Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи, Страница 5

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

невестки, - отвечал Паклевский, - да это бы еще ничего, если бы я чего-нибудь добился! А то пришлось даром проехаться, потому что...
   Потому что...
   - Вы, должно быть, ездили утешать вдову, которая, вероятно, еще красива? - спросила Венгерская.
   - О красоте ее я и не думал, даю вам слово, сударыня, - начал Паклевский, - хотя в свое время она была красива, этого нельзя от нее отнять.
   - Да как же, - загадочным тоном отвечала полковница, - традиция о красоте панны Кежгайлувны сохранилась и до сих пор при дворе.
   Слова эти, сопровождавшиеся недоброй улыбкой, очень заинтересовали поручика.
   - Егермейстерша и теперь еще сохранила следы замечательной красоты и выглядит очень величественной, - прибавил он. - Я ездил к ней с утешением и с разумным советом отдать сына ее, очень красивого юношу, в войско, в чем сам гетман обещал мне протекцию.
   Пока он говорил это, Венгерская так посмотрела на него и приняла такой не то любопытный, не то насмешливый, но в то же время полный таинственности вид, что удивленный Паклевский смешался и замолчал.
   - Ну, и что же? Что? - спросила она.
   - Женщина эта, милостивая государыня, имеет очень странные понятия: она и сына не отдает, и от протекции отказывается.
   - Да что вы говорите! Вот ведь! - воскликнула Венгерская, улыбаясь своей загадочной улыбкой. - До того дошло дело!
   Паклевский, не будучи особо проницательным, догадался, однако, по выражению лица и улыбкам Венгерской, что то, что для него было тайной в прежних отношениях брата и его жены к Белостоку, было известно Венгерской. Ему страшно любопытно было что-нибудь выпытать из нее, и он сказал:
   - Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, что это значит, что и брат мой, и невестка так дуются на гетмана, дорого бы я заплатил за это.
   Он взглянул на Венгерскую, которая показала ему белые зубки, улыбнулась, покачала головой и сказала:
   - Я ничего не знаю. Спрашивайте, сударь, у тех, кто бывал раньше при дворе, я тогда еще не бывала здесь.
   Глаза ее ясно говорили, что она отлично знала обо всем, что тогда делалось, но все же поручил понял, что ему она ничего не скажет. Он обратил свое внимание на кусок серны, а когда начал пить за здоровье гетмана, гетманши и гостей, и загремели выстрелы из мортиры, - то, если бы даже ему и говорили что-нибудь, он все равно бы не услышал.
   До конца обеда Паклевский довольно удачно занимал свою даму, забавляя ее грубоватыми комплиментами и остротами, которые, наверное, были менее солоны, чем те, которыми князь Радзивилл угощал прекрасную даму.
   А так как при этом все время приходилось пить за чье-нибудь здоровье, то вскоре Паклевский сделался таким веселым и смелым, что, в конце концов, полковница должна была вместе с другими женщинами выйти из-за стола. Он даже и не заметил, когда она исчезла.
   Некоторые вставали из-за стола, другие присаживались на их место, образовались различные группы, и Паклевский сам не заметил, как он вслед за другими с бокалом в руке очутился в следующей зале, где играла музыка, и вино лилось рекой. Он почел своей обязанностью протискаться к самому виновнику торжества и был награжден за это тем, что гетман положил на минуту свою белую руку на его плечо.
   Ни о каком разговоре не могло быть и речи в этом страшном шуме и гуле оркестра. Кто хотел быть услышанным, прикладывал своему собеседнику руки к уху и трубил в них изо всех сил.
   Поручик не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему было так весело, как в этот день: его рюмка, которую он то и дело опоражнивал, была каким-то чудом постоянно полна; знакомые и незнакомые подходили к нему и сердечно с ним обнимались. Лица, люди мелькали перед ним, как в волшебной сказке; проплывали мимо восхитительной красоты дамы, украшенные орденами сановники, величественные фигуры, усы и парики - все это розовое, лоснящееся, потное, счастливое и улыбающееся. Только удавалось Паклевскому остановить кого-нибудь, как тот уже исчезал, а на его месте оказывался другой. Ему казалось, что он стоял на одном месте, а между тем залы менялись, и каким образом он очутился на террасе в саду - этого он уж решительно не мог сообразить.
   Но здесь, опершись о колонну, обвеянный свежим воздухом, он почувствовал себя так, как будто доплыл до гавани.
   И так ему было хорошо.
   Сзади него, в темном углу, шел разговор, отрывки которого долетали до его слуха.
   Он не мог хорошенько разобраться в нем, потому что ему казалось, что в такой день все должно было звучать во славу виновнику торжества. А, между тем, до него, как нарочно, доходили особенно неблагоприятные для гетмана отрывки.
   - Великолепно, слов нет! Только бы было прочно и не рухнуло.
   - Пир Сарданапала, а в конце концов - груды развалин!
   - Пусть себе перепьются, тем выгоднее для тех, кто трезв!
   - Прелестная, великолепная гетманша, но она ему супруга - для представительства, а не для сердца. Мокроновский - ее адъютант!
   Раздался смех.
   - И как же это превосходно устроено, потому что графиня через него знает обо всем, а через нее - канцлер и воевода.
   - Лучшего надзора и не надо!
   - А приличия соблюдены. Гетманша собирает дань поклонения, до которого она так падка, а старик по-прежнему припрятывает у себя гурий.
   - Ну, теперь уж ему мало от нее удовольствия! - прибавил другой голос.
   Паклевскому захотелось увидеть лица тех, которые осмелились так отзываться о хозяевах, но прежде чем он оглянулся и разглядел что-нибудь во мраке ночи, все исчезло и разговор оборвался.
   Он услышал только крики:
   - Vivat Jan Kracowski!
   Пора уж было идти в театр: Паклевский догадался об этом по тому, что вся толпа двинулась в ту сторону. И вот, вмешавшись в этот человеческий поток и предоставив ему свою судьбу, Паклевский поплыл вместе с другими. Люди шли такими густыми колоннами, что он, хоть и спотыкался о ступени, упасть не мог. В театре, стиснутый со всех сторон и только выставив локти, в виде защиты от неприятеля, поручик мог вдоволь налюбоваться зрелищем, какого ему не приходилось видеть никогда в жизни.
   В комедии, очень живо разыгранной на французском языке, он понял только то, что какая-то хорошенькая дамочка чрезвычайно искусно обманывала своего старого мужа. Все смеялись до слез, потому что муж, к довершению всех неприятностей, был несколько раз избит палкою, а в конце концов оказался предовольным своею судьбою.
   Но еще больше, чем комедия, понравился Паклевскому балет, в котором танцовщицы были так одеты, что Паклевский не верил своим глазам и несколько раз протирал их, пока убедился, что они, действительно, выделывали ногами такие штуки, какие ему не удалось бы проделать и руками. Вместе со всеми зрителями он громко аплодировал им, едва веря сам себе, что это он любовался всеми этими чудесами.
   Представление продолжалось до самого ужина, но за ужином поручик не нашел уже полковницы, а очутился рядом с подкоморием Бельским, который вычислил ему все расходы на расквартирование и содержание войска - что вовсе не было особенно приятно.
   Они даже чуть не повздорили, когда Бельский принялся было резко осуждать коронное войско, но их тут же примирили: заставили выпить вина и прекратить ссору.
   Паклевский, почти не притронувшийся к пище, решил тотчас же после ужина, когда начнутся танцы, идти домой и оберегать свою кровать от захвата ее ротмистром. Так он и сделал, и, найдя свое ложе свободным, забаррикадировал дверь в свою комнату и лег спать.
   Спал он до тех пор, пока его не разбудил настойчивый стук в дверь. На дворе был уже не белый, а золотой день, и, как потом оказалось, 12 часов пополудни. Приятели и знакомые Паклевского, опасаясь, как бы с ним не случилось чего-нибудь дурного после вчерашних возлияний, пришли к нему и заставили его встать.
   Едва только он успел освежиться и вымыться около колодца водой, которую денщик лил ему на руки из ведра, как уж во дворце стали сзывать к обеду.
   Он надеялся, что сегодня ему удастся занять место за столом поближе к полковнице, которая вчера очень заинтриговала его своими загадочными улыбками и словечками, и выведать от нее то, что она сама знала.
   Но ему пришлось сильно разочароваться, так как из вчерашних гостей почти никто не уехал, и теснота была такая же, как и накануне. Полковница, окруженная этой толпой, едва успела издали кивнуть ему головой.
   Вся разница была только в том, что сегодня меньше стреляли из пушек и ружей, и общество за столом, утомленное вчерашним днем, вело себя спокойнее и сдержаннее...
   Более знакомых гостей усадили в огромные лодки, покрытые ярко-красной материей, и повели катать по прудам; тут же на маленьких катерах ехали музыканты. Так как погоды была чудесная, то остальные гости пошли бродить вдоль берега, где были разбиты палатки со всевозможными напитками. Паклевский как раз в этот день испытывал страшную жажду и пил все, что попадалось под руку, кроме прохладительных, миндальных и фруктовых вод, предназначенных для слабого пола. А так как он повстречался со своим давним приятелем и чудесным человеком, ротмистром Германовским, с которым он в дружеской беседе провел время до самого вечера, разгуливая по берегу и попивая понемногу, то к вечеру Паклевский почувствовал себя совершенно бодрым и здоровым и с удовольствием дождался ужина.
   Но, однако, и в этот день, он рано ушел к себе, потому что на другой день праздновались именины гетманши, для которых тоже надо было набраться сил. Это торжество справлялось обедом в Хороще, для чего поручику надо было проехать верхом добрых две мили. А присутствовать ему было необходимо, во-первых, ради того, чтобы быть там, где гетман, а во-вторых, ради фейерверка, иллюминации и других великолепий, которыми ему хотелось полюбоваться.
   На этот день небольшой дворец в Хороще не вместил всех гостей, и для них были разбиты палатки в саду, и там поставлены столы.
   Приехав сюда и отправляясь на прогулку перед обедом, Паклевский невольно вспомнил о том, что Борок совсем близко отсюда, а племянник его ничего не увидит, потому что мать, наверное, не позволит ему выходить из дома. Ему стало жаль юношу и захотелось доехать верхом до Борка, тайком увезти племянника, но страх перед невесткой удержал его. Он принялся в душе ругать женщин и бабье воспитание. Между тем, прием гостей все продолжался; правда, про гетманшу тоже шли слухи, что она выдает врагам гетмана его тайны, но, однако, если сам Браницкий оказывал ей уважение, то и другие должны были почитать ее, к чему располагала и великолепная внешность этой знатной дамы. Ей приписывали большой ум, унаследованный от той же familia, к которой она принадлежала, а доказательством этого служило то, что она с таким достоинством умела держать себя в своем опасном положении, не разрывая со своими и сохраняя вполне приличные отношения с мужем.
   В этот день на пирамидах из леденца, расставленных на всех столах, красовались рядом с гербами Браницких гербы Понятовских, и первый тост, при грохоте пушек, был провозглашен за здоровье пани Краковской! Некоторые становились при этом на колени, говорили речи, декламировали стихотворения Дружбацкой и Матусевича; поручик усиленно заливал тоску венгерским вином. Однако, зная, что к вечеру готовилось особенно интересное зрелище, потому что весь сад, оба берега пруда и деревья были убраны цветными фонариками, которые должны были зажечься с наступлением темноты, а, кроме того, специально для этого выписанный из Варшавы мастер подготовлял великолепный фейерверк. Паклевский никак не мог расстаться с мыслью представить племяннику эти огненные доказательства могущества гетмана. Во время обеда, продолжавшегося до самого вечера, он раздумывал над тем, не съездить ли ему в Борок и не захватить ли Теодора.
   О том, чтобы получить на это согласие матери юноши, он и не рассчитывал, зная ее упрямство; ему казалось, что все это можно устроить потихоньку от нее и доставить юноше удовольствие, а в то же время ослепить его блеском гетманского могущества и показать воочию, чью милость они отвергли.
   Борок был так близко от Хорощи, что там, наверное, слышны были обеденные тосты.
   Встав из-за стола, Паклевский почувствовал себя гораздо более смелым и решительным, чем до обеда. Прежде всего он хотел посмотреть, что сталось с его конем и денщиком.
   Паклевский с трудом нашел своего Мартина среди бричек, колясок, коней и слуг, которых угощали больше пивом и водкой, которых было вволю, чем съестным; кроме обыкновенного хлеба, соленых огурцов и колбасы для людей не было ничего приготовлено. Поручик нашел своего Мартина в таком разнеженном состоянии, что тот при виде своего пана так принялся ударять себя в грудь и уверять его в своей любви и в том, что за него он готов идти в огонь и в воду!
   Это было для поручика лучшим доказательством, что Мартин был сильно навеселе. Напоенный и накормленный конь стоял тут же наготове. Поручика прельщала мысль о поездке в Борок по холодку, после сытного обеда. Приказав Мартину, который не переставал повторять, что готов идти за него в огонь и в воду, остаться и ждать, Паклевский подтянул подпругу, сел верхом и, посвистывая, поскакал в Борок.
   Отличное венгерское освежающим образом подействовало на его голову, и на сердце у него стало весело.
   - Если увижу мальчика одного - заберу его с собой, если наткнусь на невестку, ну, что же - она ведь меня не съест! Скажу ей, что приехал навестить ее.
   За лесом был уж виден и Борок.
   Там, действительно, слышна была канонада в Хороще и произвела такое неприятное впечатление на егермейстершу, что она заперлась в своей спальне, велела закрыть ставни и осталась наедине со своим горем. Теодор, уже собравшийся ехать, чувствовал себя расстроенным и печальным.
   Прежде всего его беспокоило здоровье матери, потом тревожила неуверенность в будущем, огорчала смерть отца и, может быть, запрещение матери иметь какие-либо отношения к гетману, с помощью которого так легко было получить всякие льготы и протекцию.
   Дворовые люди рассказали Теодору о большим приготовлениях в Хороще и возбудили в нем любопытство; а старый эконом уверял его, что стоит только выйти за лес, и оттуда будет виден фейерверк и иллюминация.
   Теодор, выслушав его, оделся хотя и очень скромно, но к лицу, так что и в этом наряде казался элегантным, и медленно направился пешком к лесу, как вдруг на дороге перед ним вырос на коне поручик Паклевский.
   - Да, ведь, это же просто чудо! - крикнул Паклевский. - Смотрите, пожалуйста, я - к вам за тобой, а ты, как будто предчувствуя это - вышел мне навстречу. Ах, ты молодчинище!
   - Как это, за мной? - спросил Тодя.
   - Ну, да, за тобой, - сказал поручик, - дай слово, если это еще не называется любить свою кровь, то пусть я буду пес. Я бросил всякие марципаны и токайское и помчался за тобой, чтобы показать тебе все эти великолепия.
   - Но, ведь, я не могу ехать в Хорощу, - возразил Тодя, - это очень бы рассердило матушку!
   - Что это значит "не могу"? - прервал Паклевский. - Что ты ребенок, которого водят за поясок - что ли? Никто не увидит тебя в Хороще; а ты насмотришься таких чудес, каких не видал и в Варшаве. Мой конь свезет нас обоих, как ни в чем не бывало; садись за мною, поедем к парку и пойдем с тобою в тенистые аллеи...
   - Но как же матушка?
   - Ну, слушай, ведь ты никого не убьешь, не обкрадешь и не совершишь никакого смертного греха, - живо заговорил Паклевский. - Ну, спросит тебя, положим, мать, - где ты был? Скажи ей, что ты заблудился в лесу, или, что ты издали смотрел на фейерверк. Это уж и не такая большая ложь, потому что так ведь и будет... Ну, будь мужчиной, влезай на коня!
   Юноша все еще колебался. Паклевский подал ему руку.
   - Ну, чего там, черт побери! Неужто ты такой слюнтяй!
   Теодор вскочил на коня позади него. Два всадника весили порядочно, но добрая лошадь еще прибавила ходу, и они даже не заметили, как уж очутились около парка.
   Теодор беспокоился, не устал ли конь.
   - Э, ничего ему не будет! - весело отвечал Паклевский. - Я раз, когда мы стояли на Украине, как сумасшедший мчался на нем две мили с девкой, да она еще вырывалась от меня, а конь хоть бы что! Даже и не задохнулся! Мартин, заметив издали своего пана, подбежал и взял у него коня, но сам уж был в таком разнеженном состоянии, что едва держался на ногах. Паклевский, хорошо помнивший Хорощу еще от прежних времен, сразу узнал уличку, по которой можно было пройти в парк. Теодор очень упрашивал его сесть так, чтобы никто их не заметил. Поручик обещал ему это и даже поклялся, но потому только, что не принял во внимание действительного положения вещей.
   Огромный парк был полон гостей, искавших тени и прохлады, и трудно было пройти в нем незамеченным. Все лавки, диванчики из дерна, газоны, дорожки и даже более глухие части были заполнены зрителями всех классов, число которых к вечеру все увеличивалось...
   Пройдя несколько шагов по парку вместе со своим проводником, Тодя понял, что, если и останется здесь не замеченным, то только потому, что его тут никто не знает.
   Спустилась темнота, и всюду началось движение.
   По всему парку рассыпались слуги с лучинами и светильниками, зажигая фонарики, развешенные по берегу озера и на деревьях, окружавших беседки. Отведенные специально для этого дня в каналах воды из реки Нарвы с устроенными на этих каналах искусственными водопадами, представляли поистине живописное зрелище.
   Последние лучи заходящего солнца и свет цветных фонариков отражались в фонтанах и водопадах. По берегам прудов стояли группы разряженных дам и господ, жаждавших покататься на лодке. Издали доносились звуки музыки.
   Во всей своей жизни Тоде не приходилось видеть такого волшебного зрелища, может быть, он и в мечтах своих не представлял ничего подобного, и теперь он был совершенно подавлен и растерян от всего виденного.
   - Ну, что? - смеялся Паклевский. - Стоило трястись на коне, хоть и не очень удобно было, чтобы посмотреть на все эти чудеса? Да, ведь, это, сударь мой, прямо сон какой-то! Вот что может сделать пан гетман!
   - Это - король, а не гетман!
   Но при всем своем восхищении Тодя старался избегать людских взоров, как ни подталкивал его вперед Паклевский.
   Так, медленно продвигаясь от дерева к дереву, от лужайки до лужайки, они добрели до пруда...
   Как раз в эту минуту от пристани отошла лодка, которой, вместо гребцов, одетых на манер венецианских гондольеров, вызвались управлять два любителя в старопольских костюмах, очевидно, сильно возбужденные многочисленными тостами.
   Пригласив в лодку нескольких дам, они схватились за весла и, хотя не особенно твердо держались на ногах, уселись сами, громко восклицая:
   - Ну, что ж такого? Ведь не святые горшки обжигают!
   - Я, милостивый государь, переправлялся раз через Вилию в челноке вдвоем с рыбаком, - прибавил другой.
   Слуги гетмана, приставленные к этой лодке, напрасно отговаривали двух любителей кататься на воде, из которых один был староста, а другой кастелянич, от этой поездки.
   - Мы справимся сами; оставьте нас в покое, мы сами хотели покатать этих дам.
   - Повезем их, - прибавил другой, - покажем всем, что шляхтич Dei gratia, что захочет, то и сможет сделать...
   Теодор, стоявший на берегу поблизости от этой компании, успел разглядеть, что в лодке находилась знакомая уже ему по встрече на проезжей дороге старостина.
   Спутницы ее, брюнетка и хорошенькая барышня с васильковыми глазами, оказались на этот раз менее отважными и отказывались сесть в лодку, куда настойчиво зазывали их гребцы-любители.
   Начался спор. Старостина, нервная и упрямая, сама первая подав добрый пример, тянула за собой и своих товарок; брюнетка всплескивала руками и ни за что не позволяла дочке спуститься на мостки.
   - Ну, тогда parole d'honneur, - тонким голоском кричала старостина, -я поеду одна с кастеляничем.
   - Тетя! - восклицал амурчик.
   Староста, оскорбленный таким недоверием со стороны генеральши, громко закричал кастеляничу.
   - Слушай-ка, покажем им, как мы управляемся! Отчаливай со старостиной! Отчаливай!
   И с такой энергией погрузил весло в воду, что потерял равновесие и полетел головой вниз. Но этим дело не кончилось, потому что, падая, он опрокинул лодку с сидевшей в ней старостиной, которая ухватилась было за накренившуюся часть. Гребцы, стоявшие на берегу, бросились спасать утопавших, но прежде чем они решились погрузиться в воду в своих новых костюмах, Теодор соскочил с мостков и вытащил на берег барахтавшуюся в воде старостину.
   Он и сам потом не помнил, как это случилось, что он, без размышления выбежав из-за деревьев, за которыми он прятался, бросился спасать уже немолодую и некрасивую старостину, подвергая себя опасности быть узнанным и невольно оказаться в роли героя.
   Паклевский стоял совершенно растерянный, даже и не подумав броситься в воду вслед за племянником. А пока он успел придти в себя, тот уже вынес из воды и положил на траву потерявшую сознание старостину.
   Можно легко себе представить, какое впечатление произвел на всех присутствовавших этот случай, по счастью, не имевший других последствий, кроме купания в холодной воде.
   Гребцы вытащили из воды старосту и кастелянича, сразу отрезвившихся, сконфуженных и сваливавших друг на друга вину во всем случившимся. Не успели они еще воду отряхнуть с себя, как уже переругались между собой. Между тем генеральша с дочкой и другие дамы, сбежавшиеся на крик, занялись приведением в чувство старостины, которая то принималась браниться, то снова лишалась чувств, то требовала привести к ней ее спасителя.
   И брюнетка, и амурчик сразу узнали его, хотя он только на мгновение промелькнул перед ними, бросившись с мостков; такого красавца-юношу не так-то легко забыть. Теодор рассчитывал тотчас же спастись бегством и скрыться от людских глаз - тем более, что отовсюду сбегались толпы любопытных, узнавших о происшествии и желавших услышать и увидеть все своими глазами. Но Паклевский, который был очень горд отважной выходкой юноши, не пускал его, а дочка генеральши в свою очередь ухватилась за него и велела остаться.
   - Тетя не успокоится, пока не поблагодарит вас... Ну, подождите же... Ведь вы спасли ей жизнь.
   Какой-то шляхтич, стоявший в сторонке, подперся руками в бока и пробормотал вполголоса.
   - Да уж это, действительно, геройский поступок: баба стара и дурна собой, как смертный грех! В прежнее время таких топили!
   Старостину тем временем подняли с земли: с ней еще делались припадки, и она испускала какие-то бессвязные восклицания, но тут же призывала своего спасителя, просила дать ей выпить чего-нибудь теплого, спрашивала про свои успокоительные капли, приказывала отнести себя в постель и ругала старосту, который, по ее мнению, был всему виной.
   - Ради Бога! У меня будет лихорадка! Я умру... Этот негодный пьяница! Но где же этот герой-юноша? Генеральша, подержите, у меня ноги совсем одеревенели... Леля, возьми меня под руку! Ах, какой ужасный день... Мне кажется, что я проглотила жабу... Сжальтесь ради Бога, дайте чего-нибудь теплого. Но где мой избавитель? Ах, я никогда этого не забуду... Но что сделалось с моей прической!!! И кружева мои пропали.
   В таком роде болтала без умолку старостина, судорожно хватаясь при этом за голову, растирая лицо, отплевываясь, притворясь потерявшей сознанье и, видя себя окруженной любопытными, изо всех сил старался разыграть роль интересной жертвы.
   Никто не сумел бы удержать вырывавшегося Теодора, если бы не Лелины глазки, приворожившие его на месте. Розовый амурчик на глазах у тысячной толпы мучил бедного Тодю под видом благодарности за спасение тетки. Он уже видел, что его прогулка может открыться и навлечь на него гнев матери, и понимал, что ему необходимо удирать из парка, но не было никаких сил противиться этой девочке. Лишь только он делал шаг к отступлению, как Леля бежала за ним и приводила его назад, как будто сознавая свою силу и власть над ним...
   Единственным средством спасения было бегство. Уже Тодя скрылся за дядей в густую тень зарослей, но дочка генеральши тотчас же очутилась подле него.
   - Что же вы так невежливо убегаете? Надо же, чтобы тетя поблагодарила вас.
   - Сударыня, послушайте, - тихо заговорил Тодя, - я не имею права показываться здесь, я должен уйти, я очутился здесь случайно, привлеченный зрелищем, я не принадлежу к числу гостей.
   - Да ведь и мы здесь только случайно, - живо возразила Леля, - если бы не сломалась ось, мама и тетя никогда бы сюда не приехали...
   Потому что...
   Но здесь прекрасная Леля остановилась.
   - Я не заслужил благодарности, - продолжал Теодор, - а одно слово из ваших уст...
   - Тетя будет в отчаянии, - с иронической усмешкой болтала паненка, -ну, сделайте ей одолжение... Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь еще встретимся, потому что завтра мы едем в Варшаву... Только бы старостина не расхворалась...
   - И я тоже собираюсь ехать в Варшаву, - живо прибавил Теодор, -значит...
   У молоденькой дочки генеральши заблестели глазки.
   - Ах, вот и тетя... Идемте со мною!
   Как раз в это время старостину вели ко дворцу, а так как прическа ее была в самом жалком виде, то она просила отвести ее наиболее уединенными и тенистыми улочками.
   Но Леля загородила ей дорогу, ведя своего пленника.
   - Вот, тетя, ваш спаситель; благодарите его поскорее, потому что он вырывается, и я еле могу его удержать.
   При виде юноши старостина чуть снова не лишилась сознания, вспомнив о минувшей опасности; она разразилась рыданиями, потом взглянула на Теодора и сентиментально произнесла:
   - Благородный юноша, подвергавший свою жизнь опасности ради меня, я до самой смерти сохраню благодарность к тебе! Ах!
   Теодор поклонился и хотел удалиться, но генеральша и ее дочка удержали его.
   Старостина непременно хотела подарить ему что-нибудь на память. А Тодя клялся, что не может ничего принять...
   Краска выступила на его лице.
   Паклевский, присутствовавший при этой сцене, шептал ему на ухо:
   - Да, ну, не ломайся... Баба богатая...
   Ведь ты весь промок из-за нее; чего еще церемониться.
   - Спасите вы меня, - взмолился Теодор к Леле, - я ничего не могу принять! Ничего!
   - А от меня? - спросила паненка, бросив на него быстрый взгляд. - От меня можете?
   Теодор молчал; панна Леля быстро сняла с пальца кольцо, и, прежде чем старостина и ее сестра, вполголоса совещавшиеся относительно подарка, пришли к соглашению, она вскричала, подбежав к ним:
   - Тетя! Я уже дала ему от вас мое колечко! Дело сделано!
   Все это произошло среди общего замешательства так быстро и неожиданно, что ни старостина, ни мать ее не имели уже времени возражать. Теодор, взяв колечко, схватил ручку, подавшую ему его, поднес молча к своим губам и услышал тихий шепот...
   - Смотрите же, не отдавайте его другой; избави вас Бог!..
   - Буду носит до самой смерти!!!
   Паклевский отбежал от них и скрылся в чаще деревьев.
   Дядя, не поспевавший за ним, бежал, задыхаясь от усталости. Оба остановились уже за парком.
   - Да постой же, сумасшедший! - кричал поручик.
   - Дядя милый! Дай мне своего коня доехать до Борка, ради Бога...
   - Дам, хоть бы он сдох после этого! Но постой же, дай мне попрощаться с тобой, - говорил повеселевший Паклевский.
   - Даю тебе слово, так ты меня обрадовал, что просто сердце прыгает! Ну и молодчина! Ты сам не знаешь, как тебе повезло! Старостина-вдова, бездетная, сентиментальная дура...
   Сидит на деньгах...
   А ее, племянница -хороша, как ангел.
   И он принялся обнимать и целовать племянника.
   - И надо же иметь такое счастье! Ведь они здесь случайно, проездом...
   Они не принадлежат к числу друзей гетмана... А панна дала тебе колечко?
   Но Тодя уже не слышал дальнейших слов; он так рвался на коня и домой, что дядя не мог его соблазнить даже пуншем, чтобы согреть после купанья... Так как разнеженность Мартина дошла уже до того, что он лежал под желобом, и никто не мог его добудиться, то другой мальчик-слуга привел Теодору коня.
   Над парком взрывались ракеты и римские свечи, когда Тодя поскакал в Борок, уже не оглядываясь назад, мучимый угрызениями совести и тревогой за мать, но увозя в душе воспоминания о второй уже встрече с этой чародейкой Лелей, которую он уже не рассчитывал больше встретить в жизни.
   Ее колечко жгло его палец, а перед глазами неотступно стояли голубые глаза и розовые уста паненки, и звучали в ушах ее последние слова, сказанные ею на прощание...
   Не доезжая до усадьбы, он слез с коня, дал на чай мальчику, провожавшему его на чужом коне, чтобы отвести его коня домой, и начал потихоньку прокрадываться во двор, чтобы не встретиться с матерью и успеть переменить намокшую одежду и тем избегнуть объяснений и лжи. Он чувствовал себя виноватым, но счастливым...
   Между тем, пока все это с ним происходило, егермейстерша, выйдя из своей спальни и спросив о сыне, узнала от людей, что он пошел пешком к лесу и еще не вернулся. Тогда она, обеспокоенная, села ждать его на крыльце. Она легко догадалась, что те самые выстрелы, которые ее напугали и разгневали, могли привлечь ее сына в Хорощу.
   Именно этого она и боялась.
   Чем дольше тянулось время, тем с большим нетерпением, в лихорадочном волнении, поджидала она его возвращения. В том же состоянии болезненного напряжения, в каком она перед смертью мужа прислушивалась к малейшему шуму, поджидая доктора и сына, вышла она и теперь к воротам... Ухо ее уловило далекий топот коня; она отворила калитку и выбежала на дорогу... Это было как в ту минуту, когда Теодор, отдав коня, пешком шел к дому. Скорее угадав, чем разглядев во мраке чью-то тень, мать бросилась навстречу, уверенная, что это - ее сын и никто другой.
   - Тодя! - плачущим голосом воскликнула она. - Тодя, что случилось с тобой!..
   Теодор уже не мог и не хотел скрываться: он сам побежал к матери. Она бросилась ему на шею, но тотчас же отшатнулась, почувствовав, что он весь был мокрым.
   - Где же ты был! Что с тобой! Весь в воде! Тодя!
   - Мамочка! Все это пустяки, я все тебе расскажу, пойдем домой, я тебе скажу всю правду. Ничего со мной не случилось.
   Торопясь изо всех сил, задыхаясь от скорой ходьбы и крича еще со двора слугам, чтобы зажгли свет, егермейстерша пошла к дому, увлекая за собой сына.
   Теодор, хотя и успел немного высохнуть в дороге, имел ужасный вид, весь в грязи и воде.
   Огорчение и беспокойство матери так растрогали Теодора, что он решил ничего не скрывать от нее.
   - Я - виноват, - сказал он, - прости меня! Я поступил легкомысленно. Меня заинтересовала эта несчастная Хороща! Я пошел за лес, откуда, как мне сказали, был виден фейерверк!
   Егермейстерша презрительно вздернула плечами.
   - Ребенок! - пробормотала она вполголоса.
   - На полпути я встретил дядю, - продолжал Теодор, - и на несчастье согласился ехать вместе с ним до парка.
   - Говори мне все! Как на исповеди! - грозно прервала его егермейстерша с пылающим от гнева лицом. - Говори мне все, Тодя!
   Она не докончила. Тодя прервал ее.
   - Я ничего не скрываю от тебя. Мы стояли вместе с поручиком в кустах около пруда, когда в лодку села старостина Куписская, та самая, которую я встретил на дороге в Хорощу вместе с генеральшей и ее дочкой.
   - Что же они там делали? - воскликнула егермейстерша.
   - Мне кажется, что они там очутились случайно из-за сломаной оси.
   Беата презрительно засмеялась.
   - Ах, случайно! - шепнула она.
   - Какие-то неловкие господа, пожелавшие покатать этих дам по пруду, опрокинули лодку. Старостина упала в воду, а я ее вытащил.
   Мать пожала плечами, и брови ее нахмурились.
   - Ну, вот, - сказала она, - тебя, конечно, там видели, повторяли твое имя, и все узнали, что ты был там, где - ради меня и в память об отце -тебя не должно быть! Ты сам не знаешь, какое огорчение ты мне причинил, какую рану ты мне нанес!
   - Мамочка! - упав к ее ногам, умоляюще воскликнул Тодя.
   - Люди подумают, что мы туда вторгаемся, напоминаем о себе, лезем к ним насильно, - говорила мать с возрастающим одушевлением. - Ты не знаешь и не можешь знать, что ты наделал, и что из-за тебя падет на меня, твою мать.
   - К сожалению, - со слезами в голосе прибавила она, - я не могу сказать тебе того, что измучило мое сердце, отравило мою жизнь, а ты... Слезы не дали ей продолжать. Но она быстро овладела собой, вскочила с места и сказала:
   - Ступай, сейчас же перемени платье и собирай свои вещи; еще до рассвета ты должен быть на пути в Варшаву. Ты не можешь больше оставаться здесь. Мое сердце разрывается, но я должна отправить тебя.
   Бледная, как мрамор, она повернулась к сыну.
   - Не думай только, Тодя, что я, твоя мать, поступаю опрометчиво, повинуясь каким-то причудам и капризам. Честь, спокойствие и жизнь твоей матери требуют от тебя, чтобы ты избегал всяких отношений с гетманом. Гетман сурово, жестоко, без сожаления, бессовестно поступил с твоей матерью! Не спрашивай больше! Ты должен быть ее мстителем, ты...
   Она вдруг остановилась, словно боясь, что и так сказала слишком много.
   Сын был так встревожен и подавлен ее словами, что уже не смел отговариваться или хотя бы просить об отсрочке дня отъезда.
   - Пойдем со мной, - прибавила она, - посчитаем, что у нас есть...
   Возьми все себе, я дам тебе еще несколько оставшихся у меня драгоценностей, - они уже не нужны мне и только напоминают дни слез и горечи... Продай их... Поезжай, поезжай, поезжай!
   Выговорив все это со страстной стремительностью, егермейстерша тотчас же пожалела о своих словах при взгляде на бледного, уничтоженного, с виноватым видом стоявшего перед ней Теодора, и с такой же страстью бросилась ему на шею.
   - Дитя мое! Я должна прогнать тебя из дома!.. Ох, несчастная судьба моя!
   Слезы рыдания опять прервали ее речь, а Теодор не мог ничем утешить ее, кроме уверений в послушании.
   Было уже около полуночи, когда Теодор пошел переодеться и, повинуясь приказанию матери, приготовиться к отъезду. Она не только не отговаривала его, но еще торопила укладываться, чтобы выехать еще до рассвета.
   Сама поездка в такое время представляла известные неудобства; ее можно было совершить только верхом и притом без провожатого; проезд слуги стоил бы дорого, да и не было в Борку никого подходящего.
   Плача, бегая из комнаты в комнату, собирая все, что могло пригодиться сыну, егермейстерша всю эту ночь провела в хлопотах, не соглашаясь прилечь, пока не уложит всего. Теодор также спешил укладываться, стараясь успокоить мать. День начался, когда юноша сел на коня, а вдова, проводив его пешком до опушки леса, где стоял крест, крепко обнял его, обливая слезами, и, когда конь с всадником скрылись из вида, упала на колени, вознося молитву к Богу...
   Слуги, присутствовавшие при ее лихорадочных сборах, издали следовали за нею, когда она вышла проводить сына, и, отведя ее в полуобморочном состоянии домой, уложили в постель...
   Предчувствие не обмануло вдову, которая ожидала из Белостока докучливых гостей к сыну: после обеда приехал доктор Клемент и привез с собой поручика.
   Французу хотелось разузнать сначала от слуг, признался ли Тодя матери во вчерашнем приключении.
   Старая служанка рассказала ему о возвращении паныча, о страшном гневе пани и о том, что она отправила сына куда-то в дальнюю дорогу. Егермейстерша еще не вставала, когда ей доложили о приезде гостей; она тотчас же вышла к ним. Увидев ее лицо, доктор понял, что она провела ужасную ночь: глаза ее лихорадочно блестели, и сама она была очень бледна. Поручик, более простодушный, чем доктор, и в надежде, что невестка многое может простить ему, начал сразу с того, как Тодя отличился накануне, причем он и не думал скрывать своего участия в этом приключении. - Я не могу считать себя благодарной поручику за то, что он доставил Тоде случай утонуть, - сурово отвечала вдова. - А все это привело только к тому, что я сегодня должна была отправить его из дому, чтобы он здесь не баловался и не встречался больше с белостокским обществом.
   - А что же это за белостокское общество? - с негодованием возразил поручик.
   - Для других оно, может быть, самое лучшее, но для моего сына оно не подходит.
   - Милостивая государыня! - воскликнул оскорбленный доктор.
   - Для моего сына, - гордо возразила егермейстерша, - это слишком знатное общество; мы бедные люди; Теодор должен работать, а не развлекаться...
   - Вы очень раздражены, - сказал доктор.
   - Именно теперь, когда вы, сударыня, должны бы Бога благодарить, -воскликнул поручик. - Это просто какое-то ослепление. Мальчику привалило такое счастье, что ему сто человек позавидовали бы. Он спас старостину из воды, а генеральская дочка влюбилась в него.
   - Поручик! - воскликнула егермейстерша. - Я не выношу шуток.
   - Да это же не шутки, сударыня, - повторил поручик, - влюбилась в него панна. Я сам был свидетелем, что она с ним выдавала, а кончилось тем, что она за тетку дала ему свое колечко на память и наказала, чтобы он его не отдавал другой. Я слышал это собственными ушами.
   Паклевский засмеялся торжествующе, заметив, что невестка, удивленная его словами, слушала молча.
   - Так-то, сударыня, я уже не знаю, чья тут вина: того ли, кто доставляет возможность счастья, или того, кто его отталкивает...
   - Вы, сударь, слишком легко смотрите на эти вещи, - после некоторого раздумья отвечала вдова, - не будем больше об этом говорить. Я сама оправила сына и не жалею об этом...
   Клемент, заложив по привычке руки под фалды фрака, ходил по комнате. Поручик был возмущен.
   - Я могу на это сказать только одно, - воскликнул он, - что больше я не желаю вмешиваться ни в вашу судьбу, ни в судьбу моего племянника. А если случиться какая-нибудь беда от такого бабьего хозяйничанья, то уже это не моя вина, - я умываю руки!!!
   - Я ловлю вас на слове, - прервала его вдова, - и вот свидетель, что вы не будете заботиться о моем сыне; предоставьте его мне и самому себе! Поручик хотел сначала оскорбиться таким резким ответом, но сдержался, рассудив, что при постороннем человеке было бы не уместно ссориться с невесткой; он только поклонился и, не дожидаясь доктора, хотел уже уйти, когда егермейстерша крикнула ему вслед:
   - Прошу не обижаться на меня, поручик, мы можем остаться добрыми друзьями, только оставьте в покое моего сына.
   - Ну, слово сказано, - отвечал Паклевский, - делай с ним, сударыня, что хочешь. Видно, наши простые шляхетские понятия о жизни не годятся для этого любимчика; пусть же он исполняет маменькину волю. Посмотрим, куда-то он придет...
   Клемент, не вмешиваясь в их разговор, с пасмурным лицом ходил по комнате.
   По знаку хозяйки служанка внесла бутылки и рюмки. Это было верное средство умилостивить поручика, который, хотя и избаловался белостокскими и хорощинскими возлияниями и не очень-то доверял шляхетским угощениям, однако, не в его обычае было пренебрегать чем-нибудь.
   Доктор попросил себе кофе, а Паклевский уселся побеседовать с бутылкой, которая оказалась гораздо более ценной по внутреннему содержанию, чем это могло казаться; Клемент, видя, что егермейстерша сильно в

Другие авторы
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Глаголь Сергей
  • Полнер Тихон Иванович
  • Пигарев К. В.
  • Кондратьев Иван Кузьмич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Милькеев Евгений Лукич
  • Репин Илья Ефимович
  • Уаймен Стенли Джон
  • Другие произведения
  • Полевой Николай Алексеевич - А. А. Карпов. Николай Полевой и его повести
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Бабушкины россказни
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Герцо-Виноградский С. Т.
  • Карамзин Николай Михайлович - Об издании "Московского журнала"
  • Орловец П. - Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России
  • Лондон Джек - Женское презрение
  • Одоевский Владимир Федорович - Смерть и жизнь
  • Апухтин Алексей Николаевич - Примечания к стихотворениям
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Рецензии 1835 года
  • Гельрот Михаил Владимирович - Из нашей текущей литературы. Новый рассказ Антона Чехова "Невеста"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 314 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа