Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Леди Макбет Мценского уезда

Лесков Николай Семенович - Леди Макбет Мценского уезда


1 2 3

Книгу можно купить в : Biblion.Ru 68р.
Оцените этот текст:

    Н.С.Лесков. Леди Макбет Мценского уезда

  
  
  
  
  Очерк
  Собрание сочинений в одиннадцати томах. Государственное издательство
   художественной литературы, М., 1956. Том 1.
  OCR Бычков М.Н.
  
  
  
  
  
  "Первую песенку зардевшись спеть."
  
  
  
  
  
  
  
  
   Поговорка

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

  Иной раз в наших местах задаются такие характеры, что, как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета. К числу таких характеров принадлежит купеческая жена Катерина Львовна Измайлова, разыгравшая некогда страшную драму, после которой наши дворяне, с чьего-то легкого слова, стали звать ее леди Макбет Мценского уезда.
  Катерина Львовна не родилась красавицей, но была по наружности женщина очень приятная. Ей от роду шел всего двадцать четвертый год; росту она была невысокого, но стройная, шея точно из мрамора выточенная, плечи круглые, грудь крепкая, носик прямой, тоненький, глаза черные, живые, белый высокий лоб и черные, аж досиня черные волосы. Выдали ее замуж за нашего купца Измайлова с Тускари из Курской губернии, не по любви или какому влечению, а так, потому что Измайлов к ней присватался, а она была девушка бедная, и перебирать женихами ей не приходилось. Дом Измайловых в нашем городе был не последний: торговали они крупчаткою, держали в уезде большую мельницу в аренде, имели доходный сад под городом и в городе дом хороший. Вообще купцы были зажиточные. Семья у них к тому же была совсем небольшая: свекор Борис Тимофеич Измайлов, человек уже лет под восемьдесят, давно вдовый; сын его Зиновий Борисыч, муж Катерины Львовны, человек тоже лет пятидесяти с лишком, да сама Катерина Львовна, и только всего. Детей у Катерины Львовны, пятый год, как она вышла за Зиновия Борисыча, не было. У Зиновия Борисыча не было детей и от первой жены, с которою он прожил лет двадцать, прежде чем овдовел и женился на Катерине Львовне. Думал он и надеялся, что даст ему бог хоть от второго брака наследника купеческому имени и капиталу; но опять ему в этом и с Катериной Львовной не посчастливилось.
  Бездетность эта очень много огорчала Зиновия Борисыча, и не то что одного Зиновия Борисыча, а и старика Бориса Тимофеича, да даже и самое Катерину Львовну это очень печалило. Раз, что скука непомерная в запертом купеческом терему с высоким забором и спущенными цепными собаками не раз наводила на молодую купчиху тоску, доходящую до одури, и она рада бы, бог весть как рада бы она была понянчиться с деточкой; а другое и попреки ей надоели: "Чего шла да зачем шла замуж; зачем завязала человеку судьбу, неродица", словно и в самом деле она преступление какое сделала и перед мужем, и перед свекром, и перед всем их честным родом купеческим.
  При всем довольстве и добре житье Катерины Львовны в свекровом доме было самое скучное. В гости она езжала мало, да и то если и поедет она с мужем по своему купечеству, так тоже не на радость. Народ все строгий: наблюдают, как она сядет, да как пройдет, как встанет; а у Катерины Львовны характер был пылкий, и, живя девушкой в бедности, она привыкла к простоте и свободе: пробежать бы с ведрами на реку да покупаться бы в рубашке под пристанью или обсыпать через калитку прохожего молодца подсолнечною лузгою; а тут все иначе. Встанут свекор с мужем ранехонько, напьются в шесть часов утра чаю, да и по своим делам, а она одна слоняет слоны из комнаты в комнату. Везде чисто, везде тихо и пусто, лампады сияют перед образами, а нигде по дому ни звука живого, ни голоса человеческого.
  Походит, походит Катерина Львовна по пустым комнатам, начнет зевать со скуки и полезет по лесенке в свою супружескую опочивальню, устроенную на высоком небольшом мезонинчике. Тут тоже посидит, поглазеет, как у амбаров пеньку вешают или крупчатку ссыпают, - опять ей зевнется, она и рада: прикорнет часок-другой, а проснется - опять та же скука русская, скука купеческого дома, от которой весело, говорят, даже удавиться. Читать Катерина Львовна была не охотница, да и книг к тому же, окромя Киевского патерика, в доме их не было.
  Скучною жизнью жилось Катерине Львовне в богатом свекровом доме в течение целых пяти лет ее жизни за неласковым мужем; но никто, как водится, не обращал на эту скуку ее ни малейшего внимания.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

  На шестую весну Катерины Львовниного замужества у Измайловых прорвало мельничную плотину. Работы на ту пору, как нарочно, на мельницу было завезено много, а прорва учинилась огромная: вода ушла под нижний лежень холостой скрыни, и захватить ее скорой рукой никак не удавалось. Согнал Зиновий Борисыч народу на мельницу с целой округи, и сам там сидел безотлучно; городские дела уж один старик правил, а Катерина Львовна маялась дома по целым дням одна-одинешенька. Сначала ей без мужа еще скучней было, а тут будто даже как и лучше показалось: свободнее ей одной стало. Сердце ее к нему никогда особенно не лежало, а без него по крайней мере одним командиром над ней стало меньше.
  Сидела раз Катерина Львовна у себя на вышке под окошечком, зевала-зевала, ни о чем определенном не думала, да и стыдно ей, наконец, зевать стало. А на дворе погода такая чудесная: тепло, светло, весело, и сквозь зеленую деревянную решетку сада видно, как по деревьям с сучка на сучок перепархивают разные птички.
  "Что это я в самом деле раззевалась? - подумала Катерина Львовна. - Сем-ну я хоть встану по двору погуляю или в сад пройдусь".
  Накинула на себя Катерина Львовна старую штофную шубочку и вышла.
  На дворе так светло и крепко дышится, а на галерее у амбаров такой хохот веселый стоит.
  - Чего это вы так радуетесь? - спросила Катерина Львовна свекровых приказчиков.
  - А вот, матушка Катерина Ильвовна, свинью живую вешали, - отвечал ей старый приказчик.
  - Какую свинью?
  - А вот свинью Аксинью, что родила сына Василья да не позвала нас на крестины, - смело и весело рассказывал молодец с дерзким красивым лицом, обрамленным черными как смоль кудрями и едва пробивающейся бородкой.
  Из мучной кади, привешенной к весовому коромыслу, в эту минуту выглянула толстая рожа румяной кухарки Аксиньи.
  - Черти, дьяволы гладкие, - ругалась кухарка, стараясь схватиться за железное коромысло и вылезть из раскачивающейся кади.
  - Восемь пудов до обеда тянет, а пихтерь сена съест, так и гирь недостанет, - опять объяснил красивый молодец и, повернув кадь, выбросил кухарку на сложенное в угле кулье.
  Баба, шутливо ругаясь, начала оправляться.
  - Ну-ка, а сколько во мне будет? - пошутила Катерина Львовна и, взявшись за веревки, стала на доску.
  - Три пуда семь фунтов, - отвечал тот же красивый молодец Сергей, бросив гирь на весовую скайму. - Диковина!
  - Чему же ты дивуешься?
  - Да что три пуда в вас потянуло, Катерина Ильвовна. Вас, я так рассуждаю, целый день на руках носить надо - и то не уморишься, а только за удовольствие это будешь для себя чувствовать.
  - Что ж я, не человек, что ли? Небось тоже устанешь, - ответила, слегка краснея, отвыкшая от таких речей Катерина Львовна, чувствуя внезапный прилив желания разболтаться и наговориться словами веселыми и шутливыми.
  - Ни боже мой! В Аравию счастливую занес бы, - отвечал ей Сергей на ее замечание.
  - Не так ты, молодец, рассуждаешь, - говорил ссыпавший мужичок. - Что есть такое в нас тяжесть? Разве тело наше тянет? тело наше, милый человек, на весу ничего не значит: сила наша, сила тянет - не тело!
  - Да, я в девках страсть сильна была, - сказала, опять не утерпев, Катерина Львовна. - Меня даже мужчина не всякий одолевал.
  - А ну-с, позвольте ручку, если как это правда, - попросил красивый молодец.
  Катерина Львовна смутилась, но протянула руку.
  - Ой, пусти кольцо: больно! - вскрикнула Катерина Львовна, когда Сергей сжал в своей руке ее руку, и свободною рукою толкнула его в грудь.
  Молодец выпустил хозяйкину руку и от ее толчка отлетел на два шага в сторону.
  - Н-да, вот ты и рассуждай, что женщина, - удивился мужичок.
  - Нет, а вы позвольте так взяться, на-борки, - относился, раскидывая кудри, Серега.
  - Ну, берись, - ответила, развеселившись, Катерина Львовна и приподняла кверху свои локоточки.
  Сергей обнял молодую хозяйку и прижал ее твердую грудь к своей красной рубашке. Катерина Львовна только было шевельнула плечами, а Сергей приподнял ее от полу, подержал на руках, сжал и посадил тихонько на опрокинутую мерку.
  Катерина Львовна не успела даже распорядиться своей хваленою силою. Красная-раскрасная, поправила она, сидя на мерке, свалившуюся с плеча шубку и тихо пошла из амбара, а Сергей молодецки кашлянул и крикнул:
  - Ну вы, олухи царя небесного! Сыпь, не зевай, гребла не замай; будут вершки, наши лишки.
  Будто как он и внимания не обратил на то, что сейчас было.
  - Девичур этот проклятый Сережка! - рассказывала, плетясь за Катериной Львовной, кухарка Аксинья. - Всем вор взял - что ростом, что лицом, что красотой, и улестит и до греха доведет. А что уж непостоянный, подлец, пренепостоянный-непостоянный!
  - А ты, Аксинья... того, - говорила, идучи впереди ее, молодая хозяйка, - мальчик-то твой у тебя жив?
  - Жив, матушка, жив - что ему! Где они не нужны-то кому, у тех они ведь живущи.
  - И откуда это он у тебя?
  - И-и! так, гулевой - на народе ведь живешь-то - гулевой.
  - Давно он у нас, этот молодец?
  - Кто это? Сергей-то, что ли?
  - Да.
  - С месяц будет. У Копчоновых допреж служил, так прогнал его хозяин. - Аксинья понизила голос и досказала: - Сказывают, с самой хозяйкой в любви был... Ведь вот, треанафемская его душа, какой смелый!

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

  Теплые молочные сумерки стояли над городом. Зиновий Борисыч еще не возвращался с попрудки. Свекра Бориса Тимофеича тоже не было дома: поехал к старому приятелю на именины, даже и к ужину заказал себя не дожидаться. Катерина Львовна от нечего делать рано повечерила, открыла у себя на вышке окошечко и, прислонясь к косяку, шелушила подсолнечные зернышки. Люди в кухне поужинали и расходились по двору спать: кто под сараи, кто к амбарам, кто на высокие душистые сеновалы. Позже всех вышел из кухни Сергей. Он походил по двору, спустил цепных собак, посвистал и, проходя мимо окна Катерины Львовны, поглядел на нее и низко ей поклонился.
  - Здравствуй, - тихо сказала ему с своей вышки Катерина Львовна, и двор смолк, словно пустыня.
  - Сударыня! - произнес кто-то через две минуты у запертой двери Катерины Львовны.
  - Кто это? - испугавшись, спросила Катерина Львовна.
  - Не извольте пугаться: это я, Сергей, - отвечал приказчик.
  - Что тебе, Сергей, нужно?
  - Дельце к вам, Катерина Ильвовна, имею: просить вашу милость об одной малости желаю; позвольте взойти на минуту.
  Катерина Львовна повернула ключ и впустила Сергея.
  - Что тебе? - спросила она, сама отходя к окошку.
  - Пришел к вам, Катерина Ильвовна, попросить, нет ли у вас какой-нибудь книжечки почитать. Скука очень одолевает.
  - У меня, Сергей, нет никаких книжек: не читаю я их, - отвечала Катерина Львовна.
  - Такая скука, - жаловался Сергей.
  - Чего тебе скучать!
  - Помилуйте, как не скучать: человек я молодой, живем мы словно как в монастыре каком, а вперед видишь только то, что, может быть, до гробовой доски должен пропадать в таком одиночестве. Даже отчаянье иногда приходит.
  - Чего ж ты не женишься?
  - Легко сказать, сударыня, жениться! На ком тут жениться? Человек я незначительный; хозяйская дочь за меня не пойдет, а по бедности все у нас, Катерина Ильвовна, вы сами изволите знать, необразованность. Разве оне могут что об любви понимать как следует! Вот изволите видеть, какое ихнее и у богатых-то понятие. Вот вы, можно сказать, каждому другому человеку, который себя чувствует, в утешение бы только для него были, а вы у них как канарейка в клетке содержитесь.
  - Да, мне скучно, - сорвалось у Катерины Львовны.
  - Как не скучать, сударыня, в эдакой жизни! Хоша бы даже и предмет какой у вас был со стороны, так, как другие прочие делают, так вам и видеть- ся с ним даже невозможно.
  - Ну это ты... не то совсем. Мне вот, когда б я себе ребеночка бы родила, вот бы с ним, кажется, и весело стало.
  - Да ведь это, позвольте вам доложить, сударыня, ведь и ребенок тоже от чего-нибудь тоже бывает, а не так же. Нешто теперь, по хозяевам столько лет живши и на эдакую женскую жизнь по купечеству глядючи, мы тоже не понимаем? Песня поется: "без мила дружка обуяла грусть-тоска", и эта тоска, доложу вам, Катерина Ильвовна, собственному моему сердцу столь, могу сказать, чувствительна, что вот взял бы я его вырезал булатным ножом из моей груди и бросил бы к вашим ножкам. И легче, сто раз легче бы мне тогда было...
  У Сергея задрожал голос.
  - Что это ты мне тут про свое сердце сказываешь? Мне это ни к чему. Иди ты себе...
  - Нет, позвольте, сударыня, - произнес Сергей, трепеща всем телом и делая шаг к Катерине Львовне. - Знаю я, вижу и очень даже чувствую и понимаю, что и вам не легче моего на свете; ну только теперь, - произнес он одним придыханием, - теперь все это состоит в эту минуту в ваших руках и в вашей власти.
  - Ты чего? чего? Чего ты пришел ко мне? Я за окно брошусь, - говорила Катерина Львовна, чувствуя себя под несносною властью неописуемого страха, и схватилась рукою за подоконницу.
  - Жизнь ты моя несравненная! на что тебе бросаться? - развязно прошептал Сергей и, оторвав молодую хозяйку от окна, крепко ее обнял.
  - Ox! ox! пусти, - тихо стонала Катерина Львовна, слабея под горячими поцелуями Сергея, а сама мимовольно прижималась к его могучей фигуре.
  Сергей поднял хозяйку, как ребенка, на руки и унес ее в темный угол.
  В комнате наступило безмолвие, нарушавшееся только мерным тиканьем висевших над изголовьем кровати Катерины Львовны карманных часов ее мужа; но это ничему не мешало.
  - Иди, - говорила Катерина Львовна через полчаса, не смотря на Сергея и поправляя перед маленьким зеркальцем свои разбросанные волосы.
  - Чего я таперича отсюдова пойду, - отвечал ей счастливым голосом Сергей.
  - Свекор двери запрет.
  - Эх, душа, душа! Да каких ты это людей знала, что им только дверью к женщине и дорога? Мне что к тебе, что от тебя - везде двери, - отвечал молодец, указывая на столбы, поддерживающие галерею,

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

  Зиновий Борисыч еще неделю не бывал домой, и всю эту неделю жена его, что ночь, до самого бела света гуляла с Сергеем.
  Много было в эти ночи в спальне Зиновия Борисыча и винца из свекрового погреба попито, и сладких сластей поедено, и в сахарные хозяйкины уста поцеловано, и черными кудрями на мягком изголовье поиграно. Но не все дорога идет скатертью, бывают и перебоинки.
  Не спалось Борису Тимофеичу: блуждал старик в пестрой ситцевой рубашке по тихому дому, подошел к одному окну, подошел к другому, смотрит, а по столбу из-под невесткина окна тихо-тихохонько спускается книзу красная рубаха молодца Сергея. Вот тебе и новость! Выскочил Борис Тимофеич и хвать молодца за ноги. Тот развернулся было, чтоб съездить хозяина от всего сердца по уху, да и остановился, рассудив, что шум выйдет.
  - Сказывай, - говорит Борис Тимофеич, - где был, вор ты эдакой?
  - А где был, - говорит, - там меня, Борис Тимофеич, сударь, уж нету, - отвечал Сергей.
  - У невестки ночевал?
  - Про то, хозяин, опять-таки я знаю, где ночевал; а ты вот что, Борис Тимофеич, ты моего слова послушай: что, отец, было, того назад не воротишь; не клади ж ты по крайности позору на свой купеческий дом. Сказывай, чего ты от меня теперь хочешь? Какого ублаготворения желаешь?
  - Желаю я тебе, аспиду, пятьсот плетей закатить, - отвечал Борис Тимофеич.
  - Моя вина-твоя воля, - согласился молодец. - Говори, куда идти за тобой, и тешься, пей мою кровь.
  Повел Борис Тимофеич Сергея в свою каменную кладовеньку, и стегал он его нагайкою, пока сам из сил выбился. Сергей ни стона не подал, но зато половину рукава у своей рубашки зубами изъел.
  Бросил Борис Тимофеич Сергея в кладовой, пока взбитая в чугун спина заживет; сунул он ему глиняный кувшин водицы, запер его большим замком и по- слал за сыном.
  Но за сто верст на Руси по проселочным дорогам еще и теперь не скоро ездят, а Катерине Львовне без Сергея и час лишний пережить уже невмоготу стало. Развернулась она вдруг во всю ширь своей проснувшейся натуры и такая стала решительная, что и унять ее нельзя. Проведала она, где Сергей, поговорила с ним через железную дверь и кинулась ключей искать. "Пусти, тятенька, Сергея", - пришла она к свекру.
  Старик так и позеленел. Он никак не ожидал такой наглой дерзости от согрешившей, но всегда до сих пор покорной невестки.
  - Что ты это, такая-сякая, - начал он срамить Катерину Львовну.
  - Пусти, - говорит, - я тебе совестью заручаюсь, что еще худого промеж нас ничего не было.
  - Худого, - говорит, - не было! - а сам зубами так и скрипит. - А чем вы там с ним по ночам займались? Подушки мужнины перебивали?
  А та все с своим пристает: пусти его да пусти.
  - А коли так, - говорит Борис Тимофеич, - так вот же тебе: муж приедет, мы тебя, честную жену, своими руками на конюшне выдерем, а его, подлеца, я завтра же в острог отправлю.
  Тем Борис Тимофеич и порешил; но только это решение его не состоялось.

    ГЛАВА ПЯТАЯ

  Поел Борис Тимофеич на ночь грибков с кашицей, и началась у него изжога; вдруг схватило его под ложечкой; рвоты страшные поднялись, и к утру он умер, и как раз так, как умирали у него в амбарах крысы, для которых Катерина Львовна всегда своими собственными руками приготовляла особое кушанье с порученным ее хранению опасным белым порошком.
  Выручила Катерина Львовна своего Сергея из стариковской каменной кладовой и без всякого зазора от людских очей уложила его отдыхать от свекровых побоев на мужниной постели; а свекра, Бориса Тимофеича, ничтоже сумняся, схоронили по закону христианскому. Дивным делом никому и невдомек ничего стало: умер Борис Тимофеич, да и умер, поевши грибков, как многие, поевши их, умирают. Схоронили Бориса Тимофеича спешно, даже и сына не дождавшись, потому что время стояло на дворе теплое, а Зиновия Борисыча посланный не застал на мельнице. Тому лес случайно как-то дешево попался еще верст за сто: посмотреть его поехал и никому путем не объяснил, куда поехал.
  Справившись с этим делом, Катерина Львовна уж совсем разошлась. То она была баба неробкого десятка, а тут и нельзя было разгадать, что такое она себе задумала; ходит козырем, всем по дому распоряжается, а Сергея так от себя и не отпускает. Задивились было этому по двору, да Катерина Львовна всякого сумела найти своей щедрой рукой, и все это дивованье вдруг сразу прошло. "Зашла, - смекали, - у хозяйки с Сергеем алигория, да и только. - Ее, мол, это дело, ее и ответ будет".
  А тем временем Сергей выздоровел, разогнулся и опять молодец молодцом, живым кречетом заходил около Катерины Львовны, и опять пошло у них снова житье разлюбезное. Но время катилось не для них одних: спешил домой из долгой отлучки и обиженный муж Зиновий Борисыч.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ

  На дворе после обеда стоял пеклый жар, и проворная муха несносно докучала. Катерина Львовва закрыла окно в спальне ставнями и еще шерстяным платком его изнутри завесила, да и легла с Сергеем отдохнуть на высокой купеческой постели. Спит и не спит Катерина Львовна, а только так ее и смаривает, так лицо потом и обливается, и дышится ей таково горячо и тягостно. Чувствует Катерина Львовна, что пора ей и проснуться; пора идти в сад чай пить, а встать никак не может. Наконец кухарка подошла и в дверь постучала: "Самовар, - говорит, - под яблонью глохнет". Катерина Львовна насилу прокинулась и ну кота ласкать. А кот промежду ее с Сергеем трется, такой славный, серый, рослый да претолстющий-толстый... и усы как у оброчного бурмистра. Катерина Львовна заворошилась в его пушистой шерсти, а он так к ней с рылом и лезет: тычется тупой мордой в упругую грудь, а сам такую тихонькую песню поет, будто ею про любовь рассказывает. "И чего еще сюда этот котище зашел? - думает Катерина Львовна. - Сливки тут-то я на окне поставила: беспременно он, подлый, у меня их вылопает. Выгнать его", - решила она и хотела схватить кота и выбросить, а он, как туман, так мимо пальцев у нее и проходит. "Однако откуда же этот кот у нас взялся? - рассуждает в кошмаре Катерина Львовна. - Никогда у нас в спальне никакого кота не было, а тут ишь какой забрался!" Хотела она опять кота рукой взять, а его опять нет. "О, да что ж это такое? Уж это, полно, кот ли?", - подумала Катерина Львовна. Оторопь ее вдруг взяла и сон и дрему совсем от нее прогнала. Оглянулась Катерина Львовна по горнице - никакого кота нет, лежит только красивый Сергей и своей могучей рукой ее грудь к своему горячему лицу прижимает.
  Встала Катерина Львовна, села на постель, целовала, целовала Сергея, миловала, миловала его, поправила измятую перину и пошла в сад чай пить;
  а солнце уже совсем свалило, и на горячо прогретую землю спускается чудный, волшебный вечер.
  - Заспалась я, - говорила Аксинье Катерина Львовна и уселась на ковре под цветущею яблонью чай пить. - И что это такое, Аксиньюшка, значит? - пытала она кухарку, вытирая сама чайным полотенцем блюдечко.
  - Что, матушка?
  - Не то что во сне, а вот совсем наяву кот ко мне все какой-то лез.
  - И, что ты это?
  - Право, кот лез.
  Катерина Львовна рассказала, как к ней лез кот.
  - И зачем тебе его было ласкать?
  - Ну вот поди ж! сама не знаю, зачем я его ласкала.
  - Чудно, право! - восклицала кухарка.
  - Я и сама надивиться не могу.
  - Это беспременно вроде как к тебе кто-нибудь прибьется, что ли, либо еще что-нибудь такое выйдет.
  - Да что ж такое именно?
  - Ну именно что - уж этого тебе никто, милый друг, объяснить не может, что именно, а только что-нибудь да будет.
  - Месяц все во сне видела, а потом этот кот, - продолжала Катерина Львовна.
  - Месяц это младенец. Катерина Львовна покраснела.
  - Не спослать ли сюда к твоей милости Сергея? - попытала ее напрашивающаяся в наперсницы Аксинья.
  - Ну что ж, - отвечала Катерина Львовна, - и то правда, поди пошли его: я его чаем тут напою.
  - То-то, я говорю, что послать его, - порешила Аксинья и закачалась уткою к садовой калитке.
  Катерина Львовна и Сергею про кота рассказала.
  - Мечтанье одно, - отвечал Сергей.
  - С чего ж его, этого мечтанья, прежде, Сережа, никогда не было?
  - Мало чего прежде не бывало! бывало, вон я на тебя только глазком гляжу да сохну, а нонче вона! Всем твоим белым телом владею.
  Сергей обнял Катерину Львовну, перекружил на воздухе и, шутя, бросил ее на пушистый ковер.
  - Ух, голова закружилась, - заговорила Катерина Львовна. - Сережа! поди-ка сюда; сядь тут возле, - позвала она, нежась и потягиваясь в роскошной позе.
  Молодец, нагнувшись, вошел под низкую яблонь, залитую белыми цветами, и сел на ковре в ногах у Катерины Львовны.
  - А ты сох же по мне, Сережа?
  - Как же не сох.
  - Как же ты сох? Расскажи мне про это.
  - Да как про это расскажешь? Разве можно про это изъяснить, как сохнешь? Тосковал.
  - Отчего ж я этого, Сережа, не чувствовала, что ты по мне убиваешься? Это ведь, говорят, чувствуют. Сергей промолчал.
  - А ты для чего песни пел, если тебе по мне скучно было? что? Я ведь небось слыхала, - как ты на галдарее пел, - продолжала спрашивать, ласкаясь, Катерина Львовна.
  - Что ж что песни пел? Комар вон и весь свой век поет, да ведь не с радости, - отвечал сухо Сергей.
  Вышла пауза. Катерина Львовна была полна высочайшего восторга от этих признаний Сергея.
  Ей хотелось говорить, а Сергей супился и молчал.
  - Посмотри, Сережа, рай-то, рай-то какой! - воскликнула Катерина Львовна, смотря сквозь покрывающие ее густые ветви цветущей яблони на чистое голубое небо, на котором стоял полный погожий месяц.
  Лунный свет, пробиваясь сквозь листья и цветы яблони, самыми причудливыми, светлыми пятнышками разбегался по лицу и всей фигуре лежавшей навзничь Катерины Львовны; в воздухе стояло тихо; только легонький теплый ветерочек чуть пошевеливал сонные листья и разносил тонкий аромат цветущих трав и деревьев. Дышалось чем-то томящим, располагающим к лени, к неге и к темным желаниям.
  Катерина Львовна, не получая ответа, опять замолчала и все смотрела сквозь бледно-розовые цветы яблони на небо. Сергей тоже молчал; только его не занимало небо. Обхватив обеими руками свои колени. он сосредоточенно глядел на свои сапожки,
  Золотая ночь! Тишина, свет, аромат и благотворная, оживляющая теплота. Далеко за оврагом, позади сада, кто-то завел звучную песню; под забором в густом черемушнике щелкнул и громко заколотил соловей; в клетке на высоком шесте забредил сонный перепел, и жирная лошадь томно вздохнула за стенкой конюшни, а по выгону за садовым забором пронеслась без всякого шума веселая стая собак и исчезла в безобразной, черной тени полуразвалившихся, старых соляных магазинов.
  Катерина Львовна приподнялась на локоть и глянула на высокую садовую траву; а трава так и играет с лунным блеском, дробящимся о цветы и листья деревьев. Всю ее позолотили эти прихотливые, светлые пятнышки и так на ней и мелькают, так и трепещутся, словно живые огненные бабочки, или как будто вот вся трава под деревьями взялась лунной сеткой и ходит из стороны в сторону.
  - Ах, Сережечка, прелесть-то какая! - воскликнула, оглядевшись, Катерина Львовна. Сергей равнодушно повел глазами.
  - Что ты это, Сережа, такой нерадостный? Или уж тебе и любовь моя прискучила?
  - Что пустое говорить! - отвечал сухо Сергей и, нагнувшись, лениво поцеловал Катерину Львовну.
  - Изменщик ты, Сережа, - ревновала Катерина Львовна, - необстоятельный.
  - Я даже этих и слов на свой счет не принимаю, - отвечал спокойным тоном Сергей.
  - Что ж ты меня так целуешь? Сергей совсем промолчал.
  - Это только мужья с женами, - продолжала, играя его кудрями, Катерина Львовна, - так друг дружке с губ пыль обивают. Ты меня так целуй, чтоб вот с этой яблони, что над нами, молодой цвет на землю посыпался. Вот так, вот, - шептала Катерина Львовна, обвиваясь около любовника и целуя его с страстным увлечением.
  - Слушай, Сережа, что я тебе скажу, - начала Катерина Львовна спустя малое время, - с чего это все в одно слово про тебя говорят, что ты изменщик?
  - Кому ж это про меня брехать охота?
  - Ну уж говорят люди.
  - Может быть, когда и изменял тем, какие совсем нестоющие.
  - А на что, дурак, с нестоющими связывался? с нестоющею не надо и любви иметь.
  - Говори ж ты! Неш это дело тоже как по рассуждению делается? Один соблаз действует. Ты с нею совсем просто, без всяких этих намерений заповедь свою преступил, а она уж и на шею тебе вешается. Вот и любовь!
  - Слушай же, Сережа! я там, как другие прочие были, ничего этого не знаю, да и знать про это не хочу; ну а только как ты меня на эту теперешнюю нашу любовь сам улещал и сам знаешь, что сколько я пошла на нее своею охотою, сколько ж и твоей хитростью, так ежели ты, Сережа, мне да изменишь, ежели меня да на кого да нибудь, на какую ни на есть иную променяешь, я с тобою, друг мой сердечный, извини меня, - живая не расстанусь.
  Сергей встрепенулся.
  - Да ведь, Катерина Ильвовна! свет ты мой ясный! - заговорил он. - Ты сама посмотри, какое наше с тобою дело. Ты вон как теперь замечаешь, что я задумчив нонче, а не рассудишь ты того, как мне и задумчивым не быть. У меня, может, все сердце мое в запеченной крови затонуло!
  - Говори, говори, Сережа, свое горе.
  - Да что тут и говорить! Вот сейчас, вот первое дело, благослови господи, муж твой наедет, а ты, Сергей Филипыч, и ступай прочь, отправляйся на задний двор к музыкантам и смотри из-под сарая, как у Катерины Ильвовны в спальне свеченька горит, да как она пуховую постельку перебивает, да с своим законным Зиновием с Борисычем опочивать укладывается.
  - Этого не будет! - весело протянула Катерина Львовна и махнула ручкой.
  - Как так этого не будет! А я так понимаю, что совсем даже без этого вам невозможно. А я тоже, Катерина Ильвовна, свое сердце имею и могу свои муки видеть.
  - Да ну, полно тебе все об этом.
  Катерине Львовне было приятно это выражение Сергеевой ревности, и она, рассмеявшись, опять взялась за свои поцелуи.
  - А повторительно, - продолжал Сергей, тихонько высвобаживая свою голову из голых по плечи рук Катерины Львовны, - повторительно надо сказать и то, что состояние мое самое ничтожное тоже заставляет, может, не раз и не десять раз рассудить и так и иначе. Будь я, так-скажу, равный вам, будь я какой барин или купец, я бы то есть с вами, Катерина Ильвовна, и ни в жизнь мою не расстался. Ну, а так сами вы посудите, что я за человек при вас есть? Видючи теперь, как возьмут вас за белые ручки и поведут в опочивальню, должен я все это переносить в моем сердце и, может, даже сам для себя чрез то на целый век презренным человеком сделаться. Катерина Ильвовна! Я ведь не как другие прочие, для которого все равно, абы ему от женчины только радость получить. Я чувствую, какова есть любовь и как она черной змеею сосет мое сердце...
  - Что ты это мне все про такое толкуешь? - перебила его Катерина Львовна. Ей стало жаль Сергея.
  - Катерина Ильвовна! Как про это не толковать-то? Как не толковать-то? Когда, может, все уж им объяснено и расписано, когда, может, не только что в каком-нибудь долгом расстоянии, а даже самого завтрашнего числа Сергея здесь ни духу, ни паху на этом дворе не останется?
  - Нет, нет, и не говори про это, Сережа! Этого ни за что не будет, чтоб я без тебя осталась, - успокаивала его все с теми же ласками Катерина Львовна. - Если только пойдет на что дело... либо ему, либо мне не жить, а уж ты со мной будешь.
  - Никак этого не может, Катерина Ильвовна, последовать, - отвечал Сергей, печально и грустно качая своею головою. - Я жизни моей не рад сам за этой любовью. Любил бы то, что не больше самого меня стоит, тем бы и доволен был. Вас ли мне с собою в постоянной любви иметь? Нешто это вам почет какой - полюбовницей быть? Я б хотел пред святым предвечным храмом мужем вам быть: так тогда я, хоть завсегда млаже себя перед вами считая, все-таки мог бы по крайности публично всем обличить, сколь я у своей жены почтением своим к ней заслуживаю...
  Катерина Львовна была отуманена этими словами Сергея, этою его ревностью, этим его желанием жениться на ней - желанием, всегда приятным женщине, несмотря на самую короткую связь ее с человек ком до женитьбы. Катерина Львовна теперь готова была за Сергея в огонь, в воду, в темницу и на крест" Он влюбил ее в себя до того, что меры ее преданности ему не было никакой. Она обезумела от своего счастия; кровь ее кипела, и она не могла более ничего слушать. Она быстро зажала ладонью Сергеевы губы и, прижав к груди своей его голову, заговорила:
  - Ну, уж я знаю, как я тебя и купцом сделаю и жить с тобой совсем как следует стану. Ты только не печаль меня попусту, пока еще дело наше не пришло до нас.
  И опять пошли поцелуи да ласки.
  Старому приказчику, спавшему в сарае, сквозь крепкий сон стал слышаться в ночной тишине то шепот с тихим смехом, будто где шаловливые дети советуются, как злее над хилою старостью посмеяться; то хохот звонкий и веселый, словно кого озерные русалки щекочут. Все это, плескаясь в лунном свете да покатываясь по мягкому ковру, резвилась и играла Катерина Львовна с молодым мужниным приказчиком. Сыпался, сыпался на них молодой белый цвет с кудрявой яблонки, да уж и перестал сыпаться. А тем временем короткая летняя ночь проходила, луна спряталась за крутую крышу высоких амбаров и глядела на землю искоса, тусклее и тусклее; с кухонной крыши раздался пронзительный кошачий дуэт; потом послышались плевок, сердитое фырканье, и вслед за тем два или три кота, оборвавшись, с шумом покатились по приставленному к крыше пуку теса.
  - Пойдем спать, - сказала Катерина Львовна медленно, словно разбитая, приподнимаясь с ковра, и как лежала в одной рубашке да в белых юбках, так и пошла по тихому, до мертвенности тихому купеческому двору, а Сергей понес за нею коверчик и блузу, которую она, расшалившись, сбросила.

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

  Только Катерина Львовна задула свечу и совсем раздетая улеглась на мягкий пуховик, сон так и окутал ее голову. Заснула Катерина Львовна, наигравшись и натешившись, так крепко, что и нога ее спит и рука спит; но опять слышит она сквозь сон, будто опять дверь отворилась и на постель тяжелым осметком, упал давишний кот.
  - Да что же это в самом деле за наказание с этим котом? - рассуждает усталая Катерина Львовна. - Дверь теперь уж нарочно я сама, своими руками на ключ заперла, окно закрыто, а он опять тут. Сейчас его выкину, - собиралась встать Катерина Львовна, да сонные руки и ноги ее не служат ей; а кот ходит по всей по ней и таково-то мудрено курнычит, опять будто слова человеческие выговаривает. По Катерине Львовне по всей даже мурашки стали бегать.
  "Нет, - думает она, - больше ничего, как непременно завтра надо богоявленской воды взять на кровать, потому что премудреный какой-то этот кот ко мне повадился".
  А кот курны-мурны у нее над ухом, уткнулся мордою да и выговаривает: "Какой же, - говорит, - я кот! С какой стати! Ты это очень умно, Катерина Львовна, рассуждаешь, что совсем я не кот, а я именитый купец Борис Тимофеич. Я только тем теперь плох стал, что у меня все мои кишечки внутри потрескались от невестушкиного от угощения. С того, - мурлычит, - я весь вот и поубавился и котом теперь показываюсь тому, кто мало обо мне разумеет, что я такое есть в самом деле. Ну, как же нонче ты у нас живешь-можешь, Катерина Львовна? Как свой закон верно соблюдаешь? Я и с кладбища нарочно пришел ' поглядеть, как вы с Сергеем Филипычем мужнину постельку согреваете. Курны-мурны, я ведь ничего не вижу. Ты меня не бойся: у меня, видишь, от твоего угощения и глазки повылезли. Глянь мне в глаза-то, дружок, не бойся!"
  Катерина Львовна глянула и закричала благим матом. Между ней и Сергеем опять лежит кот, а голова у того кота Бориса Тимофеича во всю величину, как была у покойника, и вместо глаз по огненному кружку в разные стороны так и вертится, так и вертится!
  Проснулся Сергей, успокоил Катерину Львовну и опять заснул; но у нее весь сон прошел - и кстати.
  Лежит она с открытыми глазами и вдруг слышит, что на двор будто кто-то через ворота перелез. Вот и собаки метнулись было, да и стихли, - должно быть, ласкаться стали. Вот и еще прошла минута, и железная клямка внизу щелкнула, и дверь отворилась. "Либо мне все это слышится, либо это мой Зиновий Борисыч вернулся, потому что дверь его запасным ключом отперта", - подумала Катерина Львовна и торопливо толкнула Сергея.
  - Слушай, Сережа, - сказала она и сама приподнялась на локоть и насторожила ухо.
  По лестнице тихо, с ноги на ногу осторожно переступаючи, действительно кто-то приближался к запертой двери спальни.
  Катерина Львовна быстро спрыгнула в одной рубашке с постели и открыла окошко. Сергей в ту же минуту босиком выпрыгнул на галерею и обхватил ногами столб, по которому не первый раз спускался из хозяйкиной спальни.
  - Нет, не надо, не надо! Ты приляг тут... не отходи далеко, - прошептала Катерина Львовна и выкинула Сергею за окно его обувь и одежду, а сама опять юркнула под одеяло и дожидается.
  Сергей послушался Катерины Львовны: он не шмыгнул по столбу вниз, а приютился под лубком на галереечке.
  Катерина Львовна тем временем слышит, как муж подошел к двери и, утаивая дыхание, слушает. Ей даже слышно, как учащенно стукает его ревнивое сердце; но не жалость, а злой смех разбирает Катерину Львовну.
  "Ищи вчерашнего дня", - думает она себе, улыбаясь и дыша непорочным младенцем.
  Это продолжалось минут десять; но, наконец, Зиновию Борисычу надоело стоять за дверью да слушать, как жена спит: он постучался.
  _ Кто там? - не совсем скоро и будто как сонным голосом окликнула Катерина Львовна.
  - Свои, - отозвался Зиновий Борисыч.
  - Это ты, Зиновий Борисыч?
  - Ну я! Будто ты не слышишь!
  Катерина Львовна вскочила как лежала в одной рубашке, впустила мужа в горницу и опять нырнула в теплую постель.
  - Чтой-то перед зарей холодно становится, - произнесла она, укутываясь одеялом.
  Зиновий Борисыч взошел озираясь, помолился, зажег свечу и еще огляделся.
  - Как живешь-можешь? - спросил он супругу.
  - Ничего, - отвечала Катерина Львовна и, привставая, начала надевать распашную ситцевую блузу.
  - Самовар небось поставить? - спросила она.
  - Ничего, вскричите Аксинью, пусть поставит.
  Катерина Львовна нахватила на босу ногу башмачки и выбежала. С полчаса ее назад не было. В это время она сама раздула самоварчик и тихонько запорхнула к Сергею на галерейку.
  - Сиди тут, - шепнула она.
  - Докуда же сидеть? - также шепотом спросил Сережа.
  - О, да какой же ты бестолковый! Сиди, докуда я скажу.
  И Катерина Львовна сама посадила его на старое место.
  А Сергею отсюда с галереи все слышно, что в спальне происходит. Он слышит опять, как стукнула дверь и Катерина Львовна снова взошла к мужу. Все от слова до слова слышно.
  - Что ты там возилась долго? - спрашивает жену Зиновий Борисыч.
  - Самовар ставила, - отвечает она спокойно. Вышла пауза. Сергею слышно, как Зиновий Борисыч вешает на вешалку свой сюртук. Вот он умывается, фыркает и брызжет во все стороны водою; вот спросил полотенце; опять начинаются речи.
  - Ну как же это вы тятеньку схоронили? - осведомляется муж.
  - Так, - говорит жена, - они померли, их и схоронили.
  - И что это за удивительность такая!
  - Бог его знает, - отвечала Катерина Львовна и застучала чашками.
  Зиновий Борисыч грустный ходил по комнате.
  - Ну, а вы тут как свое время провождали? - расспрашивает опять жену Зиновий Борисыч.
  - Наши радости-то, чай, всякому известны: по балам не ездим и по тиатрам столько ж.
  - А словно радости-то у вас и к мужу немного, - искоса поглядывая, заводил Зиновий Борисыч.
  - Не молоденькие

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 369 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа