Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи, Страница 9

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

бо.
   И канцлер решил использовать эту силу, не входя в то, какая будущность ждет ее.
   Теодор, посылаемый то туда, то сюда по самым разнообразным делам, часто не имеющим серьезного значения, но трудным по выполнению, с честью выходил из всех испытаний.
   Все это раздражало его сотоварищей по канцелярии, которые всячески старались, но никогда не могли повредить ему.
   Пребывание в Волчине не только выработало из скромного воспитанника пиаров в высшей степени изящного, с прекрасными манерами, придворного, но и придало ему уверенность в себе и неустрашимую смелость.
   И понемногу даже те, которые ненавидели его, стали относиться к нему с невольным уважением.
   В канцелярии он занимал второстепенное место и совершенно не заботился о повышении; сидел в конце стола; ни в чем не противоречил панам секретарям, и всякие мелкие работы, которые ему поручали, исполнял без тени неудовольствия, но не проходило дня без того, чтобы какой-нибудь лакей или придворный служащий не приходил за ним:
   - Пан Паклевский, пожалуйте к его превосходительству.
   Все, находившиеся в это время в канцелярии, переглядывались между собой и пожимали плечами. Случалось, что Паклевский, отозванный к канцлеру, день и два не возвращался в канцелярию, а когда приходил снова, никто не мог добиться от него, где он был, и что делал.
   Не во вред пану Теодору было и то, что он отличался чрезвычайной красотой лица и сложения, что во всей его фигуре было какое-то особое породистое достоинство, и что он нигде не чувствовал себя оробевшим. Этой красоте его предсказывали при дворе блестящие успехи в свете; она привлекала к нему ласковые взгляды всей женской половины двора; но пан Теодор вовсе не оказался легкомысленным. Он был очень вежлив с женщинами; по-видимому, охотно бывал в их обществе, но ни к одной из них не подходил ближе, хоть его всячески поощряли к тому и завлекали.
   - Я вам говорю, - отзывался о нем Вызимирский, - это такая штучка, подобной которой нет ни в Польше, ни в Литве! Он задумал продать как можно дороже свой ум и красивое личико! Никто его не поймает, ни старая Бочковская своими локонами и мушками, ни князь-канцлер - обещаниями... Он ввинчивается потихоньку, осторожно, но когда-нибудь мы все почувствуем его на своих боках!
   Прежде чем князь-канцлер и русский воевода добрались до Варшавы, Паклевский с секретной миссией выехал в Скерневицы. Цель его поездки была тайной для всех.
   Переговоры с князем-примасом Лубенским казались фамилии очень трудными, потому что Inter-Rex был обязан всей своей карьерой саксонскому двору и в прошлом принадлежал к противной партии; все отдавали справедливость его характеру, набожности, скромности, учености; и потому-то казалось невероятным привлечь на свою сторону человека, который достиг вершины власти и ничего больше не мог уже желать - так что ничем нельзя было купить его.
   Но без примаса фамилии трудно было достигнуть своей цели; в истории бывали случаи, когда события разыгрывались без его участия; но в данных обстоятельствах это могло грозить осложнениями внутренней войны, которая была нежелательна.
   В то время, как никому неизвестный человек выезжал из Волчина по направлению к Скерневицам, двор примаса переехал в Варшаву, чтобы там стать на страже безопасности и покоя Речи Посполитой. Друзья примаса хотели, чтобы он был не только по имени, но и в действительности Inter-Rex'ом, который стоял бы выше партий и союзов, не позволяя им броситься друг на друга.
   С самого начала пройденного им длинного пути и теперь в первой столице Речи Посполитой примас оставался всегда одинаковым: тихим, трудолюбивым человеком без всякой суетности, прямым по характеру, но охотно позволявшим руководить собою в мирских делах, которые не казались ему особенно важными.
   Там, где завязывались политические интриги и составлялись открытые заговоры, как это было в царствование саксонцев, Лубенский охотно отстранялся, уступая свое место другим. Он не умел во всем этом отчетливо разобраться, а, может быть, и не придавал такого значения роли отдельных личностей в истории мира, как другие; спокойный и рассудительный, неторопливый в решениях примас был скорее пассивным зрителем, чем деятельным участником событий. Эту черту его характера, еще выпуклее обозначавшуюся с возрастом, отлично подметили Чарторыйские и знали, что сумеют воспользоваться тем, что они назвали слабостью примаса. Также хорошо изучили они чрезвычайно подвижного, способного, честолюбивого, стремившегося возвыситься и каким бы то ни было способом усилить свое значение Млодзеевского, который с каждым днем приобретал все большую власть над стареющим примасом.
   Млодзеевский был из числа тех, для которых одежда служит только орудием, прикрытием или паспортом для проталкивания в толпе. С одной стороны, он старался усердием, предупредительностью, смирением, находчивостью и уступчивостью снискать доверие и расположение Лубенского, а с другой - ловкий auditor примаса изучал край и его политическое положение, чтобы извлечь из этого пользу для себя.
   Человек новый, без прошлого и без связей, которые заставили бы его примкнуть к одному из лагерей, Млодзеевский мог смело обещать свою помощь тому, кто больше даст, или, по крайней мере, больше пообещает. Наблюдательность и сообразительность позволяли ему заранее предвидеть будущее. Лагерь, в котором главными вождями были веселый и надменный "пане-коханку", сильно поживший и ко всему охладевший гетман Браницкий, неловкий, но самонадеянный воевода киевский, и за которым стояла бессильная Саксония и мифическая Франция, не имел будущего! Чем шумнее и на вид оживленнее было в нем сегодня, тем яснее становилось, что тихо ступающие Салтыков и фамилия сметут его без всякой борьбы. Заблуждаться могли только те, кто был в центре гетманской партии, но не те, которые находились вне ее рамок. Кандидатура саксонского королевича казалась неосуществимой даже тем, которые ее выдвигали; в том же самом лагере другие провозглашали гетмана, и тут же шептались о приказаниях Огинского и Потоцкого, не говоря уже о других...
   В противном же лагере фамилия отказалась от всяких притязаний и единственным своим кандидатом выставила молодого стольника литовского. Поддержка же, которая была ему обеспечена, превышала все несбыточные надежды на Францию и Саксонию.
   Млодзеевский ясно видел все это: притом это не был человек, способный принести в жертву действительность ради излюбленных фантазий, тем более, что единственной его фантазией было занять поскорее более видное положение. Но в начале ни он, ни кто другой не вдавались в разгадыванье будущего; старались постепенно, осторожно и рассудительно, по способу примаса, подготовить его.
   Приехав в Варшаву, пан Теодор узнал здесь, что примас со всем своим двором только что прибыл сюда и расположился, по-видимому, надолго. Отовсюду съезжались сюда наиболее деятельные и влиятельные государственные люди Речи Посполитой. Приехал гетман из Белостока, Потоцкий из Кристинополя, поджидали русского воеводу и еще многих других.
   Пребывание при дворе в Волчине, а, может быть, слова матери и, в конце концов, незаметное для него самого влияние окружающей атмосферы воспитали в Паклевском особенную неприязнь и презрение к гетману. Он смеялся над его чванством, считал его изменником по отношению к фамилии и бессильным гордецом. А в душе он желал одного - чтобы Чарторыйские столкнули его, как хотели, с той высоты, на которой он бездеятельно блистал.
   Таким образом, Теодору не для чего было ехать в Скерцевицы, а в Варшаве - хоть он и мог проскользнуть к примасу незамеченным - выполнение инструкций князя-канцлера представляло гораздо больше затруднений, чем если бы это было в Ловиче или другой резиденции примаса.
   Здесь уж надо было проталкиваться сквозь толпы народа, заполнившего все улицы.
   Теодор решил передохнуть здесь и первый день своего пребывания в Варшаве употребить на то, чтобы оглядеться и разобраться...
   Ему дали адреса некоторых людей, между прочим адрес старого Теппера, отца того, который потом заслужил такую громкую известность и так бесславно погиб; но он предпочел прислушиваться и разбираться во всем без помощи других. Город заполнялся магнатами, съезжавшимися сюда из провинции вместе со своими придворными; движение на улицах было так велико, что между рядами экипажей трудно было протискаться пешеходу. Теодор переходил площадь Краковских ворот, когда карета, запряженная четверкой лошадей, так близко наехала на него, что он едва спас от ее колес полы своего кунтуша. Он бросил в окно гневный взгляд, и в ту же минуту внутри кареты послышался женский крик.
   Не успел еще Теодор разглядеть лиц пассажиров, как кучеру был отдан приказ остановиться, и пани старостина, высунувшись из окна, приветствовала своего избавителя. Но крик, услышанный Теодором, принадлежал не ей, а панне Леле, дочке генеральши, которая раньше всех заметила его. Все, не исключая генеральши, сердечно поздоровались с юношей. Леля не столько словами, сколько взглядом старалась показать ему, что она его не забыла.
   - Что вы тут делаете, сударь? - спросила старостина, подозвав его к дверям и протягивая ему для поцелуя свою худую руку.
   Раньше чем Паклевский успел ответить, живо вступилась Леля:
   - Ах, тетя, тетя! Разве можно разговаривать на улице? Слышите, как кричат, чтобы мы проезжали. Еще задавят пана Теодора! Пусть он придет к нам обедать!
   - Придите к обеду, - обратилась она к нему от имени тетки, - в дом на Старом Месте, через час... Только поскорее, потому что мы сейчас вернемся...
   Старостина подтвердила это приглашение самой любезной гримасой, какую только могла изобразить на своем лице; карета тронулась, а Паклевский остался на месте, размышляя, что ему делать?
   Ему не надо было долго убеждать себя отправиться к старостине; это отвечало и его собственным интересам, и пользе дела. В этом доме он надеялся получить кое-какие справки, и знал, что там жили сторонницы фамилии.
   Побродив еще по городу и зайдя к старому Тепперу, которому он отдал записочку князя-канцлера, Теодор поспешил к указанному дому.
   Он принадлежал генеральше и первый этаж его, не отданный внаем, служил постоянной квартирой этих дам, часто наведывавшихся в столицу. Здесь нельзя было делать большие приемы, потому что дом был невелик, но обе сестры, привыкшие к великолепию саксонского двора, умели скрасить изящным убранством темные и невысокие комнаты старого дома.
   В самой большой комнате, салоне, стояла изысканная мебель, виднелись повсюду зеркала, гобелены, ковры, фарфоровые безделушки, и все это было насквозь пропитано дорогими духами, запахом пудры, курениями и ароматом цветов. Генеральша особенно заботилась о том, чтобы ей не стыдно было принимать у себя своих знатных гостей, и чтобы они не стыдились за нее. Старостина тоже очень любила красивую обстановку, а Леля постоянно подавала им благие советы, так что все комнаты были завалены всякими безделушками и украшениями.
   Здесь был полумрак даже в полдень; но старостина была как раз в таком возрасте, когда любят полутень, а Леля, хотя ей было здесь тесно, душно, скучно и темно, находила в этой темноте оправдание своей легкомысленной веселости, которая оживляла эти угрюмые, похожие на монастырские, стены. Генеральше, которая была менее богата и более требовательна, было очень выгодно пребывание у нее сестры, помогавшей ей поддерживать дом на должной высоте.
   Здесь было все, чего требовали обычаи того времени от зажиточной семьи хорошего тона во время пребывания ее в городе: прекрасная ливрея, хорошая кухня и множество хорошо вымуштрованных слуг.
   Здесь, как и у других, прислуги этой было гораздо больше, чем требовалось. У старших слуг - тоже были свои слуги, а у тех - служанки. Когда Теодор в назначенный час подходил к дому, карета старостины только что подъехала к нему, и все дамы карабкались по довольно темной и неудобной лестнице наверх. Старостине необходимо было перед обедом сменить туалет и поправить прическу, так как этот избавитель, постоянно направляемый к ней судьбой, сильно интересовал пожилую даму. Генеральша также пошла переодеться, и когда Паклевский вошел в темную залу, он нашел в ней одну только Лелю, которую удержало какое-то предчувствие. Стоя перед трюмо и подняв руки кверху, она поправляла ленты и банты, вплетенные в ее локоны и немного измявшиеся во время прогулки.
   Она увидела в зеркале входившего Теодора и с плутовской улыбкой сказала ему:
   - Подождите, пожалуйста, не подходите близко и не смотрите на меня! Должна же я нарядиться для вас, если уж тетя и мама дали мне хороший пример... Я хочу быть сегодня очень красивой, вот вы увидите...
   - Мне кажется, - с поклоном отвечал Теодор, - что вам не надо ни желать этого, ни стараться об этом...
   - Я не люблю комплиментов! - отвечала кокетка, топая маленькими ножками и принимая перед зеркалом всевозможные позы, как будто она танцевала менуэт. Но все это так шло к ней, что Тодя мог бы долго простоять так, любуясь изящными движениями и грациозными позами, которые принимала для него паненка, если бы ей самой не надоело смотреться в зеркало и не захотелось взглянуть на поклонника. Она повернулась к нему неожиданным движением и, взяв в обе ручки растянутую на кринолине юбку, проделала перед гостем медленный и торжественный реверанс.
   Но тотчас же рассмеялась и подошла к нему.
   - Поиграем в колечко, - сказала она, - ну, покажите мне колечко!
   Теодор быстро снял перчатку; колечко блестело на пальце, поглядывая светлым глазком на свою бывшую госпожу...
   - Ваше счастье! - заметила она, грозя ему розовым пальчиком.
   - Если это игра, - сказал Теодор, - то надо, чтобы она была равная. Я показал колечко, а что вы мне покажете?
   - Скажите, пожалуйста, какой дерзкий, - засмеялась девушка, - я могла бы показать на это кончик моей туфельки, который, как вы видите, сударь... - Я могу поцеловать его? - прервал ее Теодор.
   Девушка бросилась от него в сторону, шелестя платьем, как куропатка, которая срывается с кустов...
   - Если бы старостина увидела это, она упала бы в обморок! - шутливо заговорила она. - А мама назначила бы мне покаяние, а вас, сударь, отправила бы в изгнание. Я позволяю вам любоваться моей красотой только издали, осторожно и по секрету!!!
   Теодор поклонился. Тон разговора позволил ему ответить на эти слова прижатием руки к сердцу.
   - Что вы тут делаете? - живо спросила Леля. - Я ни за что не поверю, чтобы вы приехали сюда за старостиной. Теперь уж вам трудно будет еще раз спасти ее, потому что она с тех пор так боится воды!!!
   - Кто знает, а, может быть, из огня! - сказал Теодор. Леля засмеялась.
   - А давно вы здесь?
   - Со вчерашнего дня.
   - Знали, что мы здесь?
   - Совершенно не знал!
   - И даже не предчувствовали?
   Теодор опустил голову.
   В эту минуту в комнату вошла старостина.
   - Драгоценная тетечка! - защебетала девушка, подбегая к ней. - Пан Паклевский даже не предчувствовал, что вы здесь. Ведь между спасителем и спасенной должна быть какая-нибудь связь, по которой передается чувство и...
   - Да полно тебе болтать, сорока! - прервала старостина, слегка ударив племянницу веером, который она держала в руке.
   И, обратившись к Теодору, прибавила:
   - Я очень рада видеть вас, сударь, - и подала ему руку для поцелуя.
   Леля, стоявшая позади тетки, снова торжественно присела, но в это время появилась генеральша и удержала ее от дальнейших шалостей. Теодору пришлось усесться на диван вместе с дамами и вести с ними серьезный разговор.
   Обстоятельства действительно сделали его более серьезным, чем обычное щебетанье этих дам. Даже и они поддались впечатлению событий, которые сопутствовали им.
   Говорили о красавце литовском стольнике, о Мстиславской и ее сопернице; о калеке-королевиче, о гетмане и о фамилии.
   Дамы, только что вернувшиеся из города, привезли с собой целую массу сплетен и рассказывали, перебивая друг друга.
   Теодор слушал с интересом.
   И старостина, и ее сестра, не стесняясь, высказывали свои симпатии к фамилии перед служащим князя-канцлера.
   Генеральша было особенно очарована стольником и намекала, что и он был к ней не совсем равнодушен.
   - Все, что говорят о Мстиславской и о княжне, - тихо сказала она, -все это преувеличено и просто выдумано. Стольник еще не сделал выбора, а когда сделает, то, поверьте, у него окажется больше вкуса, чем ему приписывают.
   Старостина, которая уже отреклась от всех видов на будущее, ограничившись одною нежностью к своему спасителю, хотела играть роль в политике и уверяла, что будет стараться привлекать союзников для Чарторыйских, отбивая их у противной партии.
   - Вот вы увидите, сударь, что в конце концов при гетмане останется один староста Браньский; все от него сбегут!! Надо только умеючи за это взяться.
   Я и не подумаю уехать в деревню, мы с генеральшей тоже будем принимать участие в сеймиках!!
   Сказав это, старостина с торжественным видом наклонилась к своему спасителю, может быть для того, чтобы быть к нему поближе, и начала шептать:
   - Первое условие - даю вам слово, что это так - надо употребить все усилия, чтобы перетянуть на свою сторону примаса. А для этого есть средство...
   Она сделала при этом плутовскую гримаску, которая рассмешила Лелю, очевидно придававшую разговору другой смысл...
   - Какое средство? - спросил Теодор.
   - О! Я не скажу! Это мой secret d'Etat.
   - Неужели вы и мне не откроете его, - заговорил юноша, - ведь я не выдам вас...
   Старостина опустила глаза на кончики своих пальцев, некрасиво высовывавшихся из черных митенок, и покачала головой.
   - Я знаю одного человека, - тихо вымолвила она.
   Теодор покраснел от радости, и это было так явно, что Леля, видя этот румянец и перешептыванья с теткой, которая тоже как-то странно переглядывалась с ним, почувствовала некоторое беспокойство.
   - Может быть, окажется по счастливой случайности, что мысли моего патрона совпадут с мнением пани старостины, - сказал Теодор. - Я признаюсь вам под секретом, что я (тут он еще понизил голос) имею поручение от князя к Млодзеевскому...
   Старостина всплеснула руками и даже подскочила на диване, чем возбудила живейшее любопытство в Леле и генеральше; обе дамы подошли к ним поближе.
   - Пожалуйста, прошу вас не подслушивать нашего разговора, мне нужно переговорить наедине с моим спасителем об очень важном и секретном деле... Леля и мать ее, не зная, что тут и думать, отошли в сторону, а Теодор быстро прибавил:
   - Я рассчитываю на то, что пани старостина поможет мне... Встреча здесь, на нейтральной почве...
   - Ах, плут! Ах, какой плут! - громко сказала старостина. - Прошу покорно, кто бы мог ожидать этого, глядя на его скромную и смиренную физиономию.
   - Уверяю вас, тетя, - издали отозвалась Леля, - я всегда считала этого пана страшным плутом.
   Между тем Теодор, целуя руку старостины, чтобы еще более умилостивить ее, тихо сказал:
   - Я рассчитываю на вас, пани старостина!
   Подали к столу, и счастливая вдова подала руку своему спасителю, потому что никого больше в этот день не было. Пока они шли в столовую, она подумала немного и шепнула ему что-то на ухо.
   Лелю смешило кокетство тетки, но генеральша начинала не на шутку беспокоится.
   - Кто знает? - рассуждала она про себя. - Может быть, юноша рассчитал, какие доходы приносит сестрице ее имение, и собирается вскружить ей голову? Что же? Разве не бывало таких браков?
   Для генеральши страшнее всего была мысль, что кто-нибудь может отнять у нее ее дорогую сестрицу и лишить ее права на наследство.
   Она мерила Теодора суровым взглядом, а у того было такое счастливое, веселое, сияющее лицо, что, действительно, можно было испугаться. Судьба была к нему чрезвычайно милостива.
   Леля тоже смотрела на них, силясь отгадать: какая таинственная причина могла связать общей радостью тетку и Теодора. Для нее это было необъяснимой тайной, потому что не могла же она допустить, что Теодор объяснился тетке и получил согласие.
   За обедом шел разговор о том, кто приехал, где остановился, из кого состоял двор примаса, кто из кастелянов играл при нем роль маршала, какие вести шли из Дрездена и т.д. Как только обед кончился, бедная генеральша тотчас же отвела сестру в сторону для секретного разговора, а Леля воспользовалась этим, чтобы подойти к Теодору.
   - Можно вас поздравить? - спросила она.
   - Не знаю, с чем!
   Леля подошла еще ближе.
   - Вы объяснились старостине? Она согласна? А когда обручение? С удовольствием потанцевала бы на свадьбе.
   Теодор улыбнулся.
   - Благодарю вас за счастливую мысль и за участие ко мне.
   И он серьезно поклонился ей. Леля смутилась.
   - Но ведь так всегда бывает, - прибавила она. - Во всех романах, которые вы читали, и которых вы не читали, - всегда тот, кто спасает героиню из воды, или огня, или над берегом пропасти, непременно должен жениться на ней. Значит, и вы обязаны это сделать!!
   - А если бы я спас генеральшу, у которой есть муж? - спросил Теодор. - Тогда вы должны были бы, по крайней мере, влюбиться в нее и умереть от любви, - отвечала Леля. - Другого выхода нет. Значит, вы видите, сударь, что я права.
   - Вижу, - весело сказал Теодор, - но клянусь вам, что, спасая вашу уважаемую тетушку, я сделал это для вас; значит, исходя из того, что...
   - Ровно ничего из этого не следует, - вскричала Леля, - все это отговорка, а правды вы все-таки не говорите...
   - Вы хотите, чтобы я вам все сказал? - сказал Теодор тоном неустрашимой уверенности в себе.
   - И вовсе нет! Я и сама сумею отгадать правду, и никто меня не обманет...
   Только скажите мне, потому что я страшно любопытна, о чем вы так таинственно шептались с тетей?
   - Я могу торжественно заверить вас, что это не касается ни тети, ни вас, ни меня!!
   - А кого же? Султана турецкого? - спросила Леля.
   Теодор засмеялся, и на этом кончился разговор, потому что старостина подозвала к себе гостя, чтобы шепнуть ему на ухо, что скоро он получит от нее одно известие.
   В чрезвычайно веселом настроении вышел Паклевский из дома на Старом Месте: судьба, очевидно, благоприятствовала ему. Он был уверен в том, что старостина, желая играть роль, устроит ему свидание с Млодзеевским, а, кроме того, и генеральская дочка очаровывала его своей веселостью, болтливостью и грацией беззаботной пташки. Теодор не мог бы сказать, что он влюбился в нее, но она не выходила у него из ума, и при одной мысли о ней сердце его билось учащенно, но слишком велико было расстояние между дочкой генерала и бедным шляхтичем Паклевским. Он мог болтать и смеяться с нею, мог без памяти влюбиться в нее, но просить ее руки - это уж было совершенно невозможно... Он вздохнул; девушка была прелестна, но самая ее ничем не омраченная веселость доказывала, что в сердце Лели не могло ужиться серьезное чувство.
   Нечего было и думать об этом...
   На следующий день вечером, вернувшись из города, он нашел у себя записочку старостины, пахнувшую ее духами. В записочке некрасивым почерком и с сомнительной орфографией было изложено краткое приглашение на обед -на завтра.
   О Млодзеевском даже не упоминалось.
   В назначенный час Паклевский явился к дамам, и хотя в обычное время он мало заботился о свое костюме, но теперь, сам не зная зачем, он несколько раз взглянул на себя в зеркало, поправил волосы, подтянул пояс и обчистил сапоги. Очень ему хотелось иметь изящный вид.
   К счастью для него, ему не приходилось прилагать к этому особенные старания - в отношении наружности природа щедро одарила его. Он невольно привлекал к себе все взгляды, и многие подозревали в нем какого-нибудь потомка княжеского рода, путешествующего incognito. Вызимирский, который не выносил его, уверял, что такая кукольная красота не идет мужчине. Но правда и то, что сам он был очень некрасив и имел на лице следы оспы.
   В салоне Теодор застал уже сгоравшую от нетерпения старостину, поджидавшую его и быстрыми шажками ходившую по комнате рядом с Лелей. В этот день у нее было веселое и плутоватое выражение лица. Увидев Теодора, она присела перед ним и, подавая ему руку, защебетала, подражая Леле:
   - Это делает честь кавалеру, что он так аккуратен и является в назначенное время. Я уже около четверти часа жду вас, сударь!
   Леля иронически шепнула ему:
   - Видите, сударь!!
   - У вас есть много добрых качеств - говорю это без лести, - закончила старостина, - много качеств, которых недостает другим молодым людям.
   - Право же, я не заслужил такой похвалы! - отвечал Паклевский.
   Старостина внимательно взглянула в лицо говорившего и, поджимая губы, сказала:
   - Я пригласила вас на семейный обед, но опять en petit comite. Из гостей "никого" больше не будет.
   Слово "никого" она произнесла особенным голосом. Леля взглянула на него, интересуясь, какое впечатление произведут на него эти слова.
   Теодор быстро ответил, что чувствует себя счастливым возможностью быть без посторонних в таком приятном обществе.
   Старостина прикусила губы.
   - Сказать по правде, - вполголоса сказала она, - я пригласила еще кое-кого, но без результата.
   По глазам Лели Паклевский мог догадаться, что любопытная паненка выпытала у тетки ее секрет, и что для нее уже не были тайной их секретные переговоры.
   Вскоре явилась и генеральша, но ее манера держаться и прием, оказанный ею Теодору, не предвещали ничего доброго; легко можно было заметить, что его частые визиты все равно с какой целью, ради Лели или ради старостины, не нравились ей.
   Она держалось холодно и гордо, говорила мало и почти не обращалась к гостю. Должно быть, это было уже слишком явно и не понравилось балованной дочке, потому что она тотчас отвела мать в сторону и прочитала ей нотацию. Потом, за обедом, генеральша уже смягчила тон по адресу Теодора, а так как он сам не решался заговаривать с нею, то она раза два обращалась к нему с вопросами и была вознаграждена за это улыбкой Лели.
   Уже подали десерт, и старостина все время потихоньку подсмеивалась над паном Теодором, когда лакей открыл дверь, и на пороге показался молодой, красивый мужчина с румяным и веселым лицом, правда, в одежде духовного лица, но по виду гораздо больше напоминавший какого-нибудь итальянского аббата или французского кюре, чем серьезного польского капеллана.
   Одетый с большим тщанием и даже кокетством, не отвечавшим его положению, с каким-то орденом на шее, в кружевных манжетах, со множеством богатых брелоков на часах, вошедший окинул все общество быстрыми, черными глазами и, с веселой бесцеремонностью остановив взгляд на генеральше, подошел к старостине. Леля сделала гримаску, генеральша сильно покраснела, а старостина разумно приветствовала гостя, торжествующе поглядывая на Теодора.
   Юноша без труда угадал в нем ксендза Млодзеевского, аудитора канцлера, правую руку примаса.
   Все его внимание обратилось к этому человеку, которого он хотел бы сразу узнать и отгадать. У него не было ни большой опытности, ни знания людей, но Бог дал ему чудесный инстинкт, а ксендз Млодзеевский вовсе не представлял из себя человека, которого трудно разгадать.
   Все обнаруживало в нем человека, носившего духовную одежду только для своих честолюбивых целей; но и ее он носил с небрежностью и свободой светского человека; все его лицо, глаза и крупные румяные губы дышали жизнерадостью; в нем не заметно было ни измождения, ни умеренности в образе жизни. Вокруг его цветущего рта, как паутина вокруг цветка, змеилась легкая саркастическая усмешка. Быстрый, проницательный взгляд смотрел испытующе, но не пускал заглянуть в себя.
   Глаза беспокойно бегали и постоянно меняли выражение. В них светилась и гордость, и вера в себя, и презрение к свету, но в источнике этого презрения лежало не христианское отрицание и презрение к благам мира, а пренебрежение сильного, готового воспользоваться чужой слабостью.
   Это духовное лицо, имевшее такой светский, даже придворный и несколько иностранный вид, обладало в гораздо большей степени горячим темпераментом, чем находчивостью и умом. И, очевидно, эта горячая кровь одерживала в нем верх над насмешкой, над испорченностью и над стремлением к внешнему лоску. Теодор не столько понял, сколько почувствовал это, и получил надежду, что переговоры с ксендзом-аудитором приведут к благополучному разрешению вопроса.
   Ксендз-канцлер - так его называли потому, что он выполнял канцелярские обязанности при примасе - очевидно, был в этом доме желанным и частым гостем. Поздоровавшись со старостиной, которая что-то шепнула ему, он тотчас же обратился к генеральше и развязным и фамильярным тоном принялся отсыпать ей комплименты, прерываемые смехом и сопровождаемые поцелуями ручек. Генеральша, смутившаяся было сначала, скоро смягчилась и отвечала ему очень любезно.
   Леля держалась в отдалении и всеми своими гримасками ясно показывала, что новоприбывший не пользуется ее милостями. Млодзеевский подскочил к ней и заговорил шутливо, как с ребенком, но это не поправило дела. Надувшаяся Леля выбежала в другую комнату.
   Когда дошла очередь до Паклевского, и старостина представила его гостю, канцлер устремил на него взгляд, который ничуть не смутил юношу, и, сказав ему несколько слов, снова обратился к дамам.
   Генеральша, обеспокоенная поведением Лели, пошла за нею. А старостина, знаком пригласив Теодора подойти поближе, сделала вид, что забыла что-то в соседней комнате, и оставила их вдвоем.
   Не было сомнения, что ксендз-канцлер догадывался о миссии, относившейся к его особе, но, по-видимому, он думал, что она будет поручена более солидному лицу и потому свысока и небрежно взглянул на Паклевского.
   - Я очень счастлив, - тихо и вежливо начал Теодор, подходя к дивану, на котором сидел капеллан, - что встретил здесь ваше преосвященство, так как среди других поручений, данных мне из Волчина, я имею приказ принести вам свое нижайшее почтение... Для этого я хотел ехать в Скерневицы.
   - А разве князь-канцлер не имеет намерения приехать сюда на консилиум? - прервал его Млодзеевский. - Это было бы очень желательно и очень кстати.
   - Он приедет без сомнения, - отвечал Теодор, - но так как он может запоздать, то и поручил мне поскорее передать вашему преосвященству, что ему, наконец, удалось устроить у генерала Кайзерлинга с давно уже просроченной ликвидацией собственность князя-примаса, которая остается за ним!
   Млодзеевский, как будто совершенно не ожидавший услышать это, не сумел скрыть своей радости; он вскочил с места, всем своим изменившимся видом обнаружив то впечатление, которое произвело на него это известие, и, приблизившись к послу, заговорил совершенно другим тоном.
   - Это будет очень кстати для его высокопреосвященства; если такое бескоролевье затянется надолго, то повлечет за собой большие издержки для него...
   - Но, - прибавил он, близко заглядывая в глаза своему собеседнику и понижая голос, - что же дальше? Что еще? Есть ли какое-нибудь добавление к этой доброй вести, которое придало бы ей немного перцу?
   - Нет никакого, - сказал Теодор, - все дело ясно и просто. Его высокопреосвященство князь-примас получил только то, что ему принадлежало по священнейшему праву, а князь-канцлер старался не только о том, чтобы устроить эту ликвидацию, но и о том, чтобы она отвечала понесенным убыткам...
   - А! Вот как! - вскричал Млодзеевский с еще более прояснившимся лицом. - Этот поступок тем прекраснее со стороны князя-канцлера, что он, вероятно, разделяет общее убеждение в том, что мы совершенно преданы саксонской кандидатуре?
   Теодор помолчал немного.
   - Мне кажется, - сказал он, подумав, - что князь-канцлер слишком хорошо знает высокие качества и ум первого советника примаса и его ясное представление о положении дел в Речи Посполитой, чтобы сомневаться в том, что и князь-примас, следуя его советам, принесет на алтарь отечества свои личные привязанности.
   Ксендз Млодзеевский, которому польстила эта несколько преувеличенная лесть, был удивлен той смелостью и свободой, с которой она была ему преподнесена. Он поднял руку и, слегка хлопнув по плече Паклевского, отвечал ему:
   - Благодарю.
   Потом, оглянувшись кругом, он сказал:
   - Пойдем к окну...
   Теодор поклонился с почтением, какое заслуживала духовная особа, и последовал за Млодзеевским. Такая скромность тоже понравилась ксендзу-канцлеру.
   - Можете, сударь, передать князю-канцлеру, - очень тихо вымолвил он, - что я всеми силами постараюсь избегнуть внутренних раздоров раздвоения и ненужной борьбы. Конечно, там, где замешано столько различных интересов, самолюбий и мелких честолюбий, надо быть очень осторожным и сдержанным.
   - О, ваше преосвященство, можете рассчитывать на полное молчание; ведь этого требует обоюдный интерес.
   - Да, - сказал Млодзеевский, снова понизив голос, - и чтобы избежать ложных толков, хорошо бы до времени сохранить в тайне и эту ликвидацию. Ведь люди злы! Люди злы!
   - Нет никакой необходимости примешивать это частное дело к делам общественным, - сказал Теодор, - человеческая злоба не знала бы границ, если бы увидела в этом что-нибудь выходящее из обычных рамок.
   Ксендз Млодзеевский, проникаясь все большим доверием к Паклевскому, склонился к его уху с каким-то вопросом, на который Теодор отвечал так же тихо: высчитывалось, сколько принесла ликвидация, и какая сумма очищалась после нее для нужд канцелярии. Он упомянул и о Теппере.
   Легкий румянец на минуту окрасил лицо прелата, который повторил еще раз:
   - Полная тайна прежде всего...
   Теодор наклонил голову.
   - Мое поручение носит совершенно частный характер, - сказал он, - и я очень счастлив, что успел выполнить его по счастливой случайности - на нейтральной почве.
   - На которой мы в случае надобности, можем встретиться еще раз, не навлекая на себя ничьих подозрений и не возбуждая толков.
   На этом и окончились переговоры, о которых с такой тревогой думал Паклевский и которые прошли так легко и счастливо.
   Ксендз Млодзеевский сделал еще несколько замечаний и, как бы испытывая Теодора, предложил ему несколько вопросов на разрешение, а затем, заметив в дверях старостину, стоявшую в выжидательной позе, громко сказал ей:
   - Почему же дорогая пани старостина оставила нас вдвоем? А здесь periculum была огромная, потому что мы с паном...
   Как?
   - Паклевским.
   - Да, Паклевским, - закончил ксендз Млодзеевский, - принадлежим к двум противоположным лагерям... Я, как слуга князя-примаса, держу сторону саксонцев, а пан... За Пяста.
   Старостина вошла, посмеиваясь, потому что видела по выражению лиц обоих, что конференция окончилась хорошо.
   Слуга внес на подносе старое вино, бисквиты и конфекты, которые любил Млодзеевский, привыкнув к ним в Италии. Вскоре пришла и генеральша, к которой Млодзеевский пристал с просьбой сделать хотя бы один глоток, чтобы убедить его, что это не яд.
   - Я подозреваю, что пани старостина и генеральша сочувствуют фамилии, а потому были бы не прочь сжить со света такого саксонца, как я. А для этого, - галантно прибавил он, - не нужно даже яда, достаточно одного убийственного взгляда прекрасной Армиды...
   Армидой называли в обществе генеральшу - это было ее прозвище.
   Старостина и Армида принялись угощать ксендза, аппетит которого равнялся его юмору. Но как ни приятно было ему в обществе дам, он, взглянув на часы, поднялся испуганный и заявил, что должен ехать, чтобы не заставить ждать примаса.
   Все проводили его до дверей, а Теодор издали отвесил ему глубокий поклон. Взгляды их встретились.
   Не успели закрыться за ними двери, как старостина с шутливым смехом подала руку своему спасителю, говоря ему:
   - Поцелуй, сударь, и поблагодари меня; видишь, как женщины, если чего-нибудь захотят, умеют поставить на своем.
   Млодзеевский долго отговаривался, но должен был послушаться.
   Она присела перед юношей.
   - Моя благодарность не имеет большой цены, - сказал Теодор, поднося к губам ее руку, - но князь-канцлер сам принесет вам, сударыня, свою благодарность, потому что я не премину сказать ему, чем я обязан вам...
   - А мне довольно и вашей благодарности! - с многозначительным взглядом шепнула старостина.
   На счастье для Паклевского приход Лели прекратил дальнейшие нежности со стороны хозяйки, угрожавшие Теодору. Паненка была опять в своем обычном веселом настроении и спешила воспользоваться временем, чтобы снова начать поддразнивать Теодора.
   Она очень искусно вмешалась в разговор и постаралась навести его на такую тему, чтобы забрать себе Паклевского.
   Конечно, он не противился этому!
   - Прошу вас, - заговорила она, отводя его в сторону, - не ухаживать за тетей. Мама и то беспокоится... Шутки в сторону, но старостина чересчур уж нежна к своему спасителю. А я из-за вашей милости получила неприятность. Для вас пригласили к нам ксендза Млодзеевского.
   - Но почему же для меня? - запротестовал Теодор.
   - Прошу мне не противоречить, - говорила Леля. - Да! Да! Его пригласили для вас, а я его терпеть не могу. И я должна была четверть часа смотреть на него.
   - Почему вы его так не любите?
   - Потому, что я люблю, чтобы уксус был кислый, а мед сладкий; чтобы птица не представлялась рыбой, а рыба не стремилась летать. Вы понимаете меня? Ксендз Млодзеевский - это рыба, которая хочет летать; у него одежда духовного лица, а глаза - драгуна, и потом он так пристает к генеральше, моей маме, как... Я его видеть не могу!
   Паклевский ничего не ответил ей на это.
   Леля перескакивала с предмета на предмет и болтала еще о многом, но то и дело возвращалась к ксендзу Млодзеевскому и громко повторяла: ксендз - не ксендз, а Бог знает что.
   - Я уж предпочитаю ксендза-канцлера Прокопа, хоть у него очень грязные босые ноги.
   Мать приказала ей замолчать, но она разболталась еще веселее; старостина смеялась и обнимала ее.
   Паклевский, простившись с дамами, направился прямо от них во дворец князя-канцлера, чтобы узнать там, когда его ожидают, и в зависимости от ответа обдумать, что делать - ехать ли к нему с докладом или подождать его здесь.
   Хорошее настроение, овладевшее Теодором со времени свидания с прелатом, скоро омрачилось приездом в столицу гетмана Браницкого. Тодя, ожидавший прибытия Волчинского двора, дождался сначала и был свидетелем въезда гетмана.
   Под влиянием людей, среди которых он жил, в нем развивалась все большая ненависть к Браницкому, которой он ни перед кем не скрывал.
   Все то, что пришлось ему видеть и слышать в столице, вращаясь в обществе приверженцев фамилии, доказывало ему, что победа фамилии совершенно обеспечена...
   И потому прием, оказанный Браницкому его друзьями и сторонниками, произвел чрезвычайно сильное впечатление на его юношеское воображение.
   Это был единственный акт в деятельности партии, который удался ей вполне.
   Браницкий был еще в Белостоке, когда шляхте дали знать, что он едет, и чтобы они выезжали ему навстречу, увеличивали его свиту и всячески показывали ему, что считают его своим будущим королем. Так как ловкие посланники старосты Браньского умели привлекать к себе союзников и заставлять их проделывать, что им внушали, то гетмана на всем пути встречали овациями, аплодисментами, криками, приветствиями и речами. Гетман, вероятно, догадывался, что все это было заранее подготовлено, но ему приятно льстили эти выражения преданности, которые перетягивали на его сторону симпатии легко увлекающейся страны...

Другие авторы
  • Витте Сергей Юльевич
  • Абрамович Владимир Яковлевич
  • Толль Феликс Густавович
  • Язвицкий Николай Иванович
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Гуро Елена
  • Эмин Николай Федорович
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Берг Николай Васильевич
  • Джером Джером Клапка
  • Другие произведения
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Два мгновения
  • Кантемир Антиох Дмитриевич - Переписка кн. А. Д. Кантемира с сестрой Марией на итальянском языке. 1734-1744 гг
  • Одоевский Владимир Федорович - Зачем существуют в Москве бульвары
  • Успенский Николай Васильевич - Литературные успехи Г. И. Успенского
  • Сологуб Федор - Свирель
  • Герцык Аделаида Казимировна - Стихотворения 1907-1909 годов, не вошедшие в сборник
  • Прокопович Феофан - Феофан Прокопович: Биографическая справка
  • Страхов Николай Николаевич - История мысли. История новой философии Куно Фишера. Том Ii. Перев. Н. Страхова
  • Арцыбашев Николай Сергеевич - Премудрый может ли без цели...
  • Соловьев Сергей Михайлович - Шлецер и антиисторическое направление
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 262 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа