Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи, Страница 15

Крашевский Иосиф Игнатий - Гетманские грехи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

, не любил откладывать дела в долгий ящик, едва дождавшись окончания обеда, передал сестрам покорную просьбу Паклевского - принять его в качестве зятя.
   Мать, хотя и не выражала прямо своего неодобрения, начала расспрашивать подробно, ставила условия и в конце концов, дав свое благословение и согласие, настояла на том, чтобы свадьба в виду молодости Лели была отложена на год.
   Несмотря на усиленные уговоры ротмистра, заступничество старостины и огорчение Лели - генеральша осталась непреклонной. Она желала иметь доказательство постоянства чувств любящих, кроме того надо было заготовить приданое, а в конце концов - просто ей так хотелось, и она не желала уступать.
   В тот же день в тесном кружке состоялось обручение: на этой формальности настаивал ротмистр.
   Через месяц после этого решительного в жизни Паклевского события, как раз в то время, когда он собирался постепенно приготовить больную мать к близкой перемене в своей жизни и, упав к ее ногам, испросить благословения - егермейстерша, здоровье которой все ухудшалось, расхворалась так сильно, что Теодор ночью поскакал в Белосток узнать на всякий случай, не здесь ли доктор Клемент.
   Случилось так, что в Белостоке временно находился гетман, который сбежал из столицы, а при нем был и Клемент.
   Паклевский тогда же ночью поднял его из постели и привез в Борок, но никакие лекарства не могли уже спасти больную.
   На рассвете егермейстерша умерла, благословив сына, и в первый раз после многих лет обретя душевный мир и покорность судьбе. Отец Елисей, вызванный к умирающей, спокойно и торжественно читал над ней молитвы.
   - Не плачь, - сказал он, обняв Теодора, - Бог сжалился над нею и послал ей избавление от многих и долгих страданий. Да будет благословенно имя Господне.
   Для Паклевского смерть матери была тяжелым ударом, но добрые друзья помогли ему перенести горе: приехал ротмистр, а доктор Клемент все время не отлучался от него.
   Обряд похорон - по желанию покойной - должен был совершиться так же скромно, как был похоронен ее муж. И могилу выбрали рядом с ним.
   Желание матери было так твердо выражено, что сын не решился отступить от него, но каким-то странным образом, несмотря на то, что сам он не заботился об этом, приготовления к похоронам сложились очень торжественно. Духовенство само предложило свои услуги и привезло с собою все принадлежности обряда, а отказаться было невозможно, потому что никто ничего не хотел брать за это, и все ссылались на глубокое почтение, которое внушала к себе личность умершей.
   Кроме светского духовенства из Тыкоцина приехали кармелиты и миссионеры.
   Утром в тот день, когда должно было состояться погребение, гроб с телом покойной, окруженный цветами, стоял на катафалке в зале, а ксендзы по очереди совершали около него отпевания; как вдруг Паклевский, на минутку вышедший в соседнюю комнату, чтобы немного отдохнуть, услышал какой-то шум, конский топот и странное смятение во дворе усадьбы. Был ранний утренний час, и - по странному контрасту с печальным обрядом -стояла прелестная весенняя погода; соловьи едва не заглушали своим пением печальных мелодий погребального обряда.
   Теодор, выйдя на крыльцо, заметил у ворот усадьбы чей-то экипаж, который показался ему похожим на экипаж доктора Клемента.
   Каково же было его удивление, когда приблизившись к дверям залы он увидел гетмана, коленопреклоненного перед катафалком и плакавшего, закрыв руками лицо.
   Старик долго оставался в таком положении, то отстраняя руки от лица и вглядываясь в исхудавшее, бледное лицо умершей, то снова закрывая лицо и погружаясь в свои мысли и нескрываемое горе.
   Лицо умершей - с печатью успокоения, которое смерть кладет почти на всех умирающих, - казалось, посылалось из гроба прощение старику, который пришел сюда с изломанной душой, словно совершая покаянное паломничество... Глаза всех были обращены на него, но гетмана не смущало это внимание; испытываемое им чувство заставляло его забыть о всех светских приличиях. Он так долго пробыл у подножия катафалка, что, казалось, не имел сил оторваться от него. Теодор, наблюдавший за ним издали и в первую минуту, когда он увидел этого ненавистного матери человека, возмутившийся до глубины души и почти оскорбленный таким знаком внимания к ней, постепенно поддался впечатлению, которое произвел на него этот седой, важный старый человек, согнувшийся под тяжестью настоящего тихого страдания.
   Он почувствовал в сердце своем, что теперь и она могла бы простить и забыть, а потому и он должен забыть все вины. Теперь он ясно понимал, как должен поступать в будущем: не принимать никаких благодеяний, но и отказаться от ненависти. Ему было жаль старика, могущество и величие которого рассеялось в его глазах, а будущее - оставляло только печальную память о совершенных ошибках.
   Во все продолжение этой немой молитвы Паклевский стоял, не двигаясь, за дверями, наблюдая за гетманом. Доктор Клемент, приехавший вместе с гетманом, шепнул ему что-то на ухо и почти насильно оторвал его от этого печального зрелища. Теодор отступил в сторону, чтобы не встретиться с ним. Этот случай произвел на него глубокое впечатление; он вернулся к ротмистру, взволнованный, растроганный и почти благодарный.
   Теперь он не сомневался, что все приготовления к похоронам совершались по распоряжению гетмана.
   По окончании печального обряда Теодор съездил на несколько дней в имение старостины, чтобы повидаться с Лелей, к которой привез его ротмистр, и заявил о своем непременном желании съездить в Варшаву -попрощаться с канцлером. Генеральша очень одобрила это намерение.
   Для него было во всех отношениях полезно не сидеть в осиротевшем Борку, а провести некоторое время в столице. Дальнейшая служба у канцлера была невозможна, но те, которые, подобно Паклевскому, оставляли ее для независимой жизни, оставались клиентами дома и его агентами в уездах. Они считались своими и при случае могли рассчитывать на протекцию.
   В столице Паклевский застал всех, начиная с самого канцлера, занятыми приготовлениями к избранию короля. Приверженцы саксонской династии и гетманская партия видели ясно, что они не будут в состоянии противиться выбору стольника.
   Лагерь фамилии увеличивался с каждым днем за счет его противников. Делали еще попытки склонить на свою сторону примаса, старались воздействовать на Кайзерлинга, гетман ввел свои войска в Варку, но фамилия составила в Вильне конфедерацию, а Потоцкий, киевский воевода, тайно присоединился к ней, чувствуя близкую победу фамилии.
   Понемногу переходили во вражеский лагерь и другие сторонники гетмана. Паклевский, явившийся во дворец к канцлеру, должен был долго ждать, прежде чем его приняли. Гордый старик принял его с небрежным и рассеянным видом и, едва взглянув на него, промолвил вместо приветствия:
   - Ты мне, сударь, нечего не говори; prima charitas ob ego - ты меня покинул - это твое дело; но я обижен на тебя за то, что ты выбрал такое время для бегства, когда мне нужны были все силы.
   - Болезнь матери и смерть ее, - сказал Паклевский.
   - Я слышал и о том, что ты, сударь, собираешься жениться; все это - dirimentia; а затем - с Богом, желаю быть счастливым.
   - Я думаю пробыть в Варшаве еще несколько недель, - сказал Паклевский, - и если я могу быть чем-нибудь полезен вашему сиятельству... - Ба! - воскликнул канцлер. - Вам кажется, сударь, что к таким важным делам, какими у меня полна голова, можно так сразу подойти и отойти, как к обеденному столу! Надо же быть au courant.
   Паклевский, который вовсе не хотел навязывать своих услуг, поклонился и хотел удалиться.
   - Подождите же; ведь ты, действительно, можешь быть мне полезен, и я не отказываюсь от твоего предложения, - сказал князь, беря со стола бумаги. - Возьми письма и сделай, что можешь; мне и это пригодится.
   С этого дня Паклевский, не принимая на себя никаких обязательств, приходил ежедневно по собственной охоте в канцелярию и работал по нескольку часов; иногда его задерживали там до вечера, и он снова познакомился со всеми делами фамилии и ее приготовлениями к избирательному сейму.
   Письма, которые проходили через его руки, убедили его в том, что значительная часть кажущихся приверженцев гетмана или решительно склонялась на сторону противника, или старалась откупиться от мести обещаниями остаться бездеятельными. Ему становилось жаль человека, который так безгранично верил людям, совершенно не заслуживающим его доверия, или утешался поддержкой таких ник чему не способных и легкомысленных людей, как виленский воевода. Стране угрожала внутренняя война, но ясно было для всех, что гетман ни в каком случае не выйдет из нее победителем.
   Он счел своим долгом, не вмешиваясь в это лично, постараться примирить гетмана с фамилией. Правда, он не обдумывал возможных способов, но был готов воспользоваться первым удобным случаем. Он сам не пошел к доктору Клементу, но, встретившись однажды на улице с Беком, которого он встречал у француза, и, заговорив с ним на политические темы, Паклевский вскользь заметил, что он был бы рад примирению и дал понять, что гетману ничего другого и не остается, если он не хочет получить сурового наказания и обречь страну на рискованные и грозные испытания.
   - Я не много могу сделать, но, что сумею, то сделаю, - сказал Теодор. - А где мы встретимся?
   - У доктора Клемента.
   Несколько дней спустя, Паклевский в разговоре с канцлером заметил, что теперь нетрудно было бы склонить на свою сторону гетмана небольшими уступками.
   - Вы очень ошибаетесь, сударь, - возразил князь, - гетман слеп и упрям; того, чего он бы пожелал теперь, мы ему не дадим, потому что мы превосходно обойдемся и без его поддержки; а того, что мы могли бы предложить ему, он из гордости не захочет принять.
   - Если бы стольник, хотя бы из простой вежливости, сделал один шаг к нему навстречу! - шепнул Теодор.
   - Кандидат, претендующий на корону, не может унижать себя перед своими явными врагами, хотя бы это был его зять.
   Князь махнул рукой.
   - Да нам он и не очень теперь нужен. Кончились дни могущества гетмана.
   Придя к доктору Клементу, Теодор узнал от него, что гетман был бы не прочь пойти на некоторые уступки.
   - Пусть же супруга гетмана возьмет это дело в свои руки и положит начало сближению, - сказал Теодор, - а я, как только представится случай, буду склонять другую сторону к уступчивости при переговорах.
   Было бы всего удобнее устроить встречу у супруги секретаря литовского (Огинской), дочери канцлера.
   Подав эту мысль, Паклевский в продолжение нескольких дней ничего не слышал о том, была ли она приведена в исполнение, но вот однажды утром Клемент прибежал к нему с известием, что гетманша переговорила уже со своей кузиною и уговорила мужа быть у нее: теперь все дело было за канцлером и русским воеводой, которые должны были согласиться приехать и вести переговоры.
   Теодор, относя канцеру бумаги, очень ловко ввернул словцо о том, что по городу ходят слухи, будто гетман собирается приехать к супруге литовского секретаря в надежде встретиться там с канцлером.
   Старик бросил на него быстрый взгляд и пренебрежительно пожал плечами.
   - Почему же это невозможно? Если он изъявит нам свою готовность быть с нами заодно, как следовало давно уже сделать, мы не закроем перед ним двери; но, если он вздумает ставить нам условия...
   Князь рассмеялся и заговорил о чем-то постороннем.
   Начав это дело, Паклевский из чувства какого-то милосердия к гетману не успокоился до тех пор, пока не осуществилось свидание Чарторыйских с Браницким в доме Огинской. На несчастье гетмана, выезжая из дома, по нерешительности своего характера, он нашел нужным спросить совета у больного старосты браньского, который несколько дней перед тем страдал ревматизмом. Раздражительный и надменный Стаженьский, имевший преувеличенное понятие о величии гетмана, хотя и не высказался против примирения, но желал выторговать его на хороших условиях; он советовал гетману не быть слишком уступчивым.
   Гетман застал во дворе Огинских канцлера и русского воеводу. Оба они встретили гетмана с веселыми лицами и довольно дружелюбно. Но видно было по их обращению с ним, что, будучи уверены в себе, они даже не удостаивали гневом противника, который был им не страшен; этот легкий оттенок в обращении князей уже с первого впечатления задел гетмана.
   Беседуя, трое мужчин прошли в кабинет и остались одни, но гетман не торопился говорить о своем деле.
   - Сейм за плечами, как же ты ко всему этому относишься, граф? -Канцлер умышленно титуловал гетмана графом, чтобы игнорировать в нем гетмана.
   - Я надеюсь, что в союзе с нами и видя вещи яснее, чем другие, пойдешь вместе с нами, не правда ли?
   - Зная ваш ум и вашу любовь к Речи Посполитой, я тоже питаю эту надежду, - прибавил русский воевода.
   - Все усилия наших противников не приведут ни к чему. Князь "пане коханку" может обстрелять площадь, но войны не объявит.
   Гетман молчал и слушал.
   - Прошу верить мне, что я был бы очень рад, если бы мог быть с вами. - А что же вам мешает? - спросил канцлер. - Я думаю, что вашего желания вполне достаточно. Вы должны знать настроение страны. Литва наша, и большая часть короны заодно с нами.
   - Многие из тех, - прибавил воевода, - на которых вы рассчитываете, хоть и не разрывают с вами открыто, но тайно протягивают к нам руки. Я не привожу имен, можно и так догадаться.
   - Будьте с нами, - сказал канцлер, - и мы забудем все прежние обиды... Я знаю, что вы недовольны стольником за то, что он первый не сделал вам визита. Но вы не могли и требовать этого от него так же, как от примаса. Претендент на корону не может навязывать себя даже родственникам. Гетман, который был неприятно задет этими словами, слегка смешался, но не ответил и не поднял этого вопроса.
   - Но в конце концов, - сказал он, - я не для того сюда приехал, чтобы говорить об обидах. Поговорим об условиях. Вы хорошо понимаете, что я не могу оставить тех, которые шли за мной, не обеспечив их чем-нибудь, что могло бы их удовлетворить. Я не отказываюсь от соглашения, но прошу сказать мне условия.
   Русский воевода и князь-канцлер переглянулись между собою, и последний, выждав немного, равнодушно спросил:
   - Ну, как же идут ваши постройки в Белостоке? Мы слышали, что вы прилагаете усилия к тому, чтобы сделать из него второй Версаль?
   Воевода встал и заговорил о погоде. Гетман, видя, что никто и не думает обсуждать с ним условия, гордым молчанием закончил разговор. Несколько минут оба князя старались поддерживать легкий салонный разговор, очень искусно избегая всего, что могло иметь хотя бы отделенное отношение к политике.
   Гетман также, оправившись от первого впечатления, произведенного на него этим пренебрежительным отказом от переговоров, старался казаться веселым и равнодушным.
   Этот странный разговор, в котором все участвовавшие в нем старались говорить не о том, что было у них на уме, продолжался довольно долго к большому неудовольствию гетмана.
   Видя, что он собирается уходить, канцлер прибавил еще:
   - Дорогой граф, прошу тебя верить, что мы примем тебя с распростертыми объятиями, если ты захочешь идти с нами. Можешь не сомневаться в этом.
   - Да, но вы не можете требовать от меня, чтобы я, сам сдаваясь на вашу милость, обрекал на немилость тех, которых честь повелевает мне защищать.
   - Кого? - с улыбкой спросил воевода.
   - Прежде всего Радзивилла! - сказал гетман.
   Наступило выразительное молчание, причем взгляд канцлера блуждал вокруг, как будто ему не хотелось слушать.
   - А потом киевского воеводу! - закончил Браницкий.
   Тут воевода пожал плечами и отошел к окну.
   - Дорогой граф, - сказал канцлер, - думай только о себе и о нас, а все остальное предоставь Божьему.
   Больше не о чем было говорить: гетман пошел проститься с супругой секретаря, откланялся и уехал.
   Канцлер, после его отъезда, как будто повеселел.
   - Наша совесть чиста, - сказал он, - а теперь a la grace de Dieu!
   Так кончились ничем все усилия Теодора, который уж не решился продолжать старания в этом направлении.
   С каждым днем в гетманском лагере увеличивались раздоры и недоразумения. В день открытия сейма Браницкий, опасаясь кровавого столкновения, не поставил стражи около своего замка и позволил придворным людям Чарторыйских занять его. Белинский, коронный маршал, под каким-то пустым предлогом отказался прислать ему свою венгерскую пехоту. Когда началось заседание, и Мокроновский выступил с протестом, шляхта взялась за сабли. Гетман не знал, что делать, и не решался ничего предпринять.
   Ему советовали уехать из Варшавы и составить новую конфедерацию.
   Так и было решено. Как раз тогда, когда противная партия могла опасаться соединенных сил гетмана и Радзивилла, которые могли вовлечь их во внутренние распри, оба предводителя и несколько тысяч преданного им войска сами выехали из столицы.
   Фамилия вздохнула свободно, когда ей донесли, что гетманские и радзивилловские повозки, окруженные конвоем, и кареты, сопровождаемые войском, уже прошли под Волей, направляясь к Козеницам.
   Им позволили уйти беспрепятственно, хотя повсюду на дорогах стояли вооруженные войска. В эту минуту решились судьбы двух партий, и для всех было очевидным падение оппозиции. Вечером партия канцлера праздновала победу, а гетманша, сидя в глубине кареты, тихо плакала, закрыв глаза платком. Браницкий уже не обманывал себя никакими надеждами, но до конца не покинул своих приверженцев...
   Последний раз Паклевский видел его в этом печальном шествии, напоминавшем погребальную процессию.
   И действительно, это были похороны всех надежд гетмана, который, утратив власть, вынужденный отдаться на милость фамилии, вернулся потом прозябать в Белостоке, не чувствуя в себе решимости расстаться с родиной и быть осужденным на изгнание.
   Нужно ли досказывать историю пана Теодора и прелестной генеральской дочки, соединенных узами брака в том самом году, когда в стране начиналось новое, полное надежд, царствование.
   В этот период распространение легкомысленных нравов в обществе, легко можно было бы предположить, что ветреная молодая дамочка возьмет пример с очень многих своих товарок по оружию и бросится в вихрь светских удовольствий, забыв о своем избраннике. Но на самом деле этого не случилось. Паклевский поселился в Божишках, и Леля не оставила его, а свое стремление к веселью и удовольствиям удовлетворяла тем, что очаровывала всю окрестную шляхту.
   Старостина и генеральша, которые перебрались совсем в Варшаву, не раз пробовали тащить Лелю из глубины лесов и ввести в широкий свет. Особенно мать, которая не могла жить без общества и была уверена в том, что дочь ее имела бы блестящий успех при дворе, старалась перетянуть ее к себе, убеждая не закапываться в деревне: но Леля, будучи королевой в Божишках, не стремилась к второстепенной роли в столице. Привязанность Паклевского, который обожал ее и был ей так послушен, как она того желала, совершенно удовлетворяли это сердечко, бившееся живым, но равномерным темпом. Это затворничество в деревне в эпоху общей распущенности спасло от нее прелестную Лелю.
   Она очень долго оставалась прекрасной, а когда перестала ею быть, то и тогда пан Теодор считал ее прекраснейшей женщиной в целом мире.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Благовещенская Мария Павловна
  • Бакст Леон Николаевич
  • Репин Илья Ефимович
  • Редактор
  • Ю.В.Манн
  • Чайковский Модест Ильич
  • Струве Петр Бернгардович
  • Гофман Виктор Викторович
  • Стендаль
  • Мельников-Печерский Павел Иванович
  • Другие произведения
  • Эберс Георг - Арахнея
  • Чарская Лидия Алексеевна - Сказка о Красоте
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Пролетарские писатели
  • Некрасов Николай Алексеевич - Музей современной иностранной литературы. Выпуски 1 и 2
  • Шкулев Филипп Степанович - Стихотворения
  • Станиславский Константин Сергеевич - Г. В. Кристи. Книга К. С. Станиславского "Работа актера над собой"
  • Ришпен Жан - Избранные стихотворения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Секретарь в сундуке (,) или Ошибся в расчетах. Водевиль-фарс. В двух действиях. М. Р... Три оригинальные водевиля... Сочинения Н. А. Коровкина
  • Уоллес Эдгар - Бандит
  • Майков Василий Иванович - Ода Преосвященному Платону, архиепископу Московскому и Калужскому...
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 254 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа