Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Сверчок за очагом, Страница 4

Диккенс Чарльз - Сверчок за очагом


1 2 3 4 5

к. - Ибо все это говорит правду.
   И пока возчик по-прежнему сидел в раздумье, подперев голову руками, призрак сверчка стоял рядом с ним, могуществом своим внушая ему свои мысли и показывая их ему, как в зеркале или на картине. Он был не один, этот призрак. Из кирпичей очага, из дымохода, из часов, трубки, чайника и колыбели; с пола, со стен, с потолка и лестницы; из повозки во дворе, из буфета в доме и всей хозяйственной утвари; из каждой вещи и каждого места, с которыми она соприкасалась и которые вызывали в душе ее несчастного мужа хоть одно воспоминание о ней, - отовсюду толпой появлялись феи. И они не только стояли рядом с Джоном, как сверчок, - они трудились не покладая рук. Они воздавали всяческий почет ее образу. Они хватали Джона за полы и заставляли смотреть туда, где возникал образ Крошки. Они теснились вокруг нее, и обнимали ее, и бросали цветы ей под ноги. Своими крохотными ручонками они пытались возложить венец на ее прекрасную головку. Они всячески выражали свою любовь и привязанность к ней; они говорили без слов, что нет на свете ни одного безобразного, злого или осуждающего существа, которое знало бы этот образ, ибо знают его только они, шаловливые феи, и восхищаются им.
   Мысли Джона были верны ее образу. Она всегда жила в его душе.
   Вот она села с иголкой перед огнем и навевает про себя. Такая веселая, прилежная, стойкая маленькая Крошка! Феи тотчас же кинулись к Джону, будто сговорившись, и все как одна впились в него глазами, словно спрашивая: "Неужели это та легкомысленная жена, которую ты оплакиваешь?"
   Снаружи послышалась веселая музыка, громкие голоса и смех. Толпа молодежи ворвалась в дом; тут были Мэй Филдинг и множество хорошеньких девушек. Крошка была красивей всех и такая же молоденькая, как любая из них. Они пришли, чтобы позвать ее с собой. Они собирались на танцы. А чьи ножки, как не ее, были рождены именно для танцев? Но Крошка засмеялась, покачала головой и с таким ликующим вызовом показала на свою стряпню, варившуюся на огне, и на стол, накрытый к обеду, что стала еще милее прежнего. И вот она весело распрощалась с ними, кивая своим незадачливым кавалерам, одному за другим, по мере того как они уходили, но кивая с таким шутливым равнодушием, что одного этого было бы довольно, чтобы они немедленно пошли топиться, если только они были влюблены в нее; а так оно, наверное, и было в той или иной степени, - ведь никто не мог устоять против нее. Однако равнодушие было не в ее характере. О нет! Вскоре к дверям подошел некий возчик, и - милая! - с какой же радостью она его встретила!
   И опять все феи разом кинулись к Джону и, пристально глядя на него, как будто спросили: "Неужели это жена, которая тебя покинула?"
   Тень упала на зеркало или картину - называйте это как хотите. Огромная тень незнакомца в том виде, в каком он впервые стоял под их кровом, и она закрыла поверхность этого зеркала или картины, затмив все остальное. Но шустрые феи, усердные, как пчелки, так старались, что стерли эту тень, и поверхность снова стала чистой. И Крошка появилась опять, все такая же ясная и красивая.
   Она качала в колыбели своего малыша и тихо пела ему, положив головку на плечо двойника того задумавшегося человека, близ которого стоял волшебный сверчок.
   Ночь - я хочу сказать, настоящая ночь, не та, что протекала по часам фей, - теперь кончалась, и когда возчик мысленно увидел жену у колыбели ребенка, луна вырвалась из-за облаков и ярко засияла в небе. Быть может, какой-то тихий, мягкий свет засиял и в душе Джона: теперь он уже более спокойно мог думать о том, что произошло.
   Тень незнакомца по временам падала на зеркало - огромная и отчетливая, - но она была уже не такой темной, как раньше. Всякий раз, как она возникала, феи издавали горестный стон и, с непостижимой быстротой двигая ручками и ножками, соскребали ее прочь. А всякий раз, как они добирались до Крошки и снова показывали ее Джону, ясную и красивую, они громко ликовали.
   Они всегда показывали ее красивой и ясной, потому что они были духами семейного очага, которых всякая ложь убивает, и раз они могли знать только правду, то чем же была для них Крошка, как не тем деятельным, сияющим, милым маленьким созданием, которое было светом и солнцем в доме возчика?!
   Феи пришли в необычайное волнение, когда показали, как она с малышом на руках болтает в кучке благоразумных старух матерей, делая вид, будто сама она необычайно почтенная и семейственная женщина, и как она, степенно, сдержанно, по-старушечьи опираясь на руку мужа, старается (она, такой еще не распустившийся цветок!) убедить их, что она отреклась от всех мирских радостей, а быть матерью для нее не ново; но в то же мгновение феи показали, как она смеется над возчиком за то, что он такой неловкий, как поправляет воротник его рубашки, чтобы придать мужу нарядный вид, и весело порхает по этой самой комнате, уча его танцевать!
   Но когда феи показали ему Крошку вместе со слепой девушкой, они повернулись и уставились на него во все глаза, - ибо если Крошка вносила бодрость и оживление всюду, где ни появлялась, то в доме Калеба Пламмера эти ее качества, можно сказать, вырастали в целую гору и переливались через край. Любовь слепой девушки к Крошке, ее вера в подругу, ее признательность; милое старание Крошки уклониться от выражений благодарности; искусные уловки, с помощью которых она заполняла каждую минуту своего пребывания у Берты каким-нибудь полезным занятием по хозяйству, и трудилась изо всех сил, делая вид, будто отдыхает; ее щедрые запасы неизменных лакомств в виде паштета из телятины с ветчиной и пива в бутылках; ее сияющее личико, когда, дойдя до двери, она оглядывалась, чтобы бросить на друзей последний прощальный взгляд; ее удивительное уменье казаться неотъемлемой принадлежностью мастерской игрушек, так что вся она, начиная с аккуратной ножки и до самой маковки, представлялась здесь чем-то необходимым, без чего нельзя обойтись, - все это приводило фей в восторг и внушало им любовь к Крошке. А один раз они все вместе с мольбой взглянули на возчика и, в то время как некоторые из них прятались в платье Крошки и ласкали ее, как будто проговорили: "Неужели это жена, обманувшая твое доверие?"
   Не раз, не два и не три за время этой долгой ночи, проведенной Джоном в размышлениях, феи показывали ему, как Крошка сидит на своей любимой скамеечке, поникнув головой, сжав руками лоб, окутанная распустившимися волосами. Такою он видел ее в последний раз. А когда они заметили, как она печальна, они даже не повернулись, чтобы взглянуть на возчика, а столпившись вокруг нее, утешали ее, целовали и торопились выразить ей свое сочувствие и любовь, а о нем позабыли окончательно.
   Так прошла ночь. Луна закатилась; звезды побледнели, настал холодный рассвет; взошло солнце. Возчик все еще сидел, задумавшись, у очага. Он просидел здесь, опустив голову на руки, всю ночь. И всю ночь верный сверчок стрекотал за очагом. Всю ночь Джон прислушивался к его голоску. Всю ночь домашние феи хлопотали вокруг него. Всю ночь она, Крошка, нежная и непорочная, являлась в зеркале, кроме тех мгновений, когда на него падала некая тень.
   Джон встал, когда уже совсем рассвело, умылся и оделся. Сегодня он не мог бы спокойно заниматься своей обычной работой - у него на это не хватило бы духу, - но это не имело значения, потому что сегодня был день свадьбы Теклтона, и возчик заранее нашел себе заместителя. Он собирался пойти вместе с Крошкой в церковь на венчание. Но теперь об этом не могло быть и речи. Сегодня исполнилась годовщина их свадьбы. Не думал он, что такой год может так кончиться!
   Возчик ожидал, что Теклтон заявится к нему спозаранку, и не ошибся. Он всего лишь несколько минут ходил взад и вперед мимо дверей своего дома, как вдруг увидел, что фабрикант игрушек едет по дороге в карете. Когда карета подъехала, Джон заметил, что Теклтон принарядился к свадьбе и украсил голову своей лошади цветами и бантами.
   Конь больше смахивал на жениха, чем сам Теклтон, чей полузакрытый глаз казался еще более неприятно выразительным, чем когда-либо. Но возчик не обратил на это особого внимания. Мысли его были заняты другим.
   - Джон Пирибингл! - сказал Теклтон с соболезнующим видом. - Как вы себя чувствуете сегодня утром, друг мой?
   - Я плохо провел ночь, мистер Теклтон, - ответил возчик, качая головой, - потому что в мыслях у меня расстройство. Но теперь это прошло! Можете вы уделить мне с полчаса, чтобы нам поговорить наедине?
   - Для этого я и приехал, - сказал Теклтон, вылезая из экипажа. - Не беспокойтесь о лошади. Обмотайте вожжи вокруг столба, дайте ей клочок сена, и она будет стоять спокойно.
   Возчик принес сена из конюшни, бросил его лошади и вместе с Теклтоном направился к дому.
   - Вы венчаетесь не раньше полудня, - проговорил возчик, - так, кажется?
   - Да, - ответил Теклтон. - Времени хватит. Времени хватит.
   Они вошли в кухню и увидели, что Тилли Слоубой стучит в дверь незнакомца, до которой было лишь несколько шагов. Один ее очень красный глаз (Тилли плакала всю ночь напролет, потому что плакала ее хозяйка) приник к замочной скважине, а сама она стучала изо всех сил, и вид у нее был испуганный.
   - Позвольте вам доложить, никто не отвечает, - сказала Тилли, оглядываясь кругом. - Только бы никто не взял да не помер, позвольте вам доложить!
   Мисс Слоубой подчеркнула это человеколюбивое пожелание новыми разнообразными стуками и пинками в дверь, но они ни к чему не привели.
   - Может быть, мне войти? - сказал Теклтон. - Тут что-то странное.
   Возчик, отвернувшись от двери, сделал ему знак, чтобы он вошел, если хочет.
   Итак, Теклтон пришел на помощь Тилли Слоубой. Он тоже принялся стучать и колотить ногой в дверь и тоже не добился никакого ответа. Но он догадался повернуть ручку двери и, когда дверь легко открылась, просунул голову в комнату, оглядел ее, вошел и тотчас выбежал вон.
   - Джон Пирибингл, - шепнул Теклтон на ухо возчику, - надеюсь, ночью не произошло ничего... никаких безрассудств?
   Возчик быстро обернулся к нему.
   - Дело в том, что его нет, - сказал Теклтон, - а окно открыто! Правда, я не заметил никаких следов... но окно почти на одном уровне с садом... и я побаиваюсь, не было ли здесь драки. А?
   Он почти совсем зажмурил свой выразительный глаз и очень сурово смотрел на возчика. И глаз его, и лицо, и все тело резко перекосились. Казалось, он хотел вывинтить правду из собеседника.
   - Успокойтесь, - сказал возчик. - Вчера вечером он вошел в эту комнату, не обиженный мною ни словом, ни делом, и с тех пор никто в нее не входил. Он ушел по доброй воле. Я с радостью убежал бы отсюда и всю жизнь ходил бы из дома в дом, прося милостыни, если бы только мог изменить этим прошлое и сделать так, чтобы он никогда к нам не являлся. Но он пришел и ушел. А у меня с ним покончено навсегда.
   - Вот как! Мне кажется, он отделался довольно легко, - сказал Теклтон, усаживаясь в кресло.
   Возчик не заметил его насмешки. Он тоже сел и на минуту прикрыл лицо рукой, прежде чем заговорить.
   - Вчера вечером, - проговорил он, наконец, - вы показали мне мою жену, жену, которую я люблю, когда она тайно...
   - И с нежностью, - ввернул Теклтон.
   - ...встретилась с этим человеком наедине и помогла ему изменить его наружность. Хуже этого зрелища для меня быть не могло. И уж кому-кому, а вам я ни за что на свете не позволил бы показывать все это мне, если бы знал, что увижу.
   - Признаюсь, у меня всегда были подозрения, - сказал Теклтон, - потому-то меня здесь и недолюбливали.
   - Но так как именно вы показали мне это, - продолжал возчик, не обращая на него внимания, - и так как вы видели ее, мою жену, жену, которую я люблю, - и голос, и взгляд, и руки его стали тверже, когда он повторял эти слова, видимо исполняя какое-то обдуманное решение, - так как вы видели ее в такой порочащей обстановке, справедливо и нужно, чтобы вы взглянули на все это моими глазами и узнали, что делается у меня на сердце и какого я об этом мнения. Потому что я решился, - сказал возчик, пристально глядя на собеседника, - и теперь ничто не может изменить мое решение.
   Теклтон пробормотал несколько общих одобрительных фраз насчет необходимости того или иного возмездия, однако вид собеседника внушал ему большой страх. Как ни прост, как ни грубоват был возчик, в наружности его было что-то достойное и благородное, а это бывает только в тех случаях, когда и душа человека возвышенная и честная.
   - Я человек простой, неотесанный, - продолжал возчик, - и никаких заслуг не имею. Я человек не большого ума, как вам отлично известно. Я человек не молодой. Я люблю свою маленькую Крошку потому, что знал ее еще ребенком и видел, как она росла в родительском доме; люблю потому, что знаю, какая она хорошая; потому, что многие годы она была мне дороже жизни. Немало найдется мужчин, с которыми мне не сравниться, но я думаю, что никто из них не мог бы так любить мою маленькую Крошку, как люблю ее я!
   Он умолк и некоторое время постукивал ногой по полу, потом продолжал:
   - Я часто думал, что хоть я и недостаточно хорош для нее, но буду ей добрым мужем, потому что знаю ей цену, быть может, лучше других; так вот я сам себя уговорил и начал подумывать, что, пожалуй, нам можно будет пожениться. И, наконец, так и вышло, и мы действительно поженились!
   - Ха! - произнес Теклтон, многозначительно качнув головой.
   - В себе самом я разбирался; я знал, что во мне происходит, знал, как крепко я ее люблю и как счастлив я буду с нею, - продолжал возчик, - но я недостаточно, - и теперь я это понимаю, - недостаточно думал о ней.
   - Ну, конечно ! - сказал Теклтон. - Взбалмошность, легкомыслие, непостоянство, страсть вызывать всеобщее восхищение! Не подумали! Вы все это упустили из виду! Ха!
   - Не перебивайте, пока вы меня не поймете, - довольно сурово проговорил возчик, - а вам до этого еще далеко. Если вчера я одним ударом свалил бы с ног человека, посмевшего произнести хоть слово против нее, то сегодня я растоптал бы его, как червяка, будь он даже моим родным братом!
   Фабрикант игрушек, пораженный, смотрел на него. Джон продолжал более мягким тоном.
   - Подумал ли я о том, - говорил возчик, - что оторвал ее - такую молодую и красивую - от ее сверстниц и подруг, от общества, украшением которого она была, в котором она сияла, как самая яркая звездочка, и запер ее в своем унылом доме, где ей день за днем пришлось скучать со мной? Подумал ли я о том, как мало я подходил к ее веселости, бойкости и как тоскливо было женщине такого живого нрава жить с таким человеком, как я, вечно занятым своей работой? Подумал ли я о том, что моя любовь к ней вовсе не заслуга и не мое преимущество перед другими, - ведь всякий, кто ее знает, не может не любить ее? Ни разу не подумал! Я воспользовался тем, что она во всем умеет находить радость и ниоткуда не ждет плохого, и женился на ней. Лучше бы этого не случилось! Для нее, не для меня.
   Фабрикант игрушек смотрел на него не мигая. Даже полузакрытый глаз его теперь открылся.
   - Благослови ее небо, - сказал возчик, - за то, что она так весело, так усердно старалась, чтобы я не заметил всего этого! И да простит мне небо, что я, тугодум, сам не догадался об этом раньше. Бедное дитя! Бедная Крошка! И я не догадывался ни о чем, хотя видел в ее глазах слезы, когда при ней говорили о таких браках, как наш! Ведь я сотни раз видел, что тайна готова сорваться с ее дрожащих губ, но до вчерашнего вечера ни о чем не подозревал! Бедная девочка! И я мог надеяться, что она полюбит меня! Я мог поверить, что она любит!
   - Она выставляла напоказ свою любовь к вам, - сказал Теклтон. - Она так подчеркивала ее, что, сказать правду, это-то и начало возбуждать во мне подозрение.
   И тут он заговорил о превосходстве Мэй Филдинг, которая, уж конечно, никогда не выставляла напоказ своей любви к нему, Теклтону.
   - Она старалась, - продолжал бедный возчик, волнуясь больше прежнего, - я только теперь начинаю понимать, как усердно она старалась быть мне послушной и доброй женой, какой хорошей она была, как много она сделала, какое у нее мужественное и сильное сердце, и пусть об этом свидетельствует счастье, которое я испытал в этом доме! Это будет меня хоть как-то утешать и поддерживать, когда я останусь здесь один.
   - Один? - сказал Теклтон. - Вот как! Значит, вы хотите что-то предпринять в связи с этим?
   - Я хочу, - ответил возчик, - отнестись к ней с величайшей добротой и по мере сил загладить свою вину перед нею. Я могу избавить ее от каждодневных мучений неравного брака и стараний скрыть эти мученья. Она будет свободна - настолько, насколько я могу освободить ее.
   - Загладить вину... перед ней! - воскликнул Теклтон, крутя и дергая свои огромные уши. - Тут что-то не так. Вы, конечно, не то хотели сказать.
   Возчик схватил фабриканта игрушек за воротник и потряс его, как тростинку.
   - Слушайте! - сказал он. - И постарайтесь правильно услышать. Слушайте меня. Понятно я говорю?
   - Да уж куда понятнее, - ответил Теклтон.
   - И говорю именно то, что хочу сказать?
   - Да уж, видать, то самое.
   - Я всю ночь сидел здесь у очага... всю ночь! - воскликнул возчик. - На том самом месте, где она часто сидела рядом со мной, обратив ко мне свое милое личико. Я вспомнил всю ее жизнь, день за днем. Я представил себе мысленно ее милый образ во все часы этой жизни. И, клянусь душой, она невинна, - если только есть на свете Высший суд, чтобы отличить невинного от виновного!
   Верный сверчок за очагом! Преданные домашние феи!
   - Гнев и недоверие покинули меня, - продолжал возчик, - и осталось только мое горе. В недобрый час какой то прежний поклонник, который был ей больше по душе и по годам, чем я, какой-то человек, которому она отказала из-за меня, возможно, против своей воли, теперь вернулся. В недобрый час она была застигнута врасплох, не успела подумать о том, что делает, и, став его сообщницей, скрыла его обман от всех. Вчера вечером она встретилась с ним, пришла на свидание, и мы с вами это видели. Она поступила нехорошо. Но во всем остальном она невинна, если только есть правда на земле!
   - Если вы такого мнения... - начал Теклтон.
   - Значит, пусть она уйдет! - продолжал возчик. - Пусть уйдет и унесет с собой мои благословения за те многие счастливые часы, которые подарила мне, и мое прощение за ту муку, которую она мне причинила. Пусть уйдет и вновь обретет тот душевный покой, которого я ей желаю! Меня она не возненавидит! Она будет лучше ценить меня, когда я перестану быть ей помехой и когда цепь, которой я опутал ее, перестанет ее тяготить. Сегодня годовщина того дня, когда я увез ее из родного дома, так мало думая о ее благе. Сегодня она вернется домой, и я больше не буду ее тревожить. Родители ее нынче приедут сюда - мы собирались провести этот день вместе, - и они отвезут ее домой. Там ли она будет жить или где-нибудь еще, все равно я в ней уверен. Она покинет меня беспорочной и такой, конечно, проживет всю жизнь. Если же я умру - а я, возможно, умру, когда она будет еще молодая, потому что за эти несколько часов я пал духом, - она узнает, что я вспоминал и любил ее до своего смертного часа! Вот к чему приведет то, что вы показали мне. Теперь с этим покончено!
   - О нет, Джон, не покончено! Не говори, что покончено! Еще не совсем. Я слышала твои благородные слова. Я не могла уйти украдкой, притвориться, будто не узнала того, за что я тебе так глубоко благодарна. Не говори, что с этим покончено, пока часы не пробьют снова!
   Она вошла в комнату вскоре после прихода Теклтона и все время стояла здесь. На Теклтона она не взглянула, но от мужа не отрывала глаз. Однако она держалась вдали от него, насколько возможно дальше, и хотя говорила со страстной искренностью, но даже в эту минуту не подошла к нему ближе. Как не похоже это было на нее, прежнюю!
   - Никакая рука не смастерит таких часов, что могли бы снова пробить для меня час, ушедший в прошлое, - сказал возчик со слабой улыбкой, - но пусть будет так, дорогая, если ты этого хочешь. Часы пробьют скоро. А что я говорю, это неважно. Для тебя я готов и на более трудное дело.
   - Так! - буркнул Теклтон. - Ну, а мне придется уйти, потому что, когда часы начнут бить, мне пора будет ехать в церковь. Всего доброго, Джон Пирибингл. Скорблю о том, что лишаюсь удовольствия видеть вас у себя. Скорблю об этой утрате и о том, чем она вызвана!
   - Я говорил понятно? - спросил возчик, провожая его до дверей!
   - Вполне!
   - И вы запомните то, что я вам сказал?
   - Ну, если вы принуждаете меня высказаться, - проговорил Теклтон, сперва, осторожности ради, забравшись в свой экипаж, - признаюсь, что все это было очень неожиданно, и я вряд ли это позабуду.
   - Тем лучше для нас обоих, - сказал возчик. - Прощайте. Желаю вам счастья!
   - Хотел бы и я пожелать того же самого вам, - отозвался Теклтон, - но не могу. Поэтому ограничусь тем, что только поблагодарю вас. Между нами (я, кажется, уже говорил вам об этом, я не думаю, чтобы мой брак был менее счастливым, оттого, что Мэй до свадьбы не слишком мне льстила и не выставляла напоказ своих чувств. Прощайте! Подумайте о себе!
   Возчик стоял и смотрел ему вслед, пока Теклтон не отъехал так далеко, что стал казаться совсем ничтожным - меньше цветов и бантов на своей лошади, а тогда Джон глубоко вздохнул и принялся ходить взад и вперед под ближними вязами, словно не находя себе места: ему не хотелось возвращаться в дом до тех пор, пока часы не начнут бить.
   Маленькая жена его, оставшись одна, горько плакала; но по временам удерживалась от слез и, вытирая глаза, восклицала - какой у нее добрый, какой хороший муж! А раз или два она даже рассмеялась, да так радостно, торжествующе и непоследовательно (ведь плакала она не переставая), что Тилли пришла в ужас.
   - О-у, пожалуйста, перестаньте! - хныкала Тилли. - И так уж хватает всего - впору уморить и похоронить младенчика, позвольте вам доложить!
   - Ты будешь иногда приносить его сюда к отцу, Тилли, когда я уже не смогу больше оставаться здесь и перееду к родителям? - спросила ее хозяйка, вытирая глаза.
   - О-у, пожалуйста, перестаньте! - вскричала Тилли, откидывая назад голову и испуская громкий вопль; в этот миг она была необыкновенно похожа на Боксера. - О-у, пожалуйста, не надо! О-у, что это со всеми сделалось и что все сделали со всеми, отчего все сделались такими несчастными! О-у-у-у!
   Тут мягкосердечная Слоубой разразилась жестоким воплем, особенно громогласным, потому что она так долго сдерживалась; и она непременно разбудила бы малыша и напугала бы его так, что с ним, наверное, случилось бы серьезное недомогание (скорей всего, родимчик), если бы не увидела вдруг Калеба Пламмера, который входил в комнату под руку с дочерью. Это напомнило Тилли о том, что надо вести себя прилично, и она несколько мгновений стояла как вкопанная, широко разинув рот и не издавая ни звука, а потом, ринувшись к кроватке, на которой спал малыш, принялась отплясывать какой-то дикий танец, вроде пляски святого Витта, одновременно тыкаясь лицом и головой в постель и, по-видимому, получая большое облегчение от этих необыкновенных движений.
   - Мэри! - проговорила Берта. - Ты не на свадьбе?
   - Я говорил ей, что вас там не будет, сударыня, - прошептал Калеб. - Я кое-что слышал вчера вечером. Но, дорогая моя, - продолжал маленький человек, с нежностью беря ее за обе руки, - мне все равно, что они говорят. Я им не верю. Я недорого стою, но скорее дал бы разорвать себя на куски, чем поверил бы хоть одному слову против вас!
   Он обнял ее и прижал к себе, как ребенок прижимает куклу.
   - Берта не могла усидеть дома нынче утром, - сказал Калеб. - Я знаю, она боялась услышать колокольный звон в, не доверяя себе, не хотела оставаться так близко от них в день их свадьбы. Поэтому мы встали рано и пошли к вам.
   Я думал о том, что я натворил, - продолжал Калеб после короткой паузы, - и ругательски ругал себя за то, что причинил ей такое горе, а теперь прямо не знаю, как быть и что делать. И я решил, что лучше мне сказать ей всю правду, только вы, сударыня, побудьте уж в это время со мною. Побудете? - спросил он, весь дрожа. - Не знаю, как это на нее подействует; не знаю, что она обо мне подумает; не знаю, станет ли она после этого любить своего бедного отца. Но для нее будет лучше, если она узнает правду, а я, что ж, я получу по заслугам!
   - Мэри, - промолвила Берта, - где твоя рука? Ах, вот она, вот она! - Девушка с улыбкой прижала к губам руку Крошки и прилегла к ее плечу. - Вчера вечером я слышала, как они тихонько говорили между собой и за что-то осуждали тебя. Они были неправы.
   Жена возчика молчала. За нее ответил Калеб.
   - Они были неправы, - сказал он.
   - Я это знала! - торжествующе воскликнула Берта. - Так я им и сказала. Я и слышать об этом не хотела. Как можно осуждать ее! - Берта сжала руки Крошки и коснулась нежной щекой ее лица. - Нет! Я не настолько слепа.
   Отец подошел к ней, а Крошка, держа ее за руку, стояла с другой стороны.
   - Я всех вас знаю, - сказала Берта, - и лучше, чем вы думаете. Но никого не знаю так хорошо, как ее. Даже тебя, отец. Из всех моих близких нет ни одного и вполовину такого верного и честного человека, как она. Если бы я сейчас прозрела, я нашла бы тебя в целой толпе, хотя бы ты не промолвила ни слова! Сестра моя!
   - Берта, дорогая! - сказал Калеб. - У меня кое-что лежит на душе, и я хотел бы тебе об этом сказать, пока мы здесь одни. Выслушай меня, пожалуйста! Мне нужно признаться тебе кое в чем, милая.
   - Признаться, отец?
   - Я обманул тебя и сам совсем запутался, дитя мое, - сказал Калеб, и расстроенное лицо его приняло покаянное выражение. - Я погрешил против истины, жалея тебя, и поступил жестоко.
   Она повернула к нему изумленное лицо и повторила:
   - Жестоко?
   - Он осуждает себя слишком строго, Берта, - промолвила Крошка. - Ты сейчас сама это скажешь. Ты первая скажешь ему это.
   - Он... был жесток ко мне! - воскликнула Берта с недоверчивой улыбкой.
   - Невольно, дитя мое! - сказал Калеб. - Но я был жесток, хотя сам не подозревал об этом до вчерашнего дня. Милая моя слепая дочка, выслушай и прости меня! Мир, в котором ты живешь, сердце мое, не такой, каким я его описывал. Глаза, которым ты доверялась, обманули тебя.
   По-прежнему обратив к нему изумленное лицо, девушка отступила назад и крепче прижалась к подруге.
   - Жизнь у тебя трудная, бедняжка, - продолжал Калеб, - а мне хотелось облегчить ее. Когда я рассказывал себе о разных предметах и характере людей, я описывал их неправильно, я изменял их и часто выдумывал то, чего на самом деле не было, чтобы ты была счастлива. Я многое скрывал от тебя, я часто обманывал тебя - да простит мне бог! - и окружал тебя выдумками.
   - Но живые люди не выдумки! - торопливо проговорила она, бледнея и еще дальше отступая от него. - Ты не можешь их изменить!
   - Я это делал, Берта, - покаянным голосом промолвил Калеб. - Есть один человек, которого ты знаешь, милочка моя...
   - Ах, отец! Зачем ты говоришь, что я знаю? - ответила она с горьким упреком. - Кого и что я знаю! - Ведь у меня нет поводыря! Я слепа и так несчастна!
   В тревоге она протянула вперед руки, как бы нащупывая себе путь, потом в отчаянии и тоске закрыла ими лицо.
   - Сегодня свадьба, - сказал Калеб, - и жених - суровый, корыстный, придирчивый человек. Он много лет был жестоким хозяином для нас с тобой, дорогая моя. Он урод - и душой и телом. Он всегда холоден и равнодушен к другим. Он совсем не такой, каким я изображал его тебе, дитя мое. Ни в чем не похож!
   - О, зачем, - вскричала слепая девушка, которая, как видно, невыразимо страдала, - зачем ты это сделал? Зачем ты переполнил мое сердце любовью, а теперь приходишь и, словно сама смерть, отнимаешь у меня того, кого я люблю? О небо, как я слепа! Как беспомощна и одинока!
   Удрученный отец опустил голову, и одно лишь горе и раскаяние были его ответом.
   Берта страстно предавалась своей скорби; как вдруг сверчок начал стрекотать за очагом, и услышала его она одна. Он стрекотал не весело, а как-то слабо, едва слышно, грустно. И звуки эти были так печальны, что слезы потекли из глаз Берты, а когда волшебный призрак сверчка, всю ночь стоявший рядом с возчиком, появился сзади нее и указал ей на отца, слезы ее полились ручьем.
   Вскоре она яснее услышала голос сверчка и, несмотря на свою слепоту, почувствовала, что волшебный призрак стоит около ее отца.
   - Мэри, - проговорила слепая девушка, - скажи мне, какой у нас дом? Какой он на самом деле?
   - Это бедный дом, Берта, очень бедный и пустой. Он больше одной зимы не продержится - не сможет устоять против ветра и дождя. Он так же плохо защищен от непогоды, Берта, - продолжала Крошка тихим, но ясным голосом, - как твой бедный отец в своем холщовом пальто.
   Слепая девушка, очень взволнованная, встала и отвела Крошку в сторону.
   - А эти подарки, которыми я так дорожила, которые появлялись неожиданно, словно кто-то угадывал мои желания, и так меня радовали, - сказала она, вся дрожа, - от кого они были? Это ты их присылала?
   - Нет.
   - Кто же?
   Крошка поняла, что Берта сама догадалась, и промолчала. Слепая девушка снова закрыла руками лицо, но совсем не так, как в первый раз.
   - Милая Мэри, на минутку, на одну минутку! Отойдем еще чуть подальше. Вот сюда. Говори тише. Ты правдива, я знаю. Ты не станешь теперь обманывать меня, нет?
   - Нет, конечно, Берта.
   - Да, я уверена, что не станешь. Ты так жалеешь меня. Мэри, посмотри на то место, где мы только что стояли, где теперь стоит мой отец, мой отец, который так жалеет и любит меня, и скажи, что ты видишь.
   - Я вижу старика, - сказала Крошка, которая отлично все понимала, - он сидит, согнувшись, в кресле, удрученный, опустив голову на руки, - как бы ожидая, что дочь утешит его.
   - Да, да. Она утешит его. Продолжай.
   - Он старик, он одряхлел от забот и работы. Это худой, истощенный, озабоченный седой старик. Я вижу - сейчас он унылый и подавленный, он сдался, он больше не борется. Но, Берта, раньше я много раз видела, как упорно он боролся, чтобы достигнуть одной заветной цели. И я чту его седины и благословляю его.
   Слепая девушка отвернулась и, бросившись на колени перед отцом, прижала к груди его седую голову.
   - Я пpoзpeлa. Прозрела! - вскричала она. - Долго я была слепой, теперь глаза у меня открылись. Я никогда не знала его! Подумать только, ведь я могла бы умереть, не зная своего отца, а он так любит меня!
   Волнение мешало Калебу говорить.
   - Никакого красавца, - воскликнула слепая девушка, обнимая отца, - не могла бы я так горячо любить и лелеять, как тебя! Чем ты седее, чем дряхлее, тем дороже ты мне, отец! И пусть никто больше не говорит, что я слепая. Ни морщинки на его лице, ни волоса на его голове я не позабуду в своих благодарственных молитвах!
   Калеб с трудом проговорил:
   - Берта!
   - И я в своей слепоте верила ему, - сказала девушка, лаская его со слезами глубокой любви, - и я считала, что он совсем другой! И, живя с ним, с тем, кто всегда так заботился обо мне, живя с ним бок о бок день за днем, я и не подозревала об этом!
   - Веселый, щеголеватый отец в синем пальто, - промолвил бедный Калеб, - он исчез, Берта!
   - Ничто не исчезло! - возразила она. - Нет, дорогой отец! Все - здесь, в тебе. Отец, которого я так любила, отец, которого я любила недостаточно и никогда не знала, благодетель, которого я привыкла почитать и любить за участие его ко мне, - все они здесь, все слились в тебе. Ничто для меня не умерло. Душа того, что мне было дороже всего, - здесь, здесь, и у нее дряхлое лицо и седые волосы. А я уже не слепая, отец!
   Все внимание Крошки было поглощено отцом и дочерью, но теперь, взглянув на маленького косца на мавританском лугу, она увидела, что через несколько минут часы начнут бить и тотчас же стала какой-то нервной и возбужденной.
   - Отец, - нерешительно проговорила Берта, - Мэри...
   - Да, моя милая. - ответил Калеб, - вот она.
   - А она не изменилась? Ты никогда не говорил мне неправды о ней?
   - Боюсь, что я сделал бы это, милая, - ответил Калеб, - если бы мог изобразить ее лучше, чем она есть. Но если я менял ее, то, наверно, лишь к худшему. Ничем ее нельзя украсить, Берта.
   Слепая девушка задала этот вопрос, уверенная в ответе, а все-таки приятно было смотреть на ее восторг и торжество, когда она снова обняла Крошку.
   - Однако, милая, могут произойти перемены, о которых ты и не думаешь, - сказала Крошка. - Я хочу сказать, перемены к лучшему, перемены, которые принесут много радости кое-кому из нас. И если это случится, ты не будешь слишком поражена и потрясена? Кажется, слышен стук колес на дороге? У тебя хороший слух, Берта. Это едут по дороге?
   - Да. Кто-то едет очень быстро.
   - Я... я... я знаю, что у тебя хороший слух, - сказала Крошка, прижимая руку к сердцу и говоря как можно быстрее, чтобы скрыть от всех, как оно трепещет, - я часто это замечала. А вчера вечером ты так быстро распознала чужие шаги! Но почему ты сказала, - я это очень хорошо помню, Берта, - почему ты сказала: "Чьи это шаги?", и почему ты обратила на них особое внимание - я не знаю. Впрочем, как я уже говорила, произошли большие перемены, и лучше тебе подготовиться ко всяким неожиданностям.
   Калеб недоумевал, что все это значит, понимая, что Крошка обращается не только к его дочери, но и к нему. Он с удивлением увидел, как она заволновалась и забеспокоилась так, что у нее перехватило дыхание и даже схватилась за стул, чтобы не упасть.
   - В самом деле, это стук колес! - задыхалась она. - Все ближе! Ближе, вот уже совсем близко! А теперь, слышишь, остановились у садовой калитки! А теперь, слышишь - шаги за дверью, те же самые шаги, Берта, ведь правда? А теперь...
   Она громко вскрикнула в неудержимой радости и, подбежав к Калебу, закрыла ему глаза руками, а в это время какой-то молодой человек ворвался в комнату и, подбросив в воздух свою шляпу, кинулся к ним.
   - Все кончилось? - вскричала Крошка.
   - Да!
   - Хорошо кончилось?
   - Да!
   - Вам знаком этот голос, милый Калеб? Вы слыхали его раньше? - кричала Крошка.
   - Если бы мой сын не погиб в золотой Южной Америке... - произнес Калеб, весь дрожа.
   - Он жив! - вскрикнула Крошка, отняв руки от глаз старика и ликующе хлопнув в ладоши. - Взгляните на него! Видите, он стоит перед вами, здоровый и сильный! Ваш милый, родной сын! Твой милый живой, любящий брат, Берта!
   Честь и хвала маленькой женщине за ее ликованье! Честь и хвала ей за ее слезы и смех, с которыми она смотрела на всех троих, когда они заключили друг друга в объятия! Честь и хвала той сердечности, с какой она бросилась навстречу загорелому моряку с темными волосами, падающими на плечи и не отвернулась от него, а непринужденно позволила ему поцеловать ее в розовые губки и прижать к бьющемуся сердцу!
   Кукушке тоже честь и хвала - почему бы и нет! - за то, что она выскочила из-за дверцы мавританского дворца, словно какой-нибудь громила, и двенадцать раз икнула перед всей компанией, как будто опьянела от радости.
   Возчик, войдя в комнату, даже отшатнулся. И немудрено: ведь он нежданно-негаданно попал в такое веселое общество!
   - Смотрите, Джон! - в восторге говорил Калеб. - Смотрите сюда! Мой родной мальчик из золотой Южной Америки! Мой родной сын! Тот, кого вы сами снарядили в путь и проводили! Тот, кому вы всегда были таким другом!
   Возчик подошел было к моряку, чтобы пожать ему руку, но попятился назад, потому что некоторые черты его лица напоминали глухого старика в повозке.
   - Эдуард! Так это был ты?
   - Теперь скажи ему все! - кричала Крошка. - Скажи ему все, Эдуард! И не щади меня в его глазах, потому что я сама никогда не буду щадить себя.
   - Это был я, - сказал Эдуард.
   - И ты мог пробраться переодетым в дом своего старого друга? - продолжал возчик. - Когда-то я знал одного чистосердечного юношу - как давно, Калеб, мы услышали о его смерти и уверились в том, что он погиб? - Но тот никогда бы не сделал этого.
   - А у меня был когда-то великодушный друг, скорее отец, чем друг, - сказал Эдуард, - но он не стал бы, не выслушав, судить меня, да и всякого другого человека. Это был ты. И я уверен, что теперь ты меня выслушаешь.
   Возчик бросил смущенный взгляд на Крошку, которая все еще держалась вдали от него, и ответил:
   - Что ж, это справедливо. Я выслушаю тебя.
   - Так ты должен знать, что, когда я уехал отсюда еще мальчиком, - начал Эдуард, - я был влюблен и мне отвечали взаимностью. Она была совсем молоденькая девушка, и, быть может, скажешь ты, она не разбиралась в своих чувствах. Но я-то в своих разбирался, и я страстно любил ее.
   - Любил! - воскликнул возчик. - Ты!
   - Да, любил, - ответил юноша. - И она любила меня. Я всегда так думал, а теперь я в этом убедился.
   - Боже мой! - проговорил возчик. - Это тяжелей всего!
   - Я был ей верен, - сказал Эдуард, - и когда возвращался, окрыленный надеждами, после многих трудов и опасностей, чтобы снова обручиться с ней, я за двадцать миль отсюда услышал о том, что она изменила мне, забыла меня и отдала себя другому, более богатому человеку. Я не собирался ее упрекать, но мне хотелось увидеть ее и узнать наверное, правда ли это. Я надеялся, что, может, ее принудили к этому, против ее воли и наперекор ее чувству. Это было бы плохим утешением, но все-таки некоторым утешением. Так я полагал, и вот я приехал. Я хотел узнать правду, чистую правду, увидеть все своими глазами, чтобы судить обо всем беспристрастно, не оказывая влияния на свою любимую (если только я мог иметь на нее влияние) своим присутствием. Поэтому я изменил свою наружность - ты знаешь как, и стал ждать на дороге - ты знаешь где. Ты не узнал меня и она тоже, - он кивнул на Крошку, - пока я не шепнул ей кое-чего на ухо здесь, у этого очага, и тогда она чуть не выдала меня.
   - Но когда она узнала, что Эдуард жив и вернулся, - всхлипнула Крошка, которой во время этого рассказа не терпелось высказать все, что было у нее на душе, - когда она узнала о том, что он собирается делать, она посоветовала ему непременно сохранить тайну, потому что его старый друг, Джон Пирибингл, слишком откровенный человек и слишком неуклюжий, когда приходится изворачиваться, да он и во всем-то неуклюжий, - добавила Крошка, смеясь и плача, - и потому не сумеет держать язык за зубами. И когда она, то есть я, Джон, - всхлипывая, проговорила маленькая женщина, - сообщила ему все и рассказала о том, что его любимая считала его умершим, а мать в конце концов уговорила ее согласиться на замужество - ведь глупенькая милая старушка считала этот брак очень выгодным, - и когда она, то есть опять я, Джон, сказала ему, что они еще не поженились (но очень скоро поженятся) и что если это случится, это будет жертвой с ее стороны, потому что она совсем не любит своего жениха, и когда он, Эдуард, чуть не обезумел от радости, услышав это, тогда она, то есть опять я, сказала, что будет посредницей между ними, как это часто бывало в прежние годы, Джон, и расспросит его любимую и сама убедится, что она, то есть опять я, Джон, говорила и думала истинную правду. И это оказалось правдой, Джон! И они встретились, Джон! И они повенчались, Джон, час назад. А вот и новобрачная! А Грубб и Теклтон пусть умрет холостым! А я так счастлива, Мэй, благослови тебя бог!
   Она всегда была неотразимой маленькой женщиной, - если только это сведение относится к делу, - но устоять против нее теперь, когда она так ликовала, было совершенно невозможно. Никто не слыхивал таких ласковых и очаровательных поздравлений, какими она осыпала себя и новобрачную.
   Все это время честный возчик стоял молча, в смятении чувств. Теперь он бросился к жене, но Крошка протянула руку, чтобы остановить его, и снова отступила на шаг.
   - Нет, Джон. Нет! Выслушай все! Не люби меня, Джон, пока не услышишь всего, что я хочу тебе сказать. Нехорошо было что-то скрывать от тебя, Джон. Я очень в этом раскаиваюсь. Я не думала, что это плохо, пока вчера вечером не пришла посидеть рядом с тобой на скамеечке. Но когда я узнала по твоему лицу, что ты видел, как я ходила по галерее с Эдуардом, когда я догадалась о твоих мыслях, я поняла, что поступила легкомысленно и нехорошо. Но, милый Джон, как ты мог, как ты мог это подумать!
   Маленькая, как она опять разрыдалась! Джон Пирибингл хотел было ее обнять. Но нет, этого она не позволила.
   - Нет, Джон, погоди, не люби меня еще немножко! Теперь уже недолго! Если меня огорчила весть об этом браке, милый, то огорчила потому, что я помнила Мэй и Эдуарда в то время, когда они были такими молодыми и влюбленными, и знала, что на сердце у нее не Теклтон. Теперь ты этому веришь? Ведь правда, Джон?
   Джон снова хотел было броситься к ней, но она снова остановила его:
   - Нет, пожалуйста, Джон, стой там! Когда я подсмеиваю

Другие авторы
  • Саблин Николай Алексеевич
  • Малышев Григорий
  • Верещагин Василий Васильевич
  • Кайсаров Петр Сергеевич
  • Курсинский Александр Антонович
  • Башкин Василий Васильевич
  • Шкапская Мария Михайловна
  • Лемуан Жон Маргерит Эмиль
  • Циммерман Эдуард Романович
  • Стерн Лоренс
  • Другие произведения
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Дым
  • Михайлов Михаил Ларионович - Сказки
  • Сенкевич Генрик - Огнем и мечом
  • Ломоносов Михаил Васильевич - Нечто о потомстве Ломоноcова
  • Страхов Николай Николаевич - Стихотворения Графа А. В. Голенищева-Кутузова. Спб. 1884
  • Энгельгардт Михаил Александрович - Чарльз Лайель. Его жизнь и научная деятельность
  • По Эдгар Аллан - Коттэдж Лэндора
  • Некрасов Николай Алексеевич - Вот что значит влюбиться в актрису!
  • Михайловский Николай Константинович - Г. И. Успенский как писатель и человек
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Москва в первый год войны. Физиологические очерки
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 246 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа