вас домой довести.
  - Пошел прочь, - опять так же незлобливо отвечал мужик. .
  - Бросьте его, - сказал Ничипоренко. Бенни этого не послушался.
  - Я вам дам рубль серебром, и вы идите домой, - сказал он тихо, оттягивая мужика от глинистого обреза, в который тот упирался.
  - Рупь серебром...
  Мужик подставил пригоршни, сжимая их так сильно, как будто ему хотели насыпать их маком.
  Бенни одною рукою поддерживал пьяного, другою достал из своего кармана рублевый билет и подал его мужику.
  Тот взял и начал совать его в штаны; но пьяная рука ему не повиновалась, и каждый раз, как он посылал ее в карман, она прямо проскальзывала мимо кармана.
  - Я положу вам в карман, - сказал Бенни, протягивая руку к билету, но тот вдруг неожиданно вскрикнул: "Пошел прочь!", быстро отдернул у Бенни свою руку и, не удержавшись на ногах, тяжело шлепнулся во весь рост о землю и лежал как сырой конопляный сноп.
  Бенни решительно не знал, что ему предпринять с этим дорогим человеком: оставить его здесь, где он лежит, - его могут раздавить; оттащить его назад и снова приставить к стене, - с него снимут ночью и сапоги и последнюю одежду. К тому же мужик теперь охал и жалостно стонал.
  Бенни нагнулся к его лицу и сквозь сумрак ночи, к которому в это время уже достаточно пригляделись его глаза, увидел на лице мужика печать серьезности, которою выражается только-что ощущенное страдание.
  - Вы расшиблись? - спросил Бенни.
  - В печенях.. - отвечал мужик.
  - Больно?
  - Больно, - отойди, больно.
  - Ты расшибся? - спросил Ничипоренко.
  - Поди прочь, - расшибся.
  Ничипоренко объявил, что теперь нечего размышлять; что больше здесь стоять невозможно; что, черт его знает, он, этот мужик, может издохнуть, а не издохнет, так кто-нибудь как на грех подойдет и скажет, что они его убили и ограбили.
  Бенни был другого мнения; он находил, что это и прекрасно, если их возьмут в полицию, потому что им, при правоте их, нетрудно будет оправдаться; но зато там и этот мужик тоже найдет себе защиту.
  - Ну да, защиту! - Как же, ведь это небось вам Англия здесь, чтобы находить в полиции защиту! - заговорил, вспыхнув и суетясь, Ничипоренко. - Так вот сейчас палочку из-под сюртука вынет - фить - и оправдал... Вы это забудьте про вашу палочку, она в Лондоне осталась, а вы тут в России. У нас с полициею не судятся; а полу от кафтана режут, если она схватит, да уходят.
  - Я ни от какой полиции не побегу. У меня краденых вещей нет.
  - Зато у нас с вами полтора пуда "Колокола" в номере заперто.
  - Полтора фунта разве, - заметил Бенни.
  - Довольно полтора золотника, чтобы отсюда прямо да в крепость.
  Младший же брат, над разбитыми печенями которого происходил теперь спор в это время, отложив всякое житейское попечение, захрапел.
  Положение предпринимателей становилось все труднее и труднее, каждый из них горячился, и, возражая друг другу, они дошли до того, что Ничипоренко сказал Бенни, что он рассуждает "как либерал, филантроп и трус", а Бенни отвечал Ничипоренке, что он не хочет ставить его суждений выше болтовни революционных шарлатанов и дураков.

    ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

  Оставалось очень немного до того, чтобы им совсем переплюнуться через спящего младшего брата, как счастливый случай вступился за предпринимателей. Сверху спуска слегка застучало, - громче, громче и, наконец; совсем стало слышно, что это едет экипаж не массивный, не веский, не карета и не коляска, а легкий извозчичий экипажец.
  - Вот если это пустой экипаж, и спор весь кончен, - сказал Бенни, - я найму кучера отвезть этого человека, и пойдемте домой.
  Ничипоренко не возражал и был очень доволен, лишь бы уйти.
  Он даже вызвался сам остановить извозчика и вышел для этого на середину дороги.
  Спускавшийся экипаж действительно принадлежал городскому извозчику, возвращавшемуся порожняком домой.
  Ничипоренко дал извозчику поравняться с собою и выступил к нему в своем длинном пальмерстоне и островерхой гарибальдийской шляпе.
  - Можешь ли ты свезть пьяного человека? - спросил он возницу.
  Извозчик, перехватив вожжи в левую руку, правою оперся на крыло дрожек и, склонясь к Ничипоренке, сказал полушепотом: "А он еще теплый?"
  - Как теплый? - Живой?
  - Да, конечно, живой, - отвечал Ничипоренко.
  - Пять целковых.
  - Подлец! Ах ты, подлец; ах ты, рожа всероссийская!
  - Чего же ругаться-то! - возразил извозчик.
  - Как же не ругаться? пять рублей просишь человека в город отвезть!
  - Человека отвезть! Да вы его теперь какого сделали, а он если за пять целковых у меня в пролетках очерствеет, да я и отвечай! Да я - черт с вами и совсем... Но! - и извозчик покатил.
  Бенни, слышавший весь этот разговор, испугался, что извозчик уедет, и в отчаянии закричал ему, чтобы он остановился и взял человека, а что пять рублей ему будет заплачено.
  Извозчик остановился, но потребовал, чтобы ему деньги были заплачены прежде, чем посадят его.
  Бенни отдал ему деньги, которые извозчик пощупал, повертел и, наконец, с некоторою отчаянностию сунул... Э, мол, была не была: настоящая, так настоящая, а красноярка, так красноярка (Тогда на нижегородской ярмарке немало обращалось фальшивых бумажек, фабрикованных будто бы где-то вблизи Красноярска и потому называвшихся в народе "красноярками". (Прим. автора.))!
  Теперь оставалось только поднять его и посадить на дрожки.
  Предприниматели взялись за меньшого брата, подняли его и потащили; но меньшой брат, на их горе, неожиданно проснулся и спросонья во все мужичье горло заорал: "ка-р-раул!"
  Чем энергичнее дергал его Ничипоренко за ухо и чем деликатнее и нежнее убеждал его Бенни, говоря: "Вы нездоровы, вы поезжайте домой", тем младший брат орал ожесточеннее, доходя до визгов, воплей и рева. Ничипоренко зажал ему рукою рот, тот укусил его за руку. Под влиянием боли и досады вообще скорый на руку Ничипоренко ударил младшего брата укушенною им рукою по губам. Младший брат взревел, как будто его перерезали.
  При этом неистовом вопле в одном из откосов горы словно раздалась щель, в которой на мгновение блеснул свет, и из этого света выскочили две человеческие фигуры. Извозчик хлопнул по лошадям и унесся, - исчез во тьме и Ничипоренко, крикнув Бенни: "Спасайтесь!" Бенни оставался один и слышал, как все сближались шаги бегущих к нему людей. Еще ни одного из них он не успел рассмотреть, как на грудь ему упал конец издали брошенной в него веревки. Он откинул от себя эту веревку, но в ту же минуту почувствовал, что через плечо ему шлепнулась на спину другая. Отбрасывая поспешно эту вторую, он нащупал узел петли, быстро сдвигавшейся около кисти его руки. Он вырвал руку из аркана и бросился бежать куда глядели глаза.
  За ним раздавалось: "Держи! держи! жулик ушел! держи!"
  Казаки или кто другой гнались за ним по пятам, но он недаром учился гимнастике и бегал на геркулесовых шагах: темнота и быстрые ноги помогли ему скрыться и достичь благополучно своей гостиницы, с номером, где хранилась кипа герценовского "Колокола".
  О судьбе оставшегося на спуске младшего брата и Ничипоренки было ничего неизвестно, и Бенни был страшно встревожен, что сталось с последним.

    ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

  Озабоченный тем, что постигло Ничипоренко, Бенни не мог оставаться дома в покое ни на одну минуту. Он спрятал в печку кипу "Колокола" и собрался ехать к полицеймейстеру. Но только что он вышел в коридор, как Ничипоренко предстал ему в полном наряде и в добром здоровье и, вдобавок, с сияющим лицом. Он рассказал Бенни, что при первой же суматохе он бросился к откосу, прилег за канавку и пролежал, пока казаки побежали мимо его за Бенни, а после встал и вот благополучно пришел домой.
  Ничипоренко разъяснил все случившееся с ними так, что младший брат тоже был мошенник, который только притворялся пьяным для того, чтобы удобнее их ограбить.
  Бенни это казалось невероятным, и он более разделял мнение старого гостиничного слуги, который, выслушав рассказ взволнованных господ, выводил из их слов, что пьяный мужик был не что иное, как просто пьяный мужик, каких часто обирают на этом спуске, и что обобрали его, вероятно, сами сторожевые казаки, наполняющие город во время ярмарки, или будошник; что извозчик принял Ничипоренко и Бенни за мошенников, которые искали средств забросить куда-нибудь за город побитого, а может быть, и совсем убитого ими человека; а что казаки, желавшие заарканить Бенни, обобрали бы, вероятно, и его точно так же; как они обобрали мужика. День этот, завершенный таким образом, был для предпринимателей днем таких тревог, что им не захотелось более ни слова сказать друг другу; они легли в свои постели и уснули.
  Несмотря на довольно разнообразные чувства, которые могли волновать агитаторов, они спали как убитые; но тем не менее в третьем часу ночи все-таки случилось обстоятельство, которое их разбудило.
  Ничипоренке приснился во сне казак, который начал на него метаться, лаять, кусать и, наконец, скинувшись синим пуделем, вспрыгнул ему на голову и поехал.
  Ничипоренко, перепугавшись этого синего пуделя, стал от него отмахиваться во сне, завертелся, забрыкал на диване, на котором спал, зацепился за покрывавшую стол скатерть и упал, стащив с нею вслед за собою на пол графин с водою, стакан, тарелку с сахаром и связку баранок.
  Все это произвело такой шум, что Бенни проснулся.
  Ничипоренко начал рассказывать Бенни свое сновидение; но прежде чем он успел окончить рассказ, в двери их номера со стороны коридора послышался тихий, но настойчивый стук, и в то же время в нижнем пазу блеснула яркая полоска света.
  - Господа, что у вас такое? - окликнул их коридорный.
  - Ничего, - дай, пожалуйста, огня, - отвечал, приподнимаясь с пола и с тем вместе роняя остальные вещи, Ничипоренко.
  В эту минуту снаружи вложенный ключ легко и быстро повернулся два раза в замке, и дверь отперлась.
  Бенни и Ничипоренко решительно этого не ожидали.
  Но если они не ожидали, что дверь их номера во всякое время можно свободно отпереть с другой стороны стороннею рукою, то еще менее они ожидали увидеть в распахнувшейся двери то, что представилось там их изумленным глазам.

    ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

  Чуть только распахнулись отпертые лакеем двери и по комнате неровно разлился дрожавший свет свечи, Ничипоренко, стоявший в это время в одном белье среди комнаты, присел на коленях и, побелев как полотно, затрепетал.
  В открытой двери стояли с зажженными свечами не один человек, а несколько, и между ними к тому же находился жандарм.
  "Вот тебе и пудель", - подумал Ничипоренко, чувствуя, что его оставляют силы, и ища сзади себя руками какой-нибудь опоры.
  В самом деле это не было сновидение, а здесь вместе с растерзанным лакеем в комнату действительно засматривали жандарм, квартальный и три головы в скобку, за которыми еще виднелись три или четыре головы, остриженные по-солдатски.
  Лакей внес свечу, осмотрелся и еще раз спросил, что тут такое случилось. Бенни, сохраняя все наружное спокойствие, рассказал, что тут ничего особенного не было; что его товарищ просто свалился сонный с дивана, зацепил скатерть и поронял все, что было на столе.
  Ответ этот показался всем совершенно удовлетворительным.
  Лакей начал убирать валявшиеся на столе вещи; жандарм, с окружавшими его, посмотрел еще одну минуту в комнату и отошел, сказав бывшим при нем людям, что это не их дело. Лакей, которого Бенни спросил о причине появления здесь жандарма и полицейских, объявил, что это комиссия, которая ищет каких-то двух приехавших на ярмарку петербургских мошенников, - тем вся эта передряга и окончилась, и Бенни с Ничипоренкою остались спокойно досыпать свою ночь.
  Но Ничипоренко вовсе уже не расположен быть спать: напротив, сон теперь более чем когда-нибудь был далек от его глаз.
  Чуть только лакей скрылся за дверью, Ничипоренко запер эти двери и, не вынимая ключа из замочной скважины, подпрыгнул к Бенни.
  - Нам остается, может быть, всего две минуты, пока нас узнают, и эти две минуты мы должны употребить на то, чтобы сжечь наш "Колокол".
  С этим Ничипоренко схватил спички и присел перед печкою. Он трясся как в лихорадке и решительно не мог слушать никаких убеждений Бенни, доказывавшего ему, что появление комиссии в коридоре, по всем вероятиям, действительно должно быть не что иное, как случайность, и что "Колокол" жечь не из-за чего, тем более что печная труба вверху может быть закрыта, что печка станет дымить, взойдут люди, и тогда непременно родится подозрение, что они жгли что-нибудь недозволенное. Ничипоренко не послушался. Он только шепнул тихо на ухо Бенни:
  - Молчите! вы ведь ничего не знаете, а я сегодня оставлял "Колокол" под подушками дрожек у извозчиков и дал десять нумеров одному полицейскому.
  - Полицейскому! - воскликнул Бенни.
  - Да, полицейскому; но это все пустяки, он хороший человек; я и в Петербурге очень много полицейским давал, - да еще каким!., это ничего, - между ними тоже есть славные ребята, - и с этим Ничипоренко опять кинулся к печи и безжалостно зажег те самые заграничные листы, которые с такою тщательностию и серьезностию транспортировал на себе из Англии в Россию Бенни. Труба, однако, к счастию предпринимателей, была открыта, и кипа "Колокола" сгорела благополучно.
  Ничипоренко перемешал концом бенниевского дождевого зонтика пепел и сказал:
  - Ну, вот теперь просим покорно хоть и комиссию.
  Комиссия к ним, впрочем, не пришла, она поступила как гоголевские крысы: "понюхала и пошла прочь", и Бенни с Ничипоренком провели остаток ночи благополучно.

    ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 236 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа