Главная » Книги

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв, Страница 2

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв


1 2 3 4 5 6

nbsp;  Развязаны и спущены до пяток;
   Он бледен, как стена; колена гнутся;
   Глаза блестят каким-то странным светом,
   Как будто бы пришел он из иного мира,
   Чтоб рассказать об ужасах его.
   Таким...
   Бэрбедж (заканчивает). ...Таким явился он. Не так ли? Колени гнутся... еще бы - пройти такую даль. Но рассказывать было б слишком долго.
   ?елия (с изумлением вглядываясь в пришельца). Как ты хорошо вошел в роль, милый.
   Бэрбедж. Ваш милый вошел в другое.
   ?елия. У тебя хотели ее отнять; я отправила вчера письмо. Оно получено!
   Бэрбедж. Боюсь, что туда не доходят письма.
   И притом, как отнять роль у отнятого актера?
   ?елия. Ты говоришь странно.
   Бэрбедж.
   Это странно
   Как странника укрой в твоем жилище.
   Вошедшие Таймер, Гильден и несколько актеров прерывают диалог.
   - Режиссер Таймер. Не будем придумывать ему наружность - пусть он будет похож ну хотя бы на меня: желающих просят осмотреть, - улыбнулся Рар, оглядывая слушающих.
   Кроме меня одного, никто, кажется, не возвратил ему улыбки: замыслители, сомкнув молчаливый круг, ничем и никак не выражали своего отношения к рассказу.
   - Таймер видится мне экспериментатором, упрямым вычислителем, придерживающимся методов подстановки: люди, подставляемые им в его постановочные схемы, нужны ему, как математику нужны цифры: когда пришла очередь той или иной цифры, он вписывает ее; когда очередь цифры отошла, он перечеркивает отслуживший знак. Сейчас, увидев того, кого он принимает за Штерна, Таймер не удивлен и даже не рассержен.
   Таймер. Ага. Пришли. А роль ушла. Поздно: Гамлета играет Гильден.
   Бэpбедж. Вы ошибаетесь: ушел актер, а не роль. К услугам вашим.
   Таймер. Не узнаю вас, Штерн. Вы всегда, казалось, избегали играть - в том числе и словами. Что ж. Два актера на одну роль? Идет. Внимание: беру роль и разрываю ее надвое. Это не трудно - надо лишь угадать линию разрыва. Ведь Гамлет, в сущности, - это схватка да с нет: они-то и будут у нас центрозомами, разрывающими клетку на две новые клетки. Итак, попробуем: подать два плаща - черный и белый. (Быстро размечает тетрадки с ролями: одну, вместе с белым плащом, передает Бэрбеджу; другую, вместе с черным, - Гильдену.) Акт третий, сцена первая. Приготовьтесь. Раз, два, три: занавес пошел.
   Гамлет I Гамлет II
   (Белый плащ) (Черный плащ)
   - Быть?
   - Или не быть? Вот в чем вопрос.
   - Что лучше?
   - Что благороднее?
   - Сносить ли гром и стрелы
   Враждующей судьбы? О, нет!
   - Или восстать
   На море бед и кончить их борьбою?
   - Окончить жизнь.
   - Нет, лишь уснуть.
   - Не более?
   - Да, и знать, что этот сон
   Окончит все. И тысячи ударов...
   - Но ведь удел живых...
   - Такой конец достоин Желаний жарких.
   - Умереть?
   - Уснуть.
   - Но если сон виденья посетят?
   Что за мечты на смертный сон слетят,
   Когда стряхнем мы суету земную?
   - Да, это заграждает дальний путь
   И делает страданье долговечным.
   Кто снес бы бич и посмеянье века,
   Бессилье прав, тиранов притесненья,
   Обиды гордого, забытую любовь...
   - Презренных душ презрение к заслугам...
   - Да, если б мог нас подарить покоем
   Один удар.
   Да, только страх чего-то после смерти -
   Страна безвестная, откуда путник
   Не возвращался к нам...
   - Неправда, возвратился!
   Все с удивлением смотрят на Бэрбеджа, оборвавшего монолог, начавший было расщепляться в диалоге.
   Таймер. Это не из роли.
   Бэpбедж. Да, это из Царства Ролей. (Он принял свою прежнюю позу: над белым, как саван, плащом надменно запрокинута мелово-белая маска; глаза закрыты; на губах улыбка гаера.) Это было лет триста тому. Вилли играл Тень, я - принца. С утра лил дождь, и партер был весь в лужах. Но народу все же было много. К концу сцены, когда я задекламировал о "мире, вышедшем из колеи", в публике поймали воришку, вытащившего чужие пенсы из кармана. Я кончил акт под чавканье задвигавшихся ног по лужам и глухое "вор-вор-вор". Беднягу тотчас же, как это у нас водилось, вытащили на помост сцены и привязали к столбу. Во втором акте воришка был смущен и отворачивал лицо от протянутых к нему пальцев. Но, сцена за сценой, вор освоился и, чувствуя себя почти включенным в игру, наглея и наглея, стал кривляться, отпускать замечания и советы, пока мы, отвязав его от столба, не сошвырнули прочь со сцены. (Вдруг повернувшись к Таймеру.) Не знаю, что или кто привязал тебя к игре. Но если ты думаешь, что твои краденые мыслишки - ценой по пенсу штука - могут сделать меня богаче, меня, для которого писаны вот эти догрелли, - получай свои медяки и прочь из игры!
   Швыряет Таймеру роль в лицо. Смятение.
   Фелия. Опомнись, Штерн!
   Бэрбедж. Мое имя Ричард Бэрбедж. И я развязываю тебя, воришка. Прочь из Царства Ролей!
   Таймер (бледный, но спокойный). Спасибо, воспользуюсь развязанными руками, чтобы... да свяжите же его: видите - он сошел с ума.
   Бэрбедж. Да, я снизошел к вам, люди, с того, что превыше всех ваших умов, - и вы не приняли...
   На Бэрбеджа бросаются, пробуя связать. Тогда он, в судороге борьбы, кричит, понимаете ли, кричит им всем... вот тут, я сейчас...
   И, бормоча какие-то неясные слова, рассказчик быстро сунул руки в карман: что-то зашуршало под черным бортом его сюртука. И тотчас же он оборвал слова, расширенными зрачками оглядывая слушателей. Беспокойно вытянулись шеи. Задвигались стулья. Председатель, вскочив с места, властным жестом прекратил шум:
   - Рар, - зачеканил он, - вы пронесли сюда буквы? Тая их от нас? Дайте рукопись. Немедленно.
   Казалось, Рар колеблется. Затем среди общего молчания кисть его руки вынырнула из-под сюртучного борта: в ее пальцах, чуть вздрагивая, белела вчетверо сложенная тетрадь. Председатель, схватив рукопись, с минуту скользил глазами по знакам; он держал ее почти брезгливо, за края, точно боялся грязнить себя прикосновением к чернильным строкам. Затем Зез повернулся к камину: тот почти догорел, и только несколько угольев, медленно лиловея, продолжали пламенеть поверх решетки.
   - Согласно пункту пятому устава предается рукопись смерти, без пролития чернил. Возражения?
   Никто не пошевельнулся.
   Коротким швырком председатель бросил тетрадь на угли. Точно живая, мучительно выгибаясь белыми листами, она тихо и тонко засычала; просинела спираль дымка; вдруг снизу рвануло пламенем, и тремя минутами позже председатель Зез, распепелив дробными ударами каминных щипцов то, что так недавно еще было пьесой, отставил щипцы, повернулся к рассказчику и процедил:
   - Дальше.
   Лицо Papa не сразу вернулось в привычное выражение; видно было, что ему трудно овладеть собой, - и все же он заговорил снова:
   - Вы поступили со мной, как мои персонажи с Бэрбеджем. Что ж, поделом и ему, и мне. Продолжаю; то есть поскольку слов, которые я хотел прочесть, уже нельзя прочесть, - он бросил быстрый взгляд на каминную решетку: последние угли отыскривались и оттлевали, - опускаю конец сцены. Всем ясно, что испуганная происшедшим она пьесы, Фелия, переходит вместе с ролью - к Гильдену. Четвертая, и последняя, позиция заставляет нас вернуться к Штерну.
   Оставшись в Царстве Ролей, Штерн ждет возвращения Бэрбеджа. Нетерпение от мига к мигу - возрастает. Там, на земле, может быть, уже идет спектакль, в котором гениальная роль играет за него себя самое. Над стрельчатыми сводами проносится шумная стая аплодисментов.
   - Мне?
   В волнении Штерн пробует обратиться к окружающим его углубившимся в свои книги Гамлетам. Его мучают вопросы: наклонившись к соседу, спрашивает:
   - Вы должны понять меня. Ведь вы знаете, что такое слава.
   В ответ:
   - Слова - слова - слова...
   И спрошенный, закрыв книгу, удаляется. Штерн к другому:
   - Я чужой всем. Но вы научите меня быть всеми.
   И другой Гамлет, сурово взглянув, закрывает книгу:
   - Слова - слова.
   К третьему:
   Там, на земле, я оставил девушку, которая меня любит. Она говорила мне...
   - Слова.
   И с каждым вопросом, как бы в ответ, Гамлеты подымаются и, закрыв свои книги, один вслед за другим, - удаляются.
   - А если Бэрбедж... Вдруг он не захочет вернуться. Как тогда найти путь туда, назад? И вы, зачем вы покидаете меня? Все забыли: может, и она как все. Но ведь она клялась...
   И снова:
   - Слова - слова.
   - Нет, не слова: слова сожжены; по ним - я видел - били каминными щипцами, - слышите?!
   Рар провел рукою по лбу.
   - Простите, спуталось; зубья за зубья. Это иной раз бывает. Разрешите с купюрами.
   Итак, череда Гамлетов покинула Штерна; вслед им ползут и пестрые пятна афиш; даже буквы на них, выпрыгивая из строк, устремляются прочь. Фантастическая перспектива Царства Ролей с каждым мигом меняет свой вид. Но у Штерна осталась в руках книга, забытая Бэрбеджем. Теперь уже медлить незачем: настало время взять смысл силой, вскрыть тайну. Но книга на крепких металлических застежках. Штерн пробует разогнуть ей переплет. Книга сопротивляется, плотно сжимая листы. В припадке гнева Штерн, кровавя пальцы, все-таки выламывает тайник со словами. На разжатых страницах:
   - Actus morbi. История болезни. Больной номер... Так. Шизофрения. Развитие нормальное. Припадок. Температура. Повторный. Бредовая идея: какой-то "Бэрбедж". Желудок нормальный. Процесс принимает затяжную форму. Неизлеч...
   Штерн подымает глаза: сводчатый, длинный больничный коридор. Вдоль ряда перенумерованных дверей справа и слева кресла для дежурных по палате и посетителей. В глубине коридора погруженный в книгу, закутанный в белый балахон санитар. Он не замечает, что дверь в глубине перспективы раскрывается и поспешно входят двое: мужчина и женщина. Мужчина обернулся к спутнице:
   - Как бы он ни был плох, но надо было мне дать хотя бы разгримироваться и сбросить костюм.
   Оглянувшийся на голоса санитар изумлен: на посетителях под сброшенным ими верхним платьем театральные костюмы Гамлета и Офелии.
   - Ну, вот видишь, я так и знал, что на нас вытаращатся. К чему была эта горячка?
   - Милый, но вдруг бы мы не успели? Ведь, если он меня не простит...
   - Причуды.
   Санитар совершенно растерян. Но Штерн с просветленным лицом подымается навстречу пришедшим:
   - Бэрбедж, наконец-то. И ты, единственная! О, как я ждал тебя и тебя. И я смел подозревать: Бэрбедж, я думал, ты украл у меня и ее, и роль, я хотел отнять у тебя твои слова: они отмстили за себя, назвав меня безумцем. Но ведь это только слова, слова роли - если нужно играть безумца, хорошо, пусть, я буду играть. Только зачем вдруг переменили декорацию? Это из какой-то другой пьесы. Но ничего: мы пойдем из ролей в роли, чередою пьес, все дальше и дальше, в глубь безграничного Царства Ролей, А почему на тебе нет венка, Офелия? Ведь для сцены сумасшествия тебе нужен майоран и рута. Где они?
   - Я сняла, Штерн.
   - Да? А может быть, ты утонула и не знаешь, что тебя уж нет и твой венок плавает сейчас по зыбям меж тростника и лилий, и никто не слышит, как...
   - На этом я, пожалуй, оборву. Без излишних росчерков. - Рар поднялся.
   - Но позвольте, - надвинулись на отговорившего круглые очки Дяжа, - что же он, умирает или нет? И после мне не ясно...
   - Мало ли что вам не ясно. Я зажал флейте все ее прорези. Все. О дальнейшем флейтист не спросит: он должен знать сам. И вообще, после каждого основного остается некое остальное. В этом пункте я не расхожусь с Гамлетом: "Остальное - молчание". Занавес.
   Рар подошел к двери, повернул ключ дважды влево и, поклонившись с порога, исчез. Замыслители расходились молча. Хозяин, задержав мою руку в своей, извинится в том, что досадная непредвиденность испортила вечер, и напомнил о следующей субботе.
   Выйдя на улицу, я увидел далеко впереди спину Papa: тотчас же он исчез в одном из переулков. Я быстро шел - от перекрестка к перекрестку, стараясь распутать свои ощущения. Мне казалось: вечер этот черным клином вогнан мне в жизнь. Надо выклинить. Но как?
  
   3
   В следующую субботу, к сумеркам я снова был в Клубе убийц букв. Когда я вошел, все уже были в сборе. Я отыскал глазами Papa: он сидел на том же месте, что и прошлый раз; лицо его казалось чуть заостренным; глаза глубже ушли в орбиты.
   На этот раз ключ и слово принадлежали Тюду. Получив их, Тюд внимательно осмотрел стальную бородку ключа, точно ища в ее расщепе тему, затем, переведя внимание на слова, стал осторожно вынимать их одно за другим, столь же тщательно их осматривая и взвешивая. Вначале медленные, слова пошли все скорей и скорей, почти в обгон друг другу; на острых, шевелящихся скулах рассказчика проступили пятна румянца. Все лица повернулись к рассказчику.
   - Ослиный праздник. Это заглавие. Представляется мне в виде новеллы, что ли. Тема моя отыскивается этак веков за пять до нашего времени. Место? Ну, хотя бы деревенька где-нибудь на юге Франции. Сорок-пятьдесят дворов, в центре старый костел, вокруг виноградники и тучные поля. Напомню: именно в ту эпоху и в тех именно местах возник и закрепился обычай справлять Ослиные праздники, так называемые Festa asinorum - это последнее латинское определение принадлежит церкви, с разрешения и благословения которой праздник Осла странствовал из города в город и из сел в села. Возник он так: в вербную субботу, сценируя - для вящей назидательности - события предсмертных дней Христа, вводили под пение антифонов осла - обыкновенного, взятого у кого-нибудь из крестьян осла, который должен был напомнить о том прославленном Евангелиями животном, которое, будучи проверено во всех своих признаках рядом цитат из закона и пророков, было избрано для своей провиденциальной роли. Вначале, можно предполагать, деревенский ослик, включенный странным образом - в мессу, не проявлял ничего, кроме растерянности и желания вернуться назад, в стойло. Но очень скоро праздник Осла превратился в своего рода мессу наоборот, оброс тысячами кощунств, исполнился буйства и разгула: окруженный толпой гогочущих поселян, среди гиканья и градом сыплющихся палочных ударов, ошалелый от страха, осел кричал и брыкался. Церковные служки, ухватившись за уши и хвост евангельского осла, втаскивали его на престол. Позади ревела толпа, распевающая циничные песни и кричащая ругательства на протяжные церковные мотивы. Кадильницы, набитые всякой гнилью, истово качаясь из стороны в сторону, наполняли храм дымом и смрадом. Из священных чаш хлестали сидр и вино, дрались и богохульствовали и гоготали, когда возвеличенный осел со страху гадил на плиты алтаря. После все это обрывалось. Праздник прокатывался дальше, а отбогохульствовавшие поселяне снова, набожно крестясь, отстаивали долгие мессы, жертвовали последние медяки на благолепие храма, ставили свечи иконным ликам - покорно несли епитимьи и жизнь. До нового азинария.
   Полотно загрунтовано. Дальше.
   Франсуаза и Пьер любили друг друга. Просто и крепко. Пьер был дюжим парнем, работавшим на окрестных виноградниках. Франсуаза же была больше похожа на вписанных в золотые нимбы по стенам храма женщин, чем на девушек, живших в избах по соседству с ней. Но вокруг ее нежно очерченной головы не было, разумеется, золотого нимба, так как она была единственной помощницей своей матери и придаток этот мог лишь мешать в работе. Франсуазу любили все, и даже престарелый отец Паулин, встречая ее, всякий раз улыбался и говорил: "Вот душа, возженная перед Господом". И только один раз не сказал отец Паулин своего "вот душа": это было, когда Франсуаза и Пьер пришли сказать ему, что хотят пожениться.
   Первое оглашение было после воскресной мессы: Франсуаза и Пьер, стоя вместе в притворе, с бьющимися сердцами ждали; старый священник медленно взошел по ступенькам амвона, раскрыл требник, долго искал очки, и только тогда прозвучали стоящим друг подле друга их имена, сказанные - сквозь ладан и солнце друг вслед другу.
   Второе оглашение пало на вечернюю службу в среду. Пьера не было: ему нельзя было отлучаться от работы. Но Франсуаза пришла. Полусумрак храма был пуст - лишь две-три нищенки у входа - и снова дряхлый отец Паулин, скрипя крутыми ступенями амвона, поднялся навстречу сводам, вынул требник, отыскал в карманах сутаны очки и сочетал имена: Пьер - Франсуаза.
   Третье оглашение было назначено на субботу. Но в этот-то день - нежданно и буйно - прихлынул праздник Осла. Идя к церкви, Франсуаза еще издали услыхала бесчисленные крики и дикий вой голосов, несшийся ей навстречу. У ступеней паперти она остановилась, колеблясь, как пламя, зажженное на ветру. В раскрытые двери кричал и неистовствовал звериными и человечьими голосами Ослиный праздник. Франсуаза повернула было назад, но в это время подоспел Пьер: добрый малый не хотел больше ждать - его рукам, привыкшим к кирке и мотыге, хотелось Франсуазы. Он отыскал отца Паулина, заслонившегося сомкнутыми ставнями от неистовствующего храма, и просил его, сконфуженно, но настойчиво, не откладывать ни на единый час последнего оглашения. Старый священник, молча выслушав, перевел взгляд на стоявшую в стороне Франсуазу, улыбнулся одними глазами и так же, не проронив ни слова, быстро пошел к раскрытым дверям храма; жених и невеста - позади. У порога Франсуаза рванула руку из руки Пьера, но тот не отпустил ее: рев сгрудившихся людей, хохот сотен глоток и почти человеческий страдальческий вопль осла оглушили Франсуазу. Расширенные зрачки ее сквозь дымы зловонных курильниц видели сначала лишь взметанные кверху руки, раскрытые рты и вспученные, набрякшие кровью глаза толпы. Затем, толчками ступеней взносимое кверху, покойное и мудрое лицо священнослужителя. При виде его на миг все смолкло: отец Паулин, стоя над морем голов, раскрыл требник и не торопясь надевал очки. Молчание длилось.
   - Оглашение третье. Во имя Отца... - глухое гуденье, как во вскипающем котле, прикрытом крышкой, боролось с слабым, но четким голосом священника, - сочетается браком раба Божия Франсуаза...
   - И я.
   - И я. И я.
   - И я... И я... И я, - заревела толпа множеством глоток. Котел сбросил крышку. И содержимое его, клокоча и пучась пузырями глаз, кричало, визжало и гудело:
   - И я... И я.
   И даже осел, повернув к невесте вспененную морду, вдруг раскрыл пасть и заревел:
   - И-и-и-я-а-а.
   Франсуазу, замертво, вынесли на паперть. Испуганный и обескураженный Пьер хлопотал около нее, стараясь вернуть ей сознание.
   А затем все пошло своим чередом: любящие повенчались. Тут бы, казалось, и всей истории конец. На самом деле - это только ее начало.
   Несколько месяцев кряду молодожены жили душа в душу, тело к телу. Днем их разлучала работа, ночи возвращали их друг другу. Даже сны, которые они рассказывали поутру, были сходны.
   Но вот однажды после полуночи, перед вторыми петухами, Франсуазу - она спала чутче - разбудил внезапный шум. Опершись ладонями в подушку, она стала вслушиваться: шум, вначале глухой и далекий, постепенно рос и близился; сквозь ночь, будто ветром, несло неясный гул голосов, прерываемый резким звериным вскриком; еще минута - и можно было различить отдельные, вперебой кричащие голоса, другая - и стала слышима проступь слоев: "И я - и я..." Франсуаза, вдруг захолодев, тихо скользнула с кровати, подошла к двери и, босая, в одной рубашке, приникла ухом к дверной доске: да, это был он, Ослиный праздник, - Франсуаза знала. Сотни и тысячи женихов, пришедших, как тати в ночи, вперебой, моля и требуя, повторяли свое: "И я - и я". Мириады буйных ослиных свадеб кружили вкруг дома; сотни рук нетерпеливо стучались в стены; сквозь щели в дверях било одуряющим куревом, и кто-то, подобравшись к самому порогу, страдальчески-тихо звал: "Франсуаза, и я..."
   Франсуаза не понимала, как может так крепко спать Пьер. Смертельный ужас охватил ее: вдруг проснется и узнает все? В чем было это мучающее и греховное все, она еще не отдавала себе отчета - тяжелая щеколда поддалась, дверь открылась, и она вышла, почти нагая, навстречу празднеству Осла. И тотчас же все вкруг нее смолкло - но не в ней. Она шла - босыми ногами по траве, не зная куда и к кому. Неподалеку застучали копыта, звякнуло стремя, кто-то подал ей тихий голос: может быть, это был странствующий рыцарь, сбившийся в безлуние с пути, может быть, проезжий купец, выбравший ночь потемнее для провоза контрабанды? Ночной жених безымянен, в темную ночь он берет то, что темнее всех ночей; выкрав душу, как тать, придя, как тать, и изникает. Короче: опять прозвенело стремя, застучали копыта,- а утром, провожая мужа на работу, Франсуаза так нежно поглядела ему в глаза и так долго не разжимала рук, охвативших его шею, что Пьер, выйдя за порог, не скоро перестал ухмыляться и, раскачивая мотыгой на плече, насвистывал веселое коленце.
   И опять жизнь пошла как будто и по-старому. День - ночь - день. Пока опять не накатило это. Франсуаза клялась не поддаться наваждению. Подолгу стояла она, коленями в холодные плиты, перед черными ликами икон; много молитв ее откружило по четкам. Но когда снова, разорвав сон, заплясал вкруг нее, все теснее и теснее смыкая круг, неистовый праздник Осла, она, снова теряя волю, встала и пошла - не зная куда и к кому. На черном ночном перекрестке ей повстречался нищий, поднявшийся с земли навстречу белому видению, замаячившему ему сквозь тьму: руки его были шершавы, а от гнилых лохмотьев пахло омерзительно едко; не веря и не понимая, он все же жадно взял - и потом: зазвякали медяки в мешке, застучал костыль, и, таясь, как тать, скользя вдоль стены, ночной жених, испуганный и недоуменный, канул в тьму. А Франсуаза, вернувшись в дом, долго слушала ровное дыхание мужа и, наклоняясь над ним, стиснув зубы, беззвучно плакала: от омерзения и счастья. Прошли месяцы и, может быть, годы; жена и муж еще крепче любили друг друга. И снова, так же внезапно, как всегда, произошло это. Пьер был в ту ночь в отлучке, в десятке лье от деревушки. Позванная голосами, Франсуаза переступила порог: в темноте меж смутных контуров деревьев, у самой земли, большим желтым глазом, полз огонь; и Франсуаза, не отрывая глаз от глаза, пошла навстречу судьбе. Минута - желтый глаз превратился в обыкновенный, из стекла и железа, фонарь; над ручкой его - сухие из-под края сутаны пальцы, а чуть выше, в мутном блике огня, - дряблое, в тонких складках лицо отца Паулина: с полуночи его позвали к умирающему; обещав душе небо, он возвращался назад, в плебанию. Встретив среди ночи Франсуазу, нагую и одну, отец Паулин не удивился. Подняв фонарь, он осветил ей лицо, внимательно вглядываясь в дрожь губ и в задернутые тусклой пленкой глаза. Потом дунул на огонь, и в слепой темноте Франсуаза услыхала:
   - Вернись в дом. Оденься пристойно и жди.
   Старый священник шел не спеша, дробным шаркающим шагом, то и дело останавливаясь и переводя трудное дыхание. Войдя в дом женщины, он увидел ее неподвижно сидящей на скамье у стены: руки женщины были ладонью в ладонь, и только изредка плечи ее и под тканью одежды вздрагивали, будто от холода. Отец Паулин дал ей отплакать и тогда лишь сказал:
   - Покорись, душа, возжегшему тебя. Писанием и пророками предречено: только на осле, несмысленной и смердящей скотине, можно достигнуть стогнов Иерусалима. Говорю тебе: только так и через это входят в Царствие Царств.
   Молодая женщина с изумлением подняла полные слез глаза.
   - Да. Настало время и тебе, дитя, узнать то, что дано знать не всем: тайну Осла. Цветы цветут так чисто и благоуханно, оттого что корни их унавожены, в грязи и смраде. От малой молитвы к великому молению - только через богохульство. Самому чистому и самому высокому, хоть на миг, должно загрязниться и пасть, потому что иначе как узнать, что чистое чисто и высокое высоко? Если бог, пусть раз в вечность, принял плоть и закон человеческий, то и человеку можно ли гнушаться закона и плоти осла? Только надругавшись и оскорбив любимейшее из любимого, нужнейшее из нужного сердцу, можно стать достойным его, потому что здесь, на земле, нет путей бесскорбия.
   Старик поднялся и стал зажигать свой фонарь.
   - Наша церковь раскрыла храмы празднеству Осла: она сама хочет, чтобы над нею, невестою Христовой, посмеялись и надругались, потому что ей ведома великая тайна. Но в празднество, в радость с веселием и смехом входят все - дальше идут лишь избранные. Истинно говорю тебе: нет путей бесскорбия.
   Наладив огонь, старик повернулся к порогу. Припав губами к сухим костяшкам его руки, женщина спросила:
   - Значит - молчать?
   - Да, дитя. Потому что - как раскрыть тайну Осла... ослам?
   Улыбнувшись, как тогда, в день третьего оглашения, отец Паулин вышел, плотно прикрыв за собою дверь.
   Тюд замолчал и, постукивая сталью ключа о ручку кресла, сидел с лицом, повернутым к порогу.
   - Допустим, что так, - оборвал паузу председатель Зез, - кладка замысла в каких-нибудь десяток кирпичей. Мы привыкли обходиться без цемента. Поэтому, поскольку времени у нас еще достаточно, не согласились ли бы вы сложить элементы новеллы в каком-нибудь ином порядке. Ну, скажем, первый кирпич - эпоха - пусть лежит, где лежал; в центр действия давайте не женщину, а священника; затем придайте центральному действователю значимости за счет значимостей элемента Ослиный праздник: его можно оторвать, так сказать, от корешков, взяв одни вершки, - и затем...
   - И затем, - подхватил толстый Фэв, насмешливо щурясь на рассказчика, - кончить все не в жизнь, а в смерть.
   - Просил бы подновить и заглавие, - подхихикнул из угла Хиц.
   Желваки под пятнами румянца, расползавшимися по всему лицу Тюда, задергались и напряглись; он наклонился вперед, точно готовясь к прыжку; вся фигура его - короткая и сухая, подвижная и четкая - напоминала в чем-то краткость, динамичность и четкость новелл, среди которых он, очевидно, жил. Внезапно встав, Тюд зашагал вдоль черных полок и столь же внезапно, сделав крутой поворот на каблуках, повернулся к кругу из шести:
   - Идет. Начинаю. Заглавие: "Мешок Голиарда". Уже оно одно позволяет мне остаться в той же эпохе. Голиарды, или "веселые клирики", как их тогда называли, были - думаю, всем вам это известно - Странствующими попами, заблудившимися, так сказать, между церковью и балаганом. Причины появления этой странной помеси шута с капелланом до сих пор не исследованы и не объяснены; вероятнее всего, это были священники из захудалых приходов; поскольку ряса не кормила их или кормила вполовину, приходилось прирабатывать чем ни попало и главным образом не требующим включения в цех ремеслом балаганного лицедея, Герой моего рассказа отец Франсуаз (разрешите и с именами поступить так, как и со всем остальным, то есть переместить их) был одним из таких. В высоких сапогах из дубленой кожи, с крепким посохом в руке, он мерил пыльные извивы проселочных дорог, от жилья к жилью, меняя псалмы на песни, галльские прибаутки на ученую латынь, звон ангелюса на звяканье бубенцов дурацкой шапки. В дорожном мешке его, стянутом веревочным узлом за его спиной, лежали рядком, как муж с женой, аккуратно сложенные и прижатые друг к другу, гаерский плащ из пестрых лоскутьев, обшитый побрякушками, и черная, протершаяся у швов сутана. Сбоку на ремне болталась фляга с вином, вокруг правой кисти в три обмота чернели бусины четок. Отец Франсуаз был человек веселого нрава; в дождь и зной он шел среди колосящихся ли полей, по занесенным ли снегом дорогам, насвистывая простые песенки и изредка наклоняясь к фляге, чтобы поцеловать ее, как он любил это называть, в стеклянные губы; никто не видел, чтобы отец Франсуаз целовался с кем-нибудь другим.
   Мой странствующий голиард был человеком весьма не бесполезным: нужно отслужить требу - развяжет мешок, застегнется в узкую темную сутану, размотает четки, порывшись на дне мешка, вынет крест и, строго сведя брови, свяжет или разрешит; нужно сладить веселую праздничную забаву - сыграть интермедии или выучить роль диавола, слишком путаную и трудную для любителей из какого-нибудь цеха, - и пестрый, из того же мешка, в бубенцах и блестках, шутовской плащ привычно обматывается вкруг широких плеч отца Франсуаза - тут уж трудно было сыскать ловкача, который умел бы лучше насмешить до слез и придумать столько прибауток, как умел это делать голиард Франсуаз.
   Никто не знал о нем, стар он или молод: бритое лицо его было всегда под бронзой загара, а голая кожа на макушке могла быть и лысиной, и тонзурой. Иной раз девушки, насмеявшись до слез во время интермедии или наплакавшись до улыбки во время мессы, как-то по-особенному пристально глядели на Франсуаза, но голиард был странником: отслужив и отыграв, он складывал рясу и плащ с бубенцами, стягивал узлы мешку и шел дальше; руки его сжимали лишь дорожный посох, губы касались лишь стеклянных губ. Правда, шагая полем, он любил пересвистываться с пролетающими птицами - но птицы ведь тоже странники, и для того, чтобы говорить с людьми, им хватило б одного слова: "мимо". Тут же в полях, среди ветра и птиц, голиард любил иногда побеседовать с своим дорожным мешком; он развязывал ему замундштученный веревкой рот и, вытащив на солнце пестрое и черное, болтал, например, такое:
   - Suum cuique, amici mei 1: помните это, черныш и пеструха. И, в сущности, будь на земле пестрые мессы и черный смех, - вам пришлось бы поменяться местами, друзья. Ну а пока - ты нюхай ладан, а ты наряжайся в винные пятна.
   1 Каждому свое, друзья мои (лат.).
  
   И, выколотив из черного и пестрого пыль, голиард прятал их снова в мешок и, поднявшись, шел по извивам дорог, пересвистываясь с перепелами.
   Однажды к вечеру, пыльный и усталый, отец Франсуаз дошагал до огней деревушки. Это было небольшое селение в сорок-пятьдесят дворов, посредине церковь; вокруг зеленые квадраты виноградников. Уже у околицы встретился человек, разменявшийся с путником расспросами: кто - откуда - зачем - куда. И не успел отец Франсуаз присесть под вывеской "Туз кроет все", как его позвали к умирающему. Наскоро хватив стакан и другой, голиард сунул руки в рукава рясы и, застегивая на пути крючки, поспешил к душе, ждущей отходных молитв.
   Дав душе отпущение, он вернулся назад, к недопитой фляге. За это время весть о пришельце успела побывать во всех сорока дворах, и несколько пожилых крестьян, дожидавшихся его в "Тузе, кроющем все", попросили пришельца завтра - день предстоял ярмарочный - позабавить и здешних, и пришлых чем-нибудь повеселей и покруче. Звякнули стаканами о стаканы - и голиард сказал: хорошо.
   Уже поздно ночью, разыскивая в деревне ночлег, голиард наткнулся на человека, идущего с фонарем в руках: желтый глаз скользнул по его лицу; сквозь слепящий свет голиард увидел сначала крепкую, широкопалую руку, охватившую ручку фонаря, а затем и широкое, сверкнувшее зубами и улыбкой лицо молодого парня.
   - Не встречался вам отец Франсуаз? - спросил тот. - Я его ищу.
   - Что ж, давай искать вместе. Зеркало при тебе?
   - А зачем зеркало?
   - Ну как же: без зеркала мне отца Франсуаза никак не увидеть. Как тебя зовут?
   - Пьер.
   - А твою невесту?
   - Паулина. Почем вы знаете, что у меня невеста?
   - Хорошо. Завтра перед ангелусом. Если вам нужно прилепиться друг к другу и стать плотью единой, лучшего клея, чем у меня в мешке, не найти. Спокойной ночи.
   И, дунув опешившему парню в фонарь, голиард оставил его, объятого тьмой и изумлением.
   С утра отец Франсуаз истово принялся за работу: сначала кропил освященной водой больных младенцев и бормотал очистительные молитвы у ложа родильницы, затем, быстро переодевшись в пестрядь шута, аккуратно уложил свои дорожную и священническую одежды в мешок и, оставив его на попечении трактирного слуги, широкоротого и долговязого парня, пошел на рыночную площадь потешать съехавшихся из соседних деревень крестьян. Песня вслед песне, прибаутка к прибаутке - время шло, а поселяне никак не могли насмеяться досыта и не отпускали забавника. Вдруг на колокольне зазвенел ангелус; крестьяне сняли шапки, а отец Франсуаз, подобрав звякающий бубенцами плащ, бросился почти бегом назад, к трактиру, спеша переодеться и не упустить свадьбы.
   В дверях "Туза" его встретил растерянный слуга; в руках у него голиард увидел свой мешок, но странно отощавший, с слипшимися боками.
   - Сударь, - промямлил долговязый, развесив свой глупый рот, - мне тоже хотелось послушать вас; а тем временем мешок-то и выпотрошили. Кто бы мог думать.
   Голиард сунул руку в мешок.
   - Пуст, пуст! - закричал он в отчаянии. - Пуст, как твоя голова, разиня. Как же мне служить сейчас свадьбу, когда у меня не осталось ничего, кроме моей латыни?
   На простецком лице трактирного слуги трудно было найти ответ. Сунув мешок под мышку, отец Франсуаз, звеня бубенцами, как был, бросился к церкви. По дороге он еще раз обыскал пустоту в своем мешке; у дна его пальцы наткнулись на крест, оставленный вором; быстро надев его поверх дурацкого балахона, отец Франсуаз размотал четки на своей руке и, вбежав в церковь, начал:
   - In nomine... 1
   - Cum spirito Tuo 2, - подхватил было церковный служка и вдруг, выпучив глаза, в испуге уставился на подымающегося по ступеням алтаря шута. Произошло общее смятение: дружки попятились к дверям, старуха крестьянка уронила горящую свечу, невеста, закрыв лицо, заплакала от обиды и страха, а дюжий жених вместе с двумя-тремя парнями выволокли нечестивца из храма и, избив, бросили его невдалеке от паперти.
   1 Во имя... (лат.)
   2 С духом Твоим (лат.).
  
   Ночная прохлада привела голиарда в чувство. Приподнявшись с земли, отец Франсуаз сначала ощупал свои ссадины и синяки, затем еще раз мешок, брошенный рядом с ним; в нем не было ничего, кроме пустоты, но и ее он тщательно завязал в два узла, привычным движением закинул за плечо и, отыскав в траве свой посох, покинул спящую деревню. Он шел сквозь ночь, звеня медными бубенчиками. К утру он встретил в поле людей, которые, увидав его шутовской наряд, испуганно свернули с дороги, дивясь пестрому призраку, которому место не на черных бороздах полей, а на скрипучем балаганном помосте. Дойдя до ближайшей деревни, голиард решил обогнуть ее стороной; идя задами дворов и огородов, он старался ступать возможно тише - чтобы не привлечь звяканьем бубенцов чьих-либо глаз. Но облезлый пес, выскочивший ему навстречу, завидев движущуюся пестрядь, отчаянно залаял; на лай вышли люди, и вскоре за шутом, идущим среди полей, потянулась вереница мальчишек, свистящих и гикающих вслед.
   Крестьянин, занятый починкой изгороди, не ответил на приветствие балаганного призрака, а женщины, пересекшие путь с кувшинами воды на плечах, не улыбнулись веселой гримасе и, опустив глаза, прошли мимо: сегодня был рабочий, трудный день - занятым и трезвым людям некогда и не к чему был смех; они отшутили свои шутки, попрятали праздничные одежды на дно своих сундуков, оделись в будничное рабочее платье и начинали долгую, в шесть одинаких серолицых дней, трудовую череду. Непонятый пришелец был праздником, заблудившимся среди буден, нелепой ошибкой, путающей им их нехитрый календарь: глаза отдергивались от голиарда, он видел либо презрительные улыбки, либо равнодушные спины. И он понял, как одинок и бесприютен смех, серафически чистый, шитый из сменяюще-пестрых лоскутов тонкими нитями в острых иглах. Он мог бы подняться до самого солнца, но не взлетал и выше насестей; душа орла, а крылья одомашенной клокчущей курицы; все улыбки сосчитаны и заперты в праздник, как в клетку. Ну нет. Прочь! Голиард, торопя шаги, уже шел по той тропе, что по земле от земли; но земля, темная и вязкая, липла к подошвам, цеплялась травами и сучьями за края одежды, а ветер, потный и пропахший навозом, звонил изо всей мочи в бубенцы и подвески гаснущего в сумерках плаща. Дорогу перегородила река. Голиард снял с плеча мешок, распутал узел и поговорил с ним в последний раз:
   - Блаженный Иероним пишет, что и тело наше всего лишь одежда. Если так, отдадим его в стирку.
   Мешок развесил холщовую пасть и был похож на разиню слугу из "Туза, кроющего все". Свесившись с обрывистого берега, веселый клирик попробовал нащупать концом своего посоха дно. Не удалось. Неподалеку, вдавившись в землю, лежал омшелый тяжелый камень. Оторвав камень от земли, Франсуаз сунул его внутрь мешка. Вслед за камнем и голову, и крепко замотал вкруг шеи веревки. Срыв берега был в одном шаге. Берусь утверждать, что этот шаг был для отца Франсуаза последним.
   Тюд кончил. Он стоял, прижавшись спиною к дверной доске; казалось, что черные створы ее, как планки немецкой механической игрушки, щелкнув пружиной, вдруг разомкнутся и, проглотив короткую, игрушечно-миниатюрную фигурку Тюда, автоматически сомкнутся над ним и его новеллами.
   Но председатель не дал молчанью затянуться:
   - Все снесло течением. Это бывает.
   - Тогда бы я не причалил согласно заданию: конец разрешен в смерть, - парировал Тюд.
   - Фэв и не возражает: конец решен. Но в средине вы спутали кубики; думается мне, не по неуменью. Не так ли? Вашу улыбку разрешите считать ответом. Ввиду этого нам предстоит получить с вас штрафной рассказ. Почетче и покороче. Перерыва, я думаю, не нужно. Мы ждем.
   Тюд досадливо передернул плечами. Видно было, что он устал; отделившись от порога, он вернулся в свое кресло у камина и с минуту рылся зрачками в россыпях искр и пляске сизых огоньков.
   - Ну что ж. Поскольку о людях импровизировать трудно, потому что они живы - даже выдуманные - и действуют иной раз дальше авторской схемы, а то и вопреки ей, придется прибегнуть к константным героям: короче, я расскажу вам о двух книгах и одном человеке, всего-навсего одном: с ним-то я управлюсь.
   Заглавие мы придумаем к концу вместе, а что касается титулблаттов моих книг-персонажей, то вот они: "Ноткер Заика" и "Четвероевангелие". Третий, человечий персонаж принадлежит не к людям-фабулам, а к людям-темам: люди-фабулы очень хлопотны для сочинителя, в их жизнях много встреч, действий и случайностей, попадая в рассказ, они растягивают его в повесть, а то и в роман; люди-темы существуют имманентно, бессюжетные жизни их в стороне от укатанных дорог, они включены в ту или иную идею, малословны и бездеятельны: одним из таких и был мой герой, все бытие которого сплющилось меж двух книг, о которых сейчас расскажу.
   Человек этот (имя его безразлично) даже при живых родителях производил впечатление сироты, слыл чудаком. С ранних лет он предался клавиатуре рояля и целые дни проводил над выискиванием новых звукосочетаний и ритмических ходов. Однако слушать его если кому и удавалось, то лишь сквозь стену и запертую дверь. Некий музыкальный издатель был однажды чрезвычайно удивлен, когда на прием к нему явился худощавый юноша и, не подымая на него глаз, вынул из папки нотную тетрадь, озаглавленную: "Комментарий к тишине". Издатель, сунув обкусанные ногти внутрь тетради, полистал, вздохнул, оглядел еще раз заглавную строку и возвратил рукопись.
   Вскоре после этого юноша запер свою клавиатуру на ключ и попробовал променять нотные значки на буквы; но он наткнулся и тут на препятствие, еще менее преодолимое: ведь он был - повторяю еще раз - человеком-темой, а литература наша вся на фабульных построениях; он, понимаете ли, не умел раздробляться и ветвить идеи, он был, как и надлежит человеку-теме, живым стремлением не из единого в многое, а из многого в единое. Иногда в коробках с перьями нет-нет да и попадется нерасщепленное перо: оно такое же, как и все, и заострено не хуже других, но - писать оно не может.
   Однако мой юноша, кстати к тому времени уже превратившийся в двадцатипятилетнего молодого человека, с упорством нерасщепленной цельной натуры решил насильно овладеть этим самым множеством; то есть, конечно, он называл все это по-иному, но верный инстинкт указал ему на путешествие, этот перерабатывающий многих людей метод опестрения и омножествления нашего относительно однородного, так сказать, сплошного опыта. К тому времени он получил наследство - и поезда повезли его от станций к станциям по разноязыкому и лоскутному миру. Записные тетради кандидата в писатели разбухали от пометок и схем, а вещи, настоящей, до конца в буквы вогнанной вещи, не отыскивалось. Внутри всех сюжетов, за которыми охотился его карандаш, он чувствовал себя так, как чувствует себя каждый из нас в гостиничном но

Другие авторы
  • Хлебников Велимир
  • Майков Василий Иванович
  • Руссо Жан-Жак
  • Эберс Георг
  • Бестужев-Рюмин Константин Николаевич
  • Жданов Лев Григорьевич
  • Фирсов Николай Николаевич
  • Гофман Эрнст Теодор Амадей
  • Тумповская Маргарита Мариановна
  • Адикаевский Василий Васильевич
  • Другие произведения
  • Анэ Клод - Двенадцать тысяч лет назад
  • Сенкевич Генрик - Ганя
  • Суворин Алексей Сергеевич - Маленькие письма
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Расстроенное сватовство, или Горе от ума и горе без ума
  • Огарев Николай Платонович - Г. Елизаветина. Н. П. Огарев
  • Лавров Петр Лаврович - Очерки вопросов практической философии
  • Ковалевский Евграф Петрович - Ковалевский Евг. П..: биографическая справка
  • Пнин Иван Петрович - Стихотворения
  • Андреев Леонид Николаевич - Прекрасна жизнь для воскресших
  • Вольнов Иван Егорович - Вольнов И. Е.: Биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 198 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа