Главная » Книги

Чарская Лидия Алексеевна - Золотая рота, Страница 5

Чарская Лидия Алексеевна - Золотая рота


1 2 3 4 5 6

потеряв равновесие, он почти упал на него, разом села к нему на колени и, обвившись руками вокруг его шеи, заговорила:
   - Ты что же удрал? Что смеялись они? Глупо это! Ей-Богу, глупо! Собаки они. Зря все. А самим завидно. И барышня эта ледащая завидует и ой-ой как еще! Думаешь, нет? Как же, видала я, как она глазами-то тебя лопала. Тоже. А сама холера. Как есть холера. Три капли крови из нее не высосешь. Чахоточная. И на такую-то, Господи, мужчины смотрят. Петухи! - и она звучно сплюнула в сторону.
   Марку было едва видно ее лицо, белевшее в полумраке. Но оно казалось прекраснее, как бывает прекрасна мечта далекая, смутная, неуловимая. Ему близко сияли ее глаза, большие, потемневшие, черные теперь в полутьме.
   И точно больное, точно раненое чувство его к ней исцелялось в нем, разрастаясь с каждой минутой.
   - Они хохотали, - говорила она, - потому что зависть их разобрала. Пуще всех Лидию эту. И ты на них наплюй. А только мне скажи одно, правда это, про гребень? И про волос тоже. А я думала, зря. Не догадалась. А они подглядели. Свиньи. Да ничего. Пусть. Ты-то, глупенький ты мой. Как любит тоже!
   И разом вся извернувшись в его руках, она поцеловала его прямо в губы.
   Он вдруг вспомнил все, что говорил ему тогда машинист у метрольезы, что говорила ему сейчас ночью Анна.
   И он оттолкнул Лизу так грубо от себя, что она упала, как камень, тяжело и мешковато, на мокрую траву.
   - Дрянь ты!
   Но она приняла его, как должное. Этот дикий, заброшенный на произвол жизни, но сильный юноша, который любил ее так свежо и сильно, оказывался лучше многих, кого она знала.
   И потом, Лидия Мансурова нашла его красивее и заманчивее всех этих "господских" и занималась им одним весь вечер, а Лиза не могла не признать авторитета столичной барышни, о которой говорили все.
   Лидия сказала: "Марк красив". Значит, Марк был красив на самом деле. Да и потом, когда он так пылко, горячо говорил об этом Казанском, он казался красивым даже ей самой, Лизе, казался лучше всех, и в том числе Глеба, во сто раз.
   К тому же Марк - барин и по родству не хуже Глеба. А что он беден, так это не страшно.
   И приподнявшись с травы, она подползла к Марку, как змея, протягивая к нему свои полные руки.
   - Марк, Марк, не верь ты им, - молила она. - Никому не верь, Марк. Все злоба. Все людская злоба... Ей-Богу. Ни Глеба я не знаю, никого. Росли вместе. Дружили. Как ты, так он. Ну... Ах, глупенький, глупенький. А Хромому налгали. Ей-Богу. Веришь? Ну, чем хочешь поклянусь.
   Но Марку не надо было ее клятв. Лиза тянулась к нему, и Марку казалось, что это не она, а самая радость тянется к нему и зовет его к себе и манит и что только там, где она, там и есть жизнь. И обойти ее нельзя, потому что она прекрасней всей жизни, всей любви.
   И вдруг она заплакала, неожиданно для самой себя, чувствуя сожаление к себе самой и к своей молодости, и уязвленному самолюбию, и к чему-то хорошему, чего она не была достойна, но что было в нем, в его чистоте. Она была растрогана его любовью. И жалела его.
   Когда солнце вставало, багровое, как кровь, Марк сказал:
   - Ты смотри. Ты мне жена теперь. Жена. Поняла?
  

* * *

  
   Подплыла Казанская, и маленький город всколыхнулся. С утра загудел колокол городской церкви, ему ответил перезвон над часовней Целительницы у пароходной пристани, а далеко над сине-черной Ладогой простонал голос крепостного колокола. И все слилось в один общий голос, к которому присоединились звуки церковного пения и голоса народа, собравшегося на улицах в этот день.
   И когда крестный ход показался в сиянии светлого июльского утра со всеми своими сверкающими на солнце иконами, хоругвями, ризами и образами, живое народное море всколыхнулось и затрепетало.
   Впереди несли Владычицу. И глаза всех направлялись к Ней, окруженной древками хоругвей, к Ней, золотой, сверкающей, ясной.
   Икона Целительницы плыла по светлому фону утра, и народ стремился волной позади Нее, по бокам Ее и сзади целым морем голов, целым большим морем. Впереди, навстречу Ей строилась длинная шеренга людей по одному человеку в ряд, извилистая и тонкая, как исполинская змея. И так далеко-далеко Владычица плыла над этой шеренгой пригнутых голов и спин, которым не предвиделось конца, казалось.
   Слышались голоса кликуш, слышались стоны придавленных, слышались возгласы молящихся. И все покрывало пение, чистое и прекрасное. Народ двигался под это пение, прекрасное, как вечность, как бессмертие, силой веры и духа.
   Народ шел, молился и верил в стихийное великолепное начало Божества, верил в милость Его бесконечную. Наивно, свято и хорошо верил, и в сердцах, полных радости, и в глазах, полных слез. Народ пришел молиться, потому что потребность его была в молитве велика. Пришел молиться, побежденный ее призывом. И радость веры, и сознание необходимости в ней была детски хороша в этой живой простоте.
   У окон управы сидела интеллигенция маленького города, жадная до зрелищ. Окруженная своей свитой, сидела Лидия Мансурова и скучающим усталым взглядом сквозь лорнет смотрела на толпу. В душе девушки нарастала тоска, сознание бесцельности жизни и отчужденности от всего того, что было перед ее глазами. В девятнадцать лет она устала, чувствуя себя разбитой. В институте ее не любили и боялись за быстрый ум и уменье понимать и осмеять недостатки других. И умная она была, и злая, злая не по сердцу, а от ума. Она считала себя хуже и выше других, и это давало ей апломб и гордость. Она казалась выродком среди других своих сверстниц и нимало не заботилась об этом. Уже раз заговоривший в ней инстинкт саморазвития не мог ни заглохнуть, ни остановиться ни перед чем, и она шла все вперед и вперед, смеясь над своими сверстницами и подругами, полная безнадежного отчаяния сделать их похожими на себя. И всюду и всем она была странно нужна. Всюду чужая: и здесь, и везде. Душа у нее была богата обилием впечатлений и жаждой все понять, все узнать и испытать. К ней приковывались взгляды, ею интересовались, в нее влюблялись, ей завидовали и подражали и мужчины, и женщины, и дети, потому что она была особенная, не такая как все. Но за глаза ее осуждали ее друзья и сверстницы, осмеивали в ней то, перед чем преклонялись за минуту до того. И она знала это и мстила им, как могла, забрасывая в их души сомнения, заманчивыми контурами обрисовывая то, что тщательно скрывалось от них, заставляя подняться спавшее воображение и делая их смешными. Иногда она старалась поднять в них ту жажду, которая кипела в ней. Не из мести уже, а от избытка жизни, которая била ключом в ее тщедушном тельце: Она думала, что разовьет в них самое себя, и обманывалась, так как они, эти ее сверстницы, были мельче и глупее и бессодержательнее ее.
   В науке жизни они находили прежде всего грязь и пошлость, к которой стремились, как бабочки на огонь. И в мужчинах она искала сильного, могучего, гигантского роста чувства, а они подносили ей лишь жалкие объедки того, что оставалось от других.
   Из тех, кого она встретила, единственный, отвечающий ее запросу, Марк, казался ей непосредственнее и чище других, но Марк был чужой. И любовь его была чужая.
   Когда она узнала его историю о золотом волосе и гребне, историю его любви, ей хотелось заплакать от зависти к этой толстой, здоровой, красивой девке, сумевшей заронить в его сердце любовь. Но она не умела плакать. Она хохотала над ним, хохотала зло, до исступления. Ей хотелось именно такой любви. Именно такой прекрасной, сильной и поэтичной, какою в ее обществе не умели и не могли любить. От тоски она занялась Глебом, но Глеб был слишком пошл и расчетлив, чтобы не опротиветь ей. И скучно ей было, и тоскливо. Грудь болела. Не хотелось жить. Молодости, красоты не хотелось. Ее тянуло уйти куда-нибудь из чадного, удушливого маленького города, от жизни, уйти вообще дальше, совсем.
   Глеб тоже скучал. И сейчас скучал. Лидия обманула его ожидания. Лидия больше обещала, чем могла дать. Он гулял с нею, катался верхом, состоял ее "attache", как она смеясь говорила, и читал ей книги, где все было смелая любовь, любовь без удержу, выше условности и предубеждений. А когда он потребовал у нее любви, она рассмеялась.
   И теперь, сидя за плечами Лидии, он думал о Лизе и искал ее глазами, и нашел в толпе.
   Марк и Лиза были на улице. К ним присоединилась ускользнувшая от семьи Анна.
   Анна была невменяема все эти дни, надеясь и сомневаясь и снова надеясь на невозможное. Вся дрожащая, бледная как смерть стояла она подле Марка на краю дороги в ожидании процессии. И губы ее шептали, с смутным сознанием того, что говорят:
   - Вот Она подплывает. Близко уже Она. И когда подплывет и взглянет, тогда исцелит. И от глаз, и от струпьев, как ту девушку в Лурде. Только бы взглянула. И тогда исцелит. Знаю и верю! Верю! Верю! Господи! Я верю в это! Пойми!
   Она была как безумная. Марк держал ее крепко под локоть, так как она вся рвалась вперед, в толпу. Другой рукой он держал Лизу и, искоса взглядывая на нее, любовался ею. Лиза казалась ему еще лучше теперь, с тех пор как принадлежала ему. Она точно вошла в его кровь, и для нее одной бились теперь его пульс и сердце. Она вошла в это сердце и одна наполнила его до краев. Даже образ Казанского потускнел перед нею и стоял туманный и далекий сейчас. И любовь к нему куда-то отступила, уступая дорогу его новой любви.
   Он уже не чувствовал благоговейного трепета перед ним, Казанским, и как бы сжился с ним. Его любовь к Лизе как-то сравняла их, потому что казалась такою же сильной, как та, что горела в сердце Казанского. Так думал Марк и гордился огромной силой своей любви.
   В ту самую минуту, когда Целительница была уже на расстоянии сорока шагов, и Анна в своем неудержимом экстазе, задыхаясь от слез, потянулась к Ней, Марк увидел или, вернее, почувствовал Казанского за плечами, позади себя.
   - Здравствуй! - сказал тот.
   - Здравствуйте! - отвечал Марк, и опять Казанский показался ему простым, обыкновенным человеком, как он сам и как все, кто были кругом них, и как другу и обыкновенному человеку он сказал ему радостно и гордо, указывая на Лизу:
   - Вот жена моя! Она - жена моя! - повторил он еще раз, упиваясь музыкой этих слов.
   Лиза засмеялась. Казанский улыбнулся вдумчиво и светло.
   - Это хорошо, - сказал он, - где любовь, там люди. Молиться пришли? - обратился он с вопросом к девушке.
   - Молчите! - вдруг исступленно вскричала Анна, о присутствии которой они позабыли все трое, - молчите вы! Идет Она! Идет! Близко уж.
   И вдруг глаза ее расширились от благоговейного ужаса. Она схватила руку Казанского и заговорила, задыхаясь и волнуясь, чуть внятно, почти неслышно:
   - Вот вы такой. И Марк говорит, и все. Вы умны и сильны. Вы понимаете все. Скажите, исцелюсь я? Да? Глаза, золотуха. И вся я слабая, больная! Бога люблю. Бог исцеляет. А меня? А меня? Исцелит Он, спрашиваю я?
   Глаза у нее воспалились, покраснели. Белесоватые ресницы заметно слиплись от присохшего к ним гноя. Все лицо, бледное, как известь, подергивалось судорогой и ждало.
   - Я не пророк! - сказал Казанский тихо и внушительно, - я и не верующий, то есть не так верую, как надо, как все. В то, что во мне есть, в то я верю, а не в то, что извне. А только думаю, чего человек хочет, достичь может того всегда. Не по Писанию, нет, а по тому, что внутри его говорит. Надо себя пересилить верой, душой, всем. Надо приказывать себе.
   - И исцелит тогда? Исцелит, говорите вы? - приставала Анна, впиваясь в него сухими воспаленными глазами.
   - Не знаю. О здоровье не знаю. Я про душу говорю! Что нужнее? Тело или душа? Нужнее душа. Без нее нельзя. Она побеждает, а не кости и мясо, и кровь. Так думаю. Тело ни к чему. И все равно, какое оно. Вам зачем оно?
   - Она любить хочет! Замуж выйти, - насмешливо усмехнулась Лиза.
   - Глупая! - вскричала Анна, - глупая, здоровая. Оттого что здоровая. Как зверь... Пусти меня, пустите меня! - и неожиданно вырвав свою руку из рук Марка, она метнулась вперед навстречу народной волне, навстречу иконе, плавно заколыхавшейся в воздухе над головами людей.
   - Вот она всегда так. Святоша, ханжа... Ругается и молится - все заодно, зараз, - говорила Лиза. - А все от злобы, злобы в ней много, что ненужная она, что урод.
   - Ненужных нет! - серьезно, почти строго произнес Казанский, - ненужных быть не может. Все нужны. Одни тем, что сами необходимы, другие - что на них пример был. Великий разум знает, как распределить...
   - Какой разум? - удивилась Лиза.
   - То, что правит людьми. Душа, разум, все едино.
   - А вы зачем пришли? Вы не молитесь Богу, Марк говорит, а на крестный ход пришли глазеть. Зачем же?
   - Не молюсь. Да! А хочу видеть, как другие молятся. Хочу радоваться. Кто молится, тот верит. И в этом моя молитва, может быть, и есть вся. Я с детства молитвы не знал, не учили, а теперь, как стар стал, и подавно не знаю. А только любить доброе - то же самое будет. Истина будет и любовь. Это хорошо.
   - Смотрите! Смотрите! - закричала Лиза. - Идут!
   Икона была уже перед ними, и Марк впился в нее широко раскрытыми глазами. Он, как и Казанский, не умел молиться и не знал Бога. Его не учили и не говорили о Нем. Но он словно почуял Его с тех пор, как узнал свое счастье. И он был благодарен Ему бессознательной благодарностью человека, получившего больше того, чего смел ожидать. Он в силу инстинкта не мог не признавать Божества, не понимая Его и не охватывая, в силу вечного сознания, что власть быть должна над всеми владениями земли и неба, потому что Кто-то создал это все и самую власть. Божественная тайна, которую он осязал едва, смутно, существовала уже в инстинкте его.
   И теперь, глядя на приближающуюся икону Владычицы, он думал, что в Том, для Кого собрался народ и для Кого поют гимны, и перед Кем кланяются до земли, в Том власть. Он видел, как толпа катилась сплошной пестрой волной, бесшумной, безмолвной и подавляющей самое себя. Было что-то стихийное, роковое в этом ее безмолвии и силе. Было что-то прекрасное, величавое в ней.
   Анна вместе с другими метнулась навстречу толпе. Ее оттерли, отбросили. И снова она кинулась туда, и снова ее отбросили. Тогда она, потеряв надежду попасть в шеренгу, встала в стороне, бледная от возбуждения, в порванном от толкотни платье и съехавшей на бок шляпе, и ждала и твердила: "Приблизится, взглянет и исцелит! Исцелит! Исцелит! Сейчас".
   И все ждала. Ждала без конца. До боли в глазах. До рези. Вот Владычица близко. Вот ясно различаются Ее большие темные печальные глаза. И слезы на них о Предвечном. Уже чувствуется запаха ладана из кадил. И на золотых древках шуршат хоругви. Какая-то ласточка реет над тем из них, который ближе к иконе Целительницы. Анна думает напряженно, дико: "Останется ласточка - хорошо. Улетит - худо..."
   Она жаждет исцеления и достигнет его. Так надо и так должно. Ради этого она молится напролет целые ночи и хочет быть чистой, доброй, не как сестры, не как Лиза, не как все.
   Где-то крикнула кликуша, долго, пронзительно, монотонно. Крик ее спугнул ласточку. Она взмахнула крыльями и утонула вдали.
   А Владычица все подплывала и подплывала к Анне. И глаза Ее и слезы стали яснее вблизи. Вот они близко. Вот уже тут. Анна упала на колени, потом ударилась лбом о землю и зарыдала криком, похожим на только что замерший крик кликуши. И билась головой о дорогу и повторяла одно: "Исцели! Исцели! Исцели!" Она лежала так до тех пор, пока кто-то не тронул ее за плечи и не позвал:
   - Анна! Очнись!
   Это были Марк и Лиза, пришедшие за ней.
   Она встала безмолвная, чуть живая, закрывая больные глаза от солнца, красные, распухшие от слез. Она сознавала, что все осталось по-прежнему, и в боли ее сердца не было зла. Ее разум не постиг непостижимого, и вера в ней не была тверда. Так думала она, идя за Марком и Лизой.
   А толпа все шла, безмолвная, стихийная, верующая и большая, под голос тропарей и молитв, дивно звучащий над ней.
  

ГЛАВА ПЯТАЯ

  
   Марк давно не был в "роте". Он искал у Казанского цели и истины жизни и, найдя ее теперь в своей любви, уже не искал ничего. Он работал у метрольезы, работал в лаборатории, работал в сушильне и у спирального ножа резалки, работал всюду, куда ни посылали его, чтобы излить из себя тот избыток силы, который клокотал в нем теперь.
   Когда наступила Казанская с ее трехдневным шабашем для рабочих, с процессиями и гулянкой на ярмарке, он, сопровождая Лизу всюду, был бесконечно счастлив, что может дать ей все, что она ни просила у него, потому что он имел заработок, которым гордился без конца.
   И это был праздник для него - накупать ей обнов и, видя улыбку на ее лице и блеск в глазах, сознавать, что она прекрасна и подняла его к такой огромной и смелой любви.
   Казанская прошла, как сон, и только на седьмой день ее после окончания работ он зашел в "роту". Но старшины не было там.
   - Где он? - спросил Марк Черняка, встретившегося ему у порога.
   - Почем я знаю? - грубо оборвал тот. - Подожди, придет, не съели его волки, твоего старшину.
   Марк удивился. Никто не смел до сих пор непочтительно отзываться о Казанском. Дисциплина по отношению к ротному старшине была доведена в "роте" до тонкости. И подумав, что Черняк пьян, он пошел к наре Казанского, лег на нее и скоро уснул, устав, как вол, за свой рабочий день у машины.
   Спал он долго и тяжело, ничего не чувствуя, ничего не слыша, глухим, пустым сном без грез и видений. А когда проснулся, то не понял, проснулся ли он или сон продолжается, или начался кошмар какой-то, тяжелый и давящий, и гнетущий.
   В "роте" галдели. "Рота" была не на местах, как бывало перед сном, а толпилась одной сплошной серой кучей посередине казармы. И что более всего удивило Марка - это присутствие женщин. Женский персонал "золотой роты" был по ходатайству того же Казанского несколько лет тому назад переведен в пустое помещение мучных сараев, приспособленных к жилью, где они и жили так же, как жили и мужчины, подаянием, субботним побором и заработком кое-где. С "золоторотцами", среди которых выбирали они любезных, женщины виделись в "роте" как гостьи, или у "Оленя", или просто на улице. Но жить сообща Казанский запрещал, видя по опыту, что прочной семьи у этих людей быть не может и пьянство и разгул в "роте" с бабами ведет к опасным столкновениям и к злу.
   Вот почему удивился Марк, увидев здесь в такой неурочный час женщин. Особенно бросилось ему в глаза присутствие Варьки, исключительного продукта серой семьи.
   Варька-"золоторотка" происходила, как и многие между ссыльными женщинами, "из благородных девиц". И тем ужаснее было ее падение, тем страшнее. Грязная, циничная, жадная до разврата, до пьянства, она по странной игре судьбы была как-то своеобразно красива при том. В ее вспухшем от водки лице, в пепельных густых волосах, в маслянистых глазах и толстых губах было что-то увлекающее этих серых людей, погрязших в пороке.
   В этом обаянии Варьки и таилась драма, с которой враждовал Казанский. Варьку искали все. Из-за нее дрались, пили и чуть ли не убивали. И пресечь это зло, искоренить его до конца было трудно. Почти невозможно, пока живет, дышит и пьянствует Варька.
   Теперь, в этот поздний вечерний час Варька прибежала в "роту" не зря... С нею прибежали другие женщины и смешались с серой толпой, рваные, похожие на фурий.
   Марк хотел уже спросить, что это значит и о чем галдит "рота" и чего хочет, как неожиданно взор его упал на единичную фигуру человека, отделенного некоторым расстоянием от толпы.
   Это был Казанский.
   Он говорил что-то, но голос его терялся в том гуле вскрикиваний и возгласов, которые рождала эта глухо волнующаяся толпа. Среди мужских голосов хрипло и пискливо звенели женские. И все сопровождалось бранью, грубой, циничной, беспощадной и дрянной.
   Казанский начал было говорить что-то и смолк, не имея возможности перекричать эту беснующуюся, оголтелую толпу.
   Едва он смолк, как из нее неожиданно вынырнул Извозчик и, обернувшись лицом к толпе и спиной к Казанскому, заорал, перекрикивая всех своим хриплым басом:
   - Надул! Верно говорю, надул! Сам знаю. Хошь в момент под присягу! К Евангелию, Кресту! Он, дьявол, исправнику нас продал! Ей-ей! Он сыщик. Исправник на том и пригнал его. Вытребовал, значит! Что здесь, в "роте" все ему известно. Он вот Калмыка запорол. А за что! Все исправник. Велено ему Каину, видно, робя, "Пуговишнику" окаянному, чтобы не дошло до Питера худых дел тех, что в "роте" у нас. Вот он и поставил ево, Казанского. Что доглядчик был и переносил ему все. Не самовар тут, а "Пуговишник". Самовар что? Тьфу, самовар, - и энергично сплюнув, он присовокупил циничную фразу, от которой заржала толпа.
   - Верно! - послышался заикающийся голос Калмыка, - пороли меня! А за что пороли: самовар-то! Велика важность - самовар. Кто из нас не "облюбует", коли плохо что! Не монастырь тут, а "рота". Тоже полиция - "Пуговишник" какой! Фараон треклятый! Сволочь!
   - И бабы опять же! - снова загудел Извозчик, оборачиваясь уже прямо лицом к Казанскому, - что тебе, жалко, что ли? Зачем отделил? Бабы наши! Бабы без нас не хотят. Верно, бабы?
   Бабы запищали что-то. Варька-"золоторотка", вытиснутая вперед, подскочила к Казанскому и бессмысленно завизжала, точно ее режут.
   - Что ж это, робя! - послышался снова голос Михайлы Ивановича, - доколи допустимо? Покуда сам "Пуговишник" не нагрянет да учить нас не будет? Говорю, проданы мы, как сукины дети, как бараны!
   - Проданы. Проданы. Сами знаем. Тут одно нам говорит, а там, у "Пуговишника" свое тянет. Известно, в холуях при нем и застрельщиком! Каин! Мразь, - послышались громкие возгласы в толпе. - И не пьет, гляди, робя, до пьяна не пьет. Чтобы не провраться. Хитер, сволочь.
   - А меня порол, как Сидорову козу порол, а сам хуже. Черт. Кровопивец. Я украл, а он продал, своих-то, кровных продал. Старшина-то. Гы! Не бывало такого. Не бывало.
   Кругом снова заржали. Но хохот разом оборвался, когда снова выступил из толпы Извозчик и, приблизившись к Казанскому, заговорил:
   - Ты слышишь, что "рота" говорит? А? Ты что же молчишь? Язык проглотил или пропил, што ли?
   Марк взглянул на Казанского и изумился тому спокойствию, которое было разлито по его лицу. Только глаза его, светлые, ясные, потемнели как будто и как бы ушли в себя мрачным и грозным взглядом. И ничего они точно не видели и в то же время как бы видели все, и опять он показался Марку необыкновенным, не человеком, а великим и странным, гораздо выше других.
   И голос Казанского прозвучал мощно, когда он начал:
   - Врете, собаки, и сами знаете, что врете на меня!
   - Не ругайся, - взвизгнул Калмык, - не судья ты, а ответчик теперь, и чтобы ни-ни! - и он погрозил ему кулаком, робко как-то, косо, с оглядкой, как трусливый ребенок.
   Казанский поймал его движение взглядом и усмехнулся снисходительной, почти доброй улыбкой. И улыбка эта еще более осатанила толпу.
   - Дьявол! Чего зубы скалишь?! Исправницкий досмотрщик! Сыщик. Чует кошка. Не разжалобишь, дьявол; нечего глаза-то пялить, - задыхаясь, беснуясь и брызгая слюной, вопил Калмык, глупо и беспомощно топчась на одном месте. - Что ж это, робя, - оглянулся он на толпу. - Когда же всему безобразию конец будет? А? Доколь терпеть измытки его нам?
   - Да, когда ж конец будет, чертова пуля, твоим измывательствам? - загудел хриплый бас Михайлы Ивановича. - Ты што облыжно нас ведешь? Отец, отец, старшина, заботник, а на дело-то что. Сжал нас в кулак, ни ходу, ни свободы, ни дохнуть, монастырь и то. Пенсивон какой, видишь, выискал. "Рота" мы, "рота", чуешь ты? А ты как? И сжал, и связал, и продал. Как спеленутых продал! Мразь! Чего молчишь-то? Уставил бурколы окаянные. Говори. Говори, гниль, тля подземельная, - заорал он неистово и, сорвавшись разом, замолк.
   - Говорить мне с тобой нечего, - прозвучал спокойный, ровный голос Казанского, - не умеешь ты говорить со мной. Я прежде всего твой начальник и старшина.
   - Какого дьявола начальник! Какого черта, - всколыхнулась и загалдела толпа. - Мы те в шею, начальнику, да по морде накладем. Вот тебе и старшина и начальник, ваше благородие! Выискался тоже! Ты нашу кровь в "Пуговишника" перелил, а мы тебе кланяйся? Начальник и есть, как же, будьте без сумления. Паршь ходячая.
   - Бить такого-то. Бить его, сволочь, до смерти бить его, - взвизгивал пронзительными нотами голос Варьки. - Чего стали, черти, бить до смерти! Пусть издохнет. Собака окаянная. Падаль!
   - И то правда. Кафтаном его накрыть да вздрючить до седьмого пота Иуду, Каина! - послышались мужские голоса.
   Какая-то женщина выскочила на середину казармы и завыла пьяным бессмысленным воем, как животное, как зверь затравленный и запуганный насмерть.
   И толпа, зараженная этим новым выражением неистовства, окончательно опьянела.
   "Рота" как-то разом, точно по команде, метнулась в сторону Казанского, точно серая лавина, вышедшая из берегов.
   И вдруг чей-то болезненно напряженный голос крикнул, стараясь заглушить гул людей:
   - Не сметь! Не сметь трогать его! Не сметь! - и Марк соскочил с нары в самую середину толпы.
   "Рота" остановилась и словно проснулась, отрезвленная этим протестующим криком со стороны.
   У всех по лицам проползло выражение тупого недоумения, как спросонья. Потом прежние страсти и жажда исхода еще сильнее в них заговорили.
   Раз начав, толпа уже не могла остановиться, и всякое сопротивление только раздувало ее страсть.
   - Не путайся, барин, не дело, - солидно заговорил Извозчик, стараясь придать устойчивость своему пьяному озверелому лицу, - не дело путаться. Не мешайся. У нас свое. Когда собаки грызутся... Как "рота" решила, так тому и быть. Он нас продал, он и ответит. А ты не лезь. Потому когда грызутся, того... чужая не...
   Собаки вы впрямь! - - выкрикнул Марк тем же срывающимся голосом, - собаки и есть! На кого идете? Не видите, гады? - и подойдя к Казанскому, добавил, заикаясь. - Он все для вас... по правде... Соблюдал вас. Вот что... А вы. Собаки вы, подлецы вы. Старшина он ваш, а вы того... Позабыли! Старшина!
   - Не старшина он. Не надо нам. Такого не надо. Предателя Каина! - неслось с визгом и руганью из толпы. - Не надо нам старшины, коли так. Сами по себе будем. Знаем его черта-дьявола. Иуду! Знаем. Уйди, барин. Слышь, уйди.
   И она наступала опять, опьяневшая, озверелая, без тени человеческого и разумного в ней, наступала, забыв себя, забыв все, кроме жажды исхода.
   - Уйди, - тихо сказал Марк Казанскому, - они собаки! Ты не видишь разве. Уйди пока что; они разорвут тебя. Это люди разве? Тебе говорю. Уйди.
   - Зачем? - произнес Казанский или одни губы Казанского, потому что того человека, которого звали Казанским, уже не было здесь, а был другой, ожидающий, странный и грозный.
   И на этого грозного, странного человека разом кинулась толпа. Впереди всех был Извозчик. Не глядя на грозного человека, он бросился на него с подбадривающей его самого бранью.
   - Стой! Держись! - взмахивая жилистыми кулаками, заорал он в лицо Казанскому, кидаясь на него.
   И вдруг разом отступил, точно обессиленный, побежденный. И толпа отступила, осадив, подавшись назад.
   Как камень, спокойный, гордый и величавый, со скрещенными на груди руками стоял Казанский перед ними. И ничего живого не оставалось в этом дивно измененном и мертвенно-спокойном лице. И только одни глаза жили. Только глаза горели на нем.
   Бешено, грозно горели. И от всего его спокойствия и от глаз веяло тою же силой и грозой.
   И эта сила победила толпу, стихийную, слепую, опьяневшую от страстей и злобы.
   И толпа отступила, осела и очистила место. И на это место шагнул Казанский, гордый, как триумфатор, бледный, грозный, прекрасный в своем величии и грозе.
   - Вы позвали меня обманом, - начал его голос, звучно нарастая и крепчая с каждой новой нотой. - Вы позвали меня, как подлая, трусливая гниль. И я пришел, не чуя вашей подлости и засады. Потому что верил в вас и в себя. Чист я был перед вами. И думал, что и вы чисты. Я искал в вас людей! Человеческого в вас искал. Я хотел выудить в вас остатки души, хотел обчистить вас от парши, отскоблить, как паршивых овец. Гнало меня к вам, как суку к щенятам. И всю жизнь о вас думал, любя вас. Жалостью своей к вам горел. А вы что? Вы в чем упрекнули меня? Если трусы и воры сами и подлость в себе таите, так и во всех видите подлость и гниль. Сгноило вас, не отделаться вам от гнили этой и струпьев. Потому что гной ваш вам слаще меда. И смердите вы им и не чувствуете, и, не чувствуя, задохнетесь. Задохлись вы в нем совсем. Нет вам пути. Грех перерос вас, выше головы стал. Отупели, как овцы, как свиньи. Выбираете нового вожака, того, кто кричит громче. Дело. А то забыли, что мало криком одним взять. Правда нужна. Я тем и силен был, что правдой моей к вам вас и вел. А теперь хоть осталась правда, да веры нет в вас. А нет веры - любви нет. Почерпнуть неоткуда. Не старшина я вам больше. Вы верно сказали. Не потому, что вы не хотите меня, а я не вижу в вас правды и ухожу от вас. Будь по-вашему. Ухожу. Не осилить вам меня, и ухожу я от вас сильный, зная себя и то, что надо, зная. А вы слепые. Слабые, беспомощные, живите, как умеете. Чужой я для вас. Жил для вас прежде, теперь для себя жить буду. Хуже вам будет, на себя пеняйте. Худа в вас много самих. Не измыть вам всего из себя. Больше нет ничего для вас у меня. Все вынули и смяли своими руками грязными, смердящими. Прощайте все. Казанский ушел от вас. Так и знайте - ушел Казанский навсегда.
   И он пошел прямо на толпу в сопровождении Марка, гордый и сильный своим бессилием перед нею. И толпа расступилась перед ним и пропустила его, подавленная, немая.
  

* * *

   На фабрике случилось событие, о котором говорили все от мала до велика и в камерах, и в кладовых, и в управительских комнатах, и в служебных пристройках - всюду, где только могли говорить и рабочие, и досужие люди.
   Внезапно, неожиданно нагрянул, против своего обыкновения, директор фабрики Шток и произвел сверхкомплектную ревизию работам. Всегда корректный и спокойный немец, он был неузнаваем на этот раз. Взволнованный, красный, возбужденный, зверем метался он по фабрике из одной камеры в другую, от одной машины к другой, всюду отыскивая погрешности зорким начальническим взором. За ним спокойный и уравновешенный, по своему обыкновению, ходил Лавров. В машине Мак-Ноба Шток нашел какое-то повреждение. Призванный механик почтительно опроверг подозрение принципала, и Шток, нимало оттого не успокоенный, понесся дальше, покачиваясь всей своей комически-толстой старообразной фигурой, посаженной на крохотные, почти детские ножки.
   Около набивного стола и "печатни" он помедлил немного и, бестолково топчась на одном месте, со всех сторон разглядывал машины, точно видел их в первый раз. Потом, нахмуренный и озабоченный, вышел из камеры, следуя в отделение для варки. Жирный, пряный и маслянистый запах от массы составных веществ, входящих в загусток, кружил голову не только свежему, но и привычному рабочему человеку. Щелочные испарения натрия и соли оставляли чуть приметный окисленный вкус во рту. Но Шток, не обращая внимания на запах и испарения, самолично заглядывал в котлы, вдыхая в себя едкий раствор веществ. У котлов стояли рабочие и с почтительным любопытством между делом следили за движениями шефа. Все они были с одинаковыми сосредоточенными, тупыми и потными лицами, на которых читалась одна усталая покорность судьбе. Но тем ярче выделялось среди них лицо одного из них, на котором не было ни усталости, ни тупой покорности, ни тупой сосредоточенности в труде. Он работал на фабрике около недели, и самый труд, как и все на свете, казался ему простым и легким. Внимание директора невольно привлекло выражение лица этого рабочего, невысокого бледного человека с ясным пристальным взглядом, устремленным на все и ни на кого особенно. На лице было спокойствие и готовность принять на себя весь труд. Человек этот, с систематической точностью время от времени впускавший через кран холодную воду для охлаждения сваренного загустка, проводом приводил в движение металлическую мешалку котла. Делал то, что делали и другие. Но Шток не различал других лиц рабочих. Все они одинаково без впечатления проходили перед его глазами, как в калейдоскопе, представляя собой одну сплошную массу серых и пустых существ, сошедших в его понятии на ступень машин. Это были те же стригальни, метрольезы, набивные столы и ситцепечатни в его понятии, но только более хлопотливые и менее полезные, нежели железная сила.
   Но вид работающего у котла человека поразил директора фабрики, сразу привлек все его внимание, как только он увидел его.
   - Кто это? - словно срывая, бросил он сопутствующему его Лаврову. Тот кликнул надсмотрщика. Справились. Рабочий, оказалось, был беспаспортный ссыльный из "золотой роты". Работал уже неделю на фабрике. Не оштрафован, замечен ни в чем не был.
   Едва выслушав донесение, Шток, еще более взвинченный и недовольный, зашагал далее.
   Управляющий шагал за ним, не понимая глухого раздражения своего принципала.
   Едва только они вышли из здания фабрики, Шток с свойственной ему живостью обернулся к Лаврову и заговорил отрывисто, раздраженно, сам как бы подхлестывая себя напускным раздражением.
   - Что ж это такое? - говорил Шток. - Что ж это такое, спрашиваю я? Так нельзя, Евгений Адольфович, нельзя, милейший. Весьма понятно, почему вы изволите тормозить дело по выписыванию машины новой системы. Вам рабочей силы жалко. Вы забываете, что, покровительствуя труду этих скотов, вы урезываете, да, именно урезываете часть моего благосостояния. Не мудрено-с, когда вам, помимо старых рук, надо занять еще новые в работу. Мало своего фабричного профессионального люда у вас, должно быть, мало, если вы берете этих. Как их... Этих неблагонадежных, ссыльных. Я уже говорил раз. Не солидно-с. Я слышал о них. Они бунтари. Их в тюрьмы надо-с. Да-с, в тюрьмы. И полная безнадежность в труде. Они неприменимы.
   - Но позвольте-с, - воспользовавшись минутной передышкой шефа, произнес сдержанно Лавров, - этот человек у котла. Он ушел от них. Это старшина. Он недоволен ими и ищет у нас заработка. Это совсем исключительный человек и работает без устали. Железный какой-то, настоящая машина. Он далеко пойдет. Служил когда-то машинистом и будет полезен. За гроши, - последние слова управляющий произнес помедлив, после легкой паузы, как бы подчеркивая свою несолидарность по этому вопросу с шефом.
   Шеф закипел.
   - Я не о том только. Дело не в ссыльном этом, - затянул он снова, значительно повышая тон. - Мне говорили, что рабочие машины портят умышленно. И что вы, узнав о том, не делали розыска вовсе. И что вообще цели рабочих стать необходимыми фабрике большим числом рук вам лично симпатичны. Но ведь это ужас, ужас ликвидации в будущем. Да-с. Я видел многое сегодня. А все оттого, что гуманность не достигает цели. Машины портят, чтобы заменять их руками, да-с. Что же это?
   - Вы ошибаетесь, Герман Германович, - спокойно, но с внезапным блеском в глазах произнес Лавров. - Машин ваших не портит никто, и численность рабочей силы не превышает нормы.
   - А норма что? - неожиданно взвизгнул внезапно вышедший из себя Шток. - Нормой опять-таки берется ваша гуманность. Прелестно! - протянул он в нос и потер руки. - Но вы забываете, господин Лавров, что вы служите мне, моему делу и должны стремиться к единственной цели - к полному процветанию ситцевой мануфактуры. А превышающую норму...
   - Я повторяю еще раз, численность рабочих не превышает запроса фабрики, - повторил с тою же холодной сдержанностью Лавров, и его серые стальные глаза загорелись ярче.
   - Вы ошибаетесь, господин управляющий, - произнес Шток крикливо, окончательно рассерженный тем, что его перебили, - могу вас уверить, что ошибаетесь, да-с. У меня есть подробный список, сколько пар рук насчитывается у вас при каждой машине в камере и какую численность допускает норма. Не угодно ли взглянуть? - и Шток с язвительной усмешкой вынул из кармана жилета какую-то в несколько раз сложенную бумажку и подал ее Лаврову.
   Лавров вскинул глаза на мелко исписанный листок, и вдруг что-то больно ущипнуло его за сердце. Бумажка, поданная ему принципалом, оказывалась анонимным письмом, и почерк этого письма показался ему странно, до смешного знакомым.
   Неизвестный благодетель указывал директору на те упущения и пробелы по делу управления фабрикой, о которых ему только что упоминал Шток, напирая главным образом на полное игнорирование управляющим нового движения машинного прогресса в виду интереса рабочих. Были кое-какие намеки в письме и на порчу машин и какое-то смутное упоминание о солидарности управляющего с рабочей средою фабрики.
   Лавров не читал дальше. Он узнал автора по почерку и весь похолодел от неожиданности и гнева. И все же, призвав на помощь все свое хладнокровие, спросил по мере сил спокойно:
   - Вы недовольны мной, господин директор?
   Толстенький человек не ожидал такого прямого вопроса и испугался. Он привык к управляющему, и кончать с ним не было в его расчетах. Но автор анонимного письма выкладывал попутно с доносом и свои собственные взгляды на дело промышленности и капитализма. И эти взгляды нравились Штоку. Ему хотелось удержать старого управляющего и не терять из виду нового, который весь вылился в своем письме, такой энергичный, сильный и полезный. Шток догадывался уже, кто был автор-аноним, а догадавшись, еще более признал его необходимость. Но старый управляющий имел свои заслуги, которых не мог не оценить по справедливости он, Шток.
   А тот, будущий, был еще неопытен в деле и молод. Непозволительно молод. Поэтому он подумал и сказал:
   - Напрасно вы горячитесь, Евгений Адольфович. Я не имею основания быть недовольным вами. У каждого человека есть слабость. И все мы слабы, каждый по-своему, - попробовал пошутить он.
   - Но не каждый способен делать подлость, - сухо произнес Лавров, указывая на письмо, скомканное в его пальцах. - Обратив внимание на пошлый донос, вы доказали, что не имеете доверия ко мне. А без доверия...
   Лавров не кончил своей фразы и, сухо поклонившись, отошел от Штока. Шеф как-то смущенно и суетливо потоптался на месте, заговорил что-то в спину управляющему о недоразумении и, окончательно расстроенный, сел в свою коляску. И все время, пока лошади несли его к пароходной пристани, он досадливо думал о том, как не в меру обидчив старый управляющий и как непростительно молод будущий, новый.
   Евгений Адольфович прямо прошел на террасу, где в ожидании завтрака сидела его семья. Китти, уткнувшаяся в книгу, переданную ей Лидией Мансуровой, книгу, раскрывающую ей такие стороны жизни, которые она не знала и которые были полны обаянием недоговоренности и тайны, лежащей в основе их. И щеки Китти пылали, и щеки Дани, примостившейся за нею и читавшей через ее плечо, пылали тоже. Анна, ничего не видя от тряпок с примочкой, положенной на ее глаза, сидела молчаливая, безучастная к целому миру. Старая тетка, учившая девочек по утрам катехизису, языкам и молитвам, тоже безучастная и тупая от скуки и раздражения, сидела на хозяйском месте, неподвижная, как мумия. Все ждали главу дома.
   Евгений Адольфович оглянул всех и, остановив глаза на Глебе, спокойно читавшем газету у своего прибора, сказал:
   - Мне надо поговорить с тобою. Выйдите все на минуту.
   И когда девочки и тетка гурьбой, недоумевая и торопясь, пошли к двери, он выпрямил руку и, выпустив из нее письмо, бросил его на прибор Глеба.
   - Вот, - произнес он, с трудом выговаривая слова, - смотри. Твоих это рук дело, или я, к счастью, ошибаюсь?
   Глеб бросил взгляд на бумажку и густо покраснел до корней волос.
   В его взгляде, поднятом на отца и затем вмиг опустившемся, мелькнуло что-то подлое и трусливое зараз. Точно он ожидал удара и боялся его.
   - Твоих это рук дело? - еще раз спросил Лавров странно спокойным, не повышающимся голосом. - Почерк твой. Имей же гражданское мужество сознаться в своей мерзости.
   Глеб снова метнул косой взгляд на бумагу, и его свежее здоровое красивое лицо вдруг приняло выражение какой-то бесшабашной удали, почти дерзости.
   Он понял, что скрываться глупо уличенному с поличным. И разом сжигая свои корабли, произнес:
   - Я не скрываю. Автор анонимки - я. Что же тебя так удивляет, папа?
   - Негодяй, - тихо и веско произнес Лавров, - мой сын - негодяй. Мой сын - автор подобной подлости!
   - Не говори громких слов, папа, - спокойно произнес Глеб, успевший несколько оправиться от неприятной неожиданности. - Неужели ты видишь подлость в моем корректном отношении к делу? Как будущий участник дела, а ты всегда говорил, что я заменю тебя со временем, я должен был беспристрастно и трезво отнестись к настоящему течению фабричного строя. Ее директор - мой будущий принципал, и вся моя задача - служить его интересам. Как человек, видящий все со стороны, я не мог не заметить того, что может затормозить дело, и считаю избежать этого долгом чести. Пусть упущения происходят вследствие твоей гуманности или порядочности, папа, но и гуманность, и порядочность - одни условности. Да. Ты считаешь порядочным, действуя в интересах рабочих, увеличивать запрос рабочих рук в ущерб благоустройству и процветанию капитализма, который, заменяя рабочую силу железной, выигрывает вдвое оттого. Почему ты противился выписке новейшего пресса? Я знаю. Потому что два десятка твоей черной силы отойдут от дела. А старая система пресса требует именно этого числа рабочих рук, и, придерживаясь твоей пословицы "и волки сыты и овцы целы", ты допускаешь возможность дать овцам пожрать вол

Другие авторы
  • Алкок Дебора
  • Сосновский Лев Семёнович
  • Максимов Сергей Васильевич
  • Вяземский Павел Петрович
  • Милькеев Евгений Лукич
  • Эдельсон Евгений Николаевич
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич
  • Грум-Гржимайло Григорий Ефимович
  • Подъячев Семен Павлович
  • Шаховской Александр Александрович
  • Другие произведения
  • Кохановская Надежда Степановна - Любила
  • Белинский Виссарион Григорьевич - (Стихотворения Полежаева)
  • Волошин Максимилиан Александрович - Культура, искусство, памятники Крыма
  • Станюкович Константин Михайлович - Жрецы
  • Вяземский Петр Андреевич - Писатели между собой
  • Ибсен Генрик - Cтолпы общества
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Некоторые достойные внимания случаи из жизни Луки Бедо
  • Богданович Ангел Иванович - Памяти Н. К. Михайловского
  • Розанов Василий Васильевич - В министерстве народного просвещения
  • Берг Николай Васильевич - Воспоминания о Н. В. Гоголе
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 310 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа