Главная » Книги

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках, Страница 4

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

nbsp;    - Вот здесь... Живу... Пять лет живу, - я показал на дверь своей квартиры, - подержите эту тварь у себя... Я через час зайду.
   - Какое бесчеловечье! - возмущенно прошипела дама. - Дайте... Иди, иди, крошка...
   - Через час я зайду, честное слово...
   - Бедная крошечка, озябла, маленькая...
   Я думаю, не нужно объяснять, что, схватив пальто, я бросился сейчас же за Женей.
  
  

* * *

   Примирение произошло в кинематографе. Когда я возбужденно-радостный отворил дверь своей квартиры, женский истерический плач сразу бросился мне в уши...
   - Не плачь, не плачь, Мурочка, - услышал я взволнованный голос Суханова, - это он пришел... Он все расскажет...
   Когда я услышал их голоса, все радушное настроение куда-то сразу отхлынуло; сразу вскипело злобное чувство против этих людей, испортивших такой редкий вечер.
   - Где наш ребенок? - враждебно спросил Суханов, подбегая ко мне.
   - Скотина ваш ребенок, - грубо бросил я, - сейчас найду его...
   - Куда вы дели ребенка? - раздирающе крикнула Суханова. - Отдайте нам его...
   - Подавитесь вашим ребенком... Идем... - Я схватил Суханова за руку, потащил на лестницу и вдруг с ужасом замер: на площадке лестницы было четыре квартиры. В какую из них я отдал Зинку?..
   Я позвонил в первую квартиру слева.
   - Здравствуйте, - коротко сказал я, - я вам не отдавал ребенка?
   Открывший дверь студент с удивлением посмотрел на меня и, обернувшись, крикнул:
   - Маша... Тут ребенка требуют...
   - Нет у нас никаких ребенков, - донеслось откуда-то. - Может, это швейцар за ключом от подлавки...
   - Боже мой, - простонал Суханов, - что ты сделал с нашим ребенком?..
   - Пойдем в другую, - грубо прервал я его, - найдем твое сокровище...
   Студент, открывший дверь, схватил фуражку и тоже выбежал на лестницу.
   - Он что... сбежал у вас...
   - Не ваше дело, - хмуро ответил я. - Суханов, звони вот в эту!
  
  

* * *

   Мое прощанье с Сухановыми, получившими от отзывчивой дамы своего ребенка, не носило характера сохранившегося дружества. Я даже не вышел провожать их, предпочитая объясниться после...
   С Женей мы редко вспоминали этот случай. Но когда теперь я вижу маленький, красноватый и шумный кусочек мяса, который очарованные им люди называют уменьшительными именами и стараются приписать ему небывалые качества ума и красоты, - мне становится жутко.
   1915
  

Лень

  
   Из всех людских пороков один только, по-моему, характеризует его обладателей с хорошей стороны. Я говорю о лени.
   Совершенно напрасно говорят, что лень - мать всех пороков. От такой матери не могут родиться такие дети, как, например, воровство или жестокость. Для того чтобы воровать в буквальном смысле этого слова, то есть лазать через форточки в чужие квартиры, спрыгивать на ходу с трамвая с чужим кошельком в руках или ходить в течение часа по черным лестницам и всматриваться в замки и дверные пробоины, нужна исключительно повышенная трудоспособность. Для простой жестокости нужно проявлять немало энергии; желание напакостить кому-нибудь требует длительного хождения пешком для обдумывания плана пакости, бесконечных звонков по телефону, писания доносов на больших листах бумаги с подложенным под нее транспарантом и еще, в конце концов, личных визитов на шестые и седьмые этажи без хорошо оборудованных лифтов. Все это скорее по плечу коммивояжеру спичечной фабрики, чем ленивому человеку.
   Лень я люблю другую, которая заметна в человеке, как музыкальность, постоянную, как родинка на шее, икоторой человек даже в глубине души гордится. Расцветет она с рождения нежным цветком и благоухает целую жизнь.
   Люблю смотреть на лентяев. Сядет такой человек в кресло, и не только по каждому движению глаз, а даже складками пиджака, кажется, видно, что вся мысль у него работает в одном направлении:
   - Ну, что вы все ко мне липнете? Мешаю я кому? Оставьте меня, пожалуйста, в покое...
   И кажется ему в это время, что, если бы у дверей его комнаты доложили бы какой-то особенный, чудовищно большой клейкий лист для мух, в котором бы вязли все близкие и чужие люди со своими разговорами, суетой и привычкой залезать в душу - наступило бы полное блаженство...
  
  

* * *

   Лентяи очень постоянны в любви. В конце концов, любовь самая кропотливая из всех видов человеческой работы. И как ни бегут века, подчиняя все капиталистическому строю, никто еще не додумался в этой области до справедливого разделения труда, хотя бы как на какой-нибудь мелкой консервной фабрике.
   Один отрезает сардинке голову, другой кидает ее в масло, третий готовит жестянку, и так до какого-нибудь пятьсот тринадцатого, который наклеивает этикетку, и коробка готова.
   В работе любви все приходится выполнять одному. Если бы здесь провести специализацию труда, можно было бы видеть одних только нервно терзающих карманные часы на месте свидания, других пишущих оскорбительные письма, третьих методически и привычно становящихся на колени под родительское благословение и каких-нибудь четыреста седьмых ежедневно, по обязанности, рвущих на себе волосы по поводу уходов навовсе собственных подруг жизни...
   Единственное разнообразие во всей этой школе обязанностей вносит иногда последний человек, наклеивающий этикетку на готовую коробку, - человек, с которым убегает чужая жена на четвертый месяц после свадьбы.
   Ленивый человек любит всего три раза в жизни, почему его и зовут однолюбом. Первый раз - лет двенадцати, по неопытности, второй раз - лет восемнадцати, из чувства неловкости перед товарищами, которые все влюблены, и третий раз - в тридцать лет, иногда дотягивая до сорока. На этот раз любовь кончается катастрофически, и он вводит в дом молодое существо, сам с кротким ужасом в глазах и с тихой покорностью всматриваясь в будущее.
   Больше он не любит. Первый опыт учит его чувству неразделенной любви, сопровождаемой громким весельем и неослабеваемым интересом окружающих. Второй раз он насыщается любовью разделенной, с ее мучительными придатками: уходом из дома, обязательством дежурить у театральных касс, выворачиванием души перед близкими любимой и защитой ее достоинств перед своими близкими. Все это очень хорошо для тучнеющих людей, желающих сбавить несколько фунтов собственного веса путем неожиданных волнений и пробега больших расстояний; для него - это лишнее.
   И, наконец, третий раз ему становится ясно, что всякая любовь похожа на те подписные бланки, где требуется проставить на пустом месте только имя, фамилию и несколько пустых формальностей - адрес и еще что-то...
   С таким сознанием ленивый человек изменять не может. В его представлении измена это какой-то большой счет, который нужно оплачивать собственным организмом:
   Предварительное знакомство ......... две встречи у знакомых (трамвай, седьмой этаж, четыре часа разговоров), ложа в театре (заботы о ней,
   Закрепление его ......... придумывание особого заседания для жены, укрывательство от встреч).
   Близкое знакомство ......... Ужин в ресторане и проводы домой (перегорелые рябчики, несвежая икра, возвращение в четыре часа утра и долгое снимание ботинок у дверей).
   Нежная близость ......... Подыскивание недорогих брошек, суетливое прекращение сплетен, домашний крик, беспокойство за странное поведение жены.
   Холод перед разлукой ......... Встреча с Пичуевым и семидневное удивление по поводу его тона в квартире любимой женщины.
   "Забудем друг друга" ......... Радостное и быстрое выполнение мелких поручений жены (чистка перчаток, осмотр абажуров, поиски дешевой портнихи) для семейного мира.
   Предъявите такой счет лентяю, перед тем как он захочет познакомиться ближе с интереснейшей женщиной, - он оттолкнет его с болезненным криком доброй души. Если же не оттолкнет, - значит, он не лентяй, а портновский подмастерье, у которого от работы не только кривеют ноги, но еще остается на всю жизнь постоянный зуд в душе: принимать все новые и новые непосильные заказы...
  
  

* * *

   Большинство лентяев умные люди, потому что у них есть много времени для обдумывания всего, что приходит в голову.
   Экспансивный человек обыкновенно обдумывает поступок значительно позже его совершения.
   - Вы знаете, - обыкновенно говорит такой человек, - я напрасно Гнашина свиньей назвал... Особенно при других и в лицо... Оказывается, что он не писал этого письма...
   Или просто бегает по комнате, хватается за посторонние предметы и, наконец, найдя прочное пристанище для рук - собственную голову, начинает тянуть.
   - Вот идиот-то я... Вот тупица-то... Ну, что я сделал?.. Схватил деньги, проиграл, соврал, что был на службе, и, в результате, ночевал у швейцара...
   Ленивый человек, наоборот, обдумывает все, даже то, что никогда не собирается делать. Не попав в театр, он, лежа на диване, представляет себе, сколько мелких неприятностей он получил бы от четырехчасового обозрения чужой глупости в лицах, и встает с дивана с большим удовлетворением, чем то, с которым он приехал бы из театра. В результате - разумная экономия и возможность раньше улечься спать.
   Лентяй приготовлен ко всем случайностям жизни, потому что в часы спокойного отдыха передумано все. И неожиданное получение трудно высчитываемого, даже лучшими бухгалтерами столицы, наследства, и внезапное превращение ленивого человека в испанского авиатора, и быстрый провал дома под землю, - все, вплоть до необходимости отрастить себе большие зеленые крылья и перелетать с крыши на крышу.
   Лентяй всегда - прекрасный читатель. Схватив книгу, он вытянет от нее все, что хотели дать автор и издательство за полтора рубля, в то время как подвижной, работящий человек пользует даже трехрублевую книгу максимально на пятнадцать копеек: узнает имя героя, знакомится с состоянием его папы и, узнав из последней страницы, где герой похоронен, бежит по личным делам на другой конец города.
   Зачем такие люди вообще читают беллетристические книги - я не понимаю. Для них должны писать не беллетристы, а участковые пристава: сначала метрики о рождении, потом свидетельства об окончании гимназии, оспопрививании и несудимости, а в конце подпись врача, удостоверившего нормальную смерть...
   Лентяй смакует книгу. Он знает, что, когда он кончит ее, ему придется заняться какой-нибудь работой, а так как это неприятно ему по существу, он перечитывает книгу до того момента, пока не убедится, что автору не удалось скрыть от него ни одной строчки.
  
  

* * *

   Бывают, конечно, часы, или даже дни, когда лентяи становятся деятельными и подвижными. Это бывает при найме квартир, так как всякая комната и то, что ее составляет, - необходимый фундамент для лени.
   Живой, трудолюбивый человек ищет квартиру недолго и снимает ее с маху.
   - Что? Диван не поместится? А мы его рядом в комнату. Дует? А когда дует? Всегда! Странно... Впрочем, я же всегда занят... Будто у меня есть время следить за тем, откуда дует... Окно мало? А мы его рядом в комна... Нельзя? Не надо. Кому здесь можно дать задаток?
   Лентяй присматривается ко всему.
   - Следовательно, если я хочу открыть окно, мне надо встать, обойти стол, отодвинуть кресло... Вы мне, кажется, каторгу с двухгодичным контрактом предлагаете, а не квартиру... Сорок рублей с дровами за шесть комнат? Не в дровах счастье. А диван куда я поставлю? Сюда?.. Вы, очевидно, предполагаете, что у меня одна из рук измеряется саженями... А вставать из-за каждой папироски и подходить к столу... Извините за беспокойство.
   Но, сняв квартиру, он требует, чтобы его перевезли туда сейчас же, раньше мебели. Сядет на подоконник и терпеливо дожидается того момента, пока квартира примет жилой вид: то есть кухарка опоздает на два часа с обедом, а к жене придут две говорливые родственницы...
  
  

* * *

   Лентяи нежны. Огрубляют душу встречи, разговоры, мелкие хамства чужих людей. Созерцая жизнь в тишине своего кабинета, лентяй обеспечен от этих факторов морального огрубения.
   Лентяй с удовольствием выслушает влюбленного, потому что последний ждет только словесного сочувствия, которое можно ему подарить, не сходя со стула, в то время как другой человек, просто ударившийся ногой об извозчичью пролетку, требует, чтобы его собеседник опускался около него на колени и почтительно долго рассматривал голую ногу с большим расплывчатым синяком.
   Лентяй любит поговорить о цветах и весенних зорях, потому что по этому поводу никто не поднимет бешеного спора, вовремя которого необходимо вставать, рыться в энциклопедическом словаре сразу на несколько букв, унижая себя и энциклопедический словарь, который как будто только и составлен для того, чтобы поддерживать чужое невежество и глупость. Вообще спорить никогда не стоит. Особенно по сложным вопросам, о которых необходимо задумываться. Если собеседник умный и уважаемый человек, даже неудобно думать, что он переменит все свое миросозерцание после вашей пятой фразы. Если же это юнец, который спорит просто потому, что этого требует его организм, - смешно и унизительно изображать из себя колонию для малолетних преступников и заниматься исправлением юных характеров.
   Лентяи никогда не спорят.
  
  

* * *

   Я люблю их. Не обрюзгших, с большими отвисшими животами и заплывшими глазами, способных волноваться только перед подачей из кухни еще неведомого, но уже предвкушаемого третьего блюда... Других. Тех, которые даже работают, несут все тяготы жизненной кропотливости, но у которых в душе всегда вибрирует одно и то же желание:
   - Эх, кабы бросить все... Усесться бы, выгнать всех вон да отдохнуть годика полтора-два... И так - чтобы ничего не делать...
   И когда я вижу людей с этой недосягаемой надеждой - мне становится жалко и грустно. Может быть, потому, что я сам с искренним удовольствием никогда и ничего бы не делал...
   1916
  

Карьера берлея

  
   На пляже одного из больших французских курортов на желтой узенькой скамье часа в четыре ночи спал какой-то бедно одетый человек.
   - Вы, кажется, спите?
   Спящий слегка приоткрыл один глаз, мутно посмотрел на подсевшего к нему господина в коричневом пальто и сером цилиндре и хмуро заворчал:
   - Вы всегда разговариваете с незнакомыми людьми в четыре часа ночи?
   Тот достал из бокового кармана портсигар, вынул сигаретку и перед тем, как положить его обратно в карман, спросил:
   - Курите?
   - Курю. Спасибо. Спички тоже нет.
   - Пожалуйста.
   Некоторое время оба курили молча. Человек в сером цилиндре смахнул большим ногтем пепел с сигаретки и посмотрел на разбуженного.
   - Хозяйка?
   - Хозяйка. Три с половиной недели ждала.
   - Вещи удержала?
   - Все. До последней визитной карточки.
   - Ищете работы?
   - Решительно нет. Если вы с этим, я лягу. Я очень люблю спать, когда мне не мешают.
   - Успеете. Полиция обходит пляж к девяти утра. Человек в сером цилиндре покопал землю тросточкой и, выпустив дым сквозь зубы, спросил:
   - Скажите... Вы не осквернили бы память отца?
   - Вашего?
   - Собственного.
   - С тех пор как он меня подталкивал в бок, при моем окончательном уходе из дома...
   - А деда?
   - Увы, этот старый человек не оставил после себя даже памяти. Говорят, что его даже не было вообще, а был какой-то толстый лавочник, который отпускал бабушке даром товар.
   - Тем лучше. Хотите получить задаток?
   Хмурый человек жадно посмотрел на руку собеседника, опустившуюся в карман, пожал плечами и, отвернувшись в сторону, плюнул.
   - Я никогда не осквернял своих предков дешевле восьми франков за неделю.
   - Мы заключим контракт. Восемь франков вы будете Платить в день своему лакею. Я не плачу своим служащим меньше трехсот за неделю. Согласны?
   - Может быть, у меня такой идиотский вид, что вы ждете от меня отрицательного ответа?
   - Прекрасно. Меня зовут Риньоль. Генри Риньоль.
   - Берлей. Англичанин.
   - Улица Роже, дом семнадцать. Есть вывеска. От двенадцати до четырех.
   - Мерси. Здесь четырнадцать франков... Ах, нет - пятьдесят. Сто двадцать... Послушайте, господин Риньоль... Я непременно буду у вас...
  
  

* * *

   Риньоль сидел у себя в кабинете, рассеянно смотрел по сторонам и говорил Берлею, аккуратно пришедшему к двенадцати часам в наскоро купленной синей визитке:
   - Ваш дедушка был лысым.
   - У вас спорные биографические данные. Волосами дедушки можно было набивать диванные подушки.
   - Для моей фирмы нужно, чтобы он был лысым.
   - Безнадежное дело. Старик умер лет сорок тому назад и вряд ли теперь способен заниматься своей прической.
   - Нам нужны показания об этом.
   - Если вы думаете затеять с ним судебное дело - я бесполезен. Показания родственников в качестве свидетелей...
   - Наша фирма требует от вас, чтобы ваш дедушка был лысым.
   - Я знаю о нем более порочащие его факты. Я мог бы их очень толково описать в...
   - Если это вас волнует, запишите их в отдельную тетрадку, пронумеруйте страницы и выбросьте тетрадку за окно. Был ли лысым ваш отец?
   - Ни разу в жизни. Даже в пору самого острого безденежья.
   - Наша фирма...
   - Хорошо. Я могу подтвердить, что даже в начальной школе учителя таскали его за лысину на уроках. Триста франков на улице не валяются.
   - Кроме того, и вы сами были лысым.
   - Ваше личное желание или интересы фирмы?
   - Фирма.
   - Требует?
   - Требует.
   - Прекрасно. Я был лысым. Об этом догадывались все, несмотря на мою шевелюру.
   - Прекрасно. Вы меня поняли. Под каждым вашим портретом будет ваш автограф о том, что...
   - Мой дед, мой отец и я сам... Я понимаю. Это произошло от усиленного питания особой мукой вашей фирмы, большая коробка - шесть франков, десять сантимов - малая.
   - Ничего подобного. Вот.
   Риньоль вынул из стола баночку с каким-то зеленым веществом и показал ее Берлею.
   - Усиленное питание?
   - Смазывание головы на ночь.
   - В четыре дня волосы со свистом и шумом начали расти и достигли максимального, пугающего близких размера?
   - В одиннадцать.
   - Две больших баночки и одна малая. Вторая малая повлекла усиленное обрастание волосами всего организма, и я испугался.
   - Лишняя подробность. Больше ничего. Желаете подписать контракт на два года?
   Берлей подписал бумагу, сложил копию в карман и, щелкнув часами, спросил:
   - Ваша фирма больше ничем не занимается? Лишние триста франков в неделю мне были бы не бесполезны. Кроме того, о котором мы уже говорили, у моих предков еще были такие изъяны...
  
  

* * *

   Через два месяца во всем городе не было ни одного человека, который бы не знал Берлея в лицо. Когда он приходил снимать квартиру, ему вежливо кланялась вся прислуга, а хозяйка неизменно спрашивала:
   - Кажется, monsieur был лысым?
   - Да, был, - сухо бросал Берлей.
   - Впрочем, это у вас от дедушки, - успокаивающе бросала хозяйка, - это очень счастливый случай...
   - Ага...
   - Кстати, у меня муж очень страдает от этого... Может быть, monsieur расскажет ему, как он излечился?.. Это было бы очень любезно с его стороны...
   Берлей хмуро ворчал и шел к хозяину квартиры.
   - Мой дед был лысым, мой отец был... - безучастно говорил он заученные фразы, - но вот в один прекрасный день я выписал малую баночку...
   Когда он уходил уже с тем, чтобы наверняка не снять квартиру в этом доме, его все равно провожали с молчаливой вежливостью, и швейцар, отворяя дверь, почтительно говорил:
   - О, это очень странный случай... Господину повезло о его волосами...
   Если Берлей заходил в театр, публика начинала волноваться и переставала смотреть на сцену. Он видел сотни биноклей и лорнетов, направленных на его голову, и пьеса теряла для него всякий интерес. Он знал, что, как только опустится занавес, к нему будут подходить изящно одетые люди и выдумывать различные поводы для того, чтобы заговорить с ним.
   Ему приносили перчатки, которых он не терял в фойе, поднимали платки, которые он не ронял, и каждый раз, когда он открывал рот, чтобы поблагодарить, из уст подошедшего вырывалось заготовленное заранее:
   - Господин Берлей?
   - Да, я.
   - Очень, очень приятно... Я уже давно мечтал познакомиться с вами и спросить вас лично... Неужели это правда?..
   Берлей с ненавистью смотрел на собеседника, закусывая губы, но у него был контракт, а теперь уже - пятьсот франков в неделю не были лишними. Он сдерживал нервный клубок у горла и бесстрастно говорил:
   - Да, это правда. Мой дед... Мой отец... И всего небольшая баночка... В одно утро я увидел в зеркале...
   И, кивнув головой на поклон собеседника, быстро уходил из театра бесцельно бродить по улицам. Ходил долго, тяжело думая о том, что даже с плотным бумажником и хорошей квартирой, где сейчас темно и пусто, - жить скучно.
   Годы нужды и тяжести до этого времени наложили на лицо Берлея какой-то особенный отпечаток мутной скучности, но теперь он был хорошо одет, у него были деньги, дома - вино и хорошая обстановка, и Берлей часто выслеживал какую-нибудь женщину, неожиданно привлекшую его внимание во время ночных прогулок. Если это было одно из доступных существ, Берлей подходил сразу и завязывал подобающий в этих случаях разговор.
   - Только на минутку в кафе, миленький!.. Там у меня подруга...
   - Я подожду тебя здесь...
   - Ты не хочешь даже угостить меня чашкой шоколада? Какой ты скупой...
   Берлей пожимал плечами и шел в кафе. Женщина шепталась с подругами, уделяя ему сухое внимание и переглядываясь с другими мужчинами. Но через несколько минут где-то сзади неизменно слышался удивленный возглас:
   - Да, это Берлей, миленькая... Знаешь, у которого...
   И у Берлея падало сердце. Его спутница поднимала напудренное лицо, всматривалась в Берлея холодными глазами И радостно щебетала:
   - Ах, ты вот кто... Я тебя не узнала... Нет, нет, иди сюда... Я тебя познакомлю с подругами. О тебе все знают.
   Его окружали, ощупывали, заглядывали в глаза, а когда он брался за бумажник, чтобы расплатиться, кто-то подходил к нему сбоку и шептал на ухо:
   - Меня зовут Генриеттой... Брось эту дрянь и выходи через другую дверь... Я тебя встречу на улице... А после ты мне расскажешь, как это у тебя вышло... Неужели ты тоже был лысым?.. Я очень люблю эти истории...
   Берлей судорожно сжимал пальцы в кулаки и выбегал на улицу.
  
  

* * *

   Однажды он встретил женщину, которая почему-то ласково посмотрела на него, и от прищуренного взгляда ее серых глаз у Берлея стало тепло на душе.
   С ней было трудно познакомиться, но через месяц они уже встречались в саду, и в тот день, когда ее муж сидел дома и бился головою об стол после проигрыша в триста франков, она согласилась поехать к Берлею: осмотреть его уютную холостую квартиру, о которой она так много слышала от него.
   Одноглазый, с хитрым лицом, слуга в белом фартуке быстро поставил на стол шампанское, красиво разложил на двух хрустальных вазах фрукты и, передав Берлею ключ от входной двери, ушел из дома.
   Берлей ходил по комнате радостно-взволнованный и думал о том, как он завтра запишет в свой дневник: "Она была изумительно нежна, эта крошка Жермен с серыми глазами, и заставила меня вспомнить о другой, потерянной в юности".
   Жермен откусывала виноградинки и беспечно смеялась.
   Через полчаса, покрасневшая от шампанского, она сидела на коленях у Берлея и закрывала ему тонкими, изящными, надушенными пальцами глаза.
   - У тебя, правда, недурные брови, детка... Ты мне понравился сразу... С того дня...
   Берлей с восторгом ловил ее пальцы и целовал. А когда Жермен обхватила его шею белыми нежными руками и перекинула белокурую головку за его плечо, она вдруг вскочила на ноги и с удивлением вскрикнула:
   - Это ты?
   Берлей оглянулся и побледнел. Жермен смотрела на его портрет, увеличенный фотографом фирмы. Под портретом, напечатанное крупными буквами, стояло объявление о средстве для ращения волос. По контракту с Риньолем этот портрет должен был висеть в его кабинете.
   - Ты же мне не говорил... Значит, ты не Смель... Ты - Берлей... Вот оно что...
   Что-то новое, холодно любопытствующее, мелькнуло в ее глазах, и, подойдя к Берлею, она лукаво шепнула:
   - Ведь ты мне расскажешь?.. Ты мазал этим голову, или...
   Берлей побледнел, лицо его покрылось пятнами, и из горла вырвался какой-то хриплый крик. А через минуту он стоял у дверей с цилиндром в руках и, отвернувшись от Жермен, резко говорил:
   - В столе, налево, в выдвижном ящике - деньги. Все к вашим услугам. Ключ на пресс-папье. После отдайте его швейцару.
   И, резко хлопнув дверьми, вышел. На лестнице он вынул носовой платок, поднес его ко рту и рванул белое полотно зубами.
  
  

* * *

   На другой день Берлей зашел к Риньолю, когда контора уже закрылась. Риньоль сидел в сером жакете и просматривал вечернюю газету.
   - Я больше не могу. Вот ваш контракт. Возьмите его...
   Риньоль улыбнулся, отодвинул контракт и вынул чековую книжку.
   - Я ждал этого разговора. Каждый служащий может желать прибавки, раз дела фирмы идут прекрасно.
   - Я вам говорю, что...
   - Тысяча франков в неделю вместо прежних пятисот. Вы - прекрасный работник и заслуживаете такой...
   Он протянул Берлею чек, потом, как будто раздумав, положил его в карман и вынул из бумажника хрустящую тысячефранковую бумажку.
   - Эта наряднее.
   Берлей инстинктивно схватил и скомкал бумажку. Потом вздохнул и опустил голову.
   - Мне тяжело это, Риньоль...
   - Может быть, вам снова хочется, господин Берлей, - иронически улыбаясь, проговорил сквозь зубы Риньоль, - выбрать себе спальню на одной из скамеек на пляже, или...
   И, как будто отгоняя внезапно вставшую перед ним тень недавней нищеты и жадных голодовок, Берлей поднял руку и, не попрощавшись, вышел.
  
  

* * *

   У Берлея развилась неврастения; он сильно похудел, стал много пить, а по ночам мучила его тревожная бессонница. На улицах и в общественных местах, по требованию Риньоля, он должен был появляться все чаще и чаще, но с каждым днем это становилось мучительнее. Прошло уже около семнадцати месяцев с тех пор, как он поступил к Риньолю, и не было свободного аршина на заборах или куска на театральных занавесах, где бы не было его портрета с описанием целебного средства. Его уже знали все уличные мальчишки, бегавшие за ним по пятам во время его утренних прогулок и подпевавшие на какой-то особенно обидный мотив:
   - Я был лысым... Я был лысым...
   Его именем называли толстых откормленных котов и маленьких фокстерьеров. Чаще и чаще к нему подходили на улице незнакомые люди и сердито останавливали за руку или пальто.
   - Пойдите вы к черту с вашим средством... Я перетратил уйму денег на четырнадцать больших банок - и никакого результата... Жулики...
   - У меня вылезли остатки волос... Вы не имеете права так нагло обманывать. Мерзавцы, и ничего больше.
   Один даже грозился палкой.
   Все чаще и чаще у Берлея стали нервные припадки. Иногда он судорожно хватался за револьвер, но животный страх останавливал его. Он вынимал из шкатулки банковые билеты, бросал их на пол и бешено топтал ногами.
   - Не могу, не могу, - глухо говорил он, хватаясь за голову, отяжелевшую от вина, и бегал по кабинету.
  
  

* * *

   Пред наступлением одного из припадков Берлей вышел из дома и случайно забрел на курортный танцевальный вечер. Настроение было приподнятое, нервы натянулись и дрожали, передавая четкую дрожь всему телу. В такие минуты Берлею казалось, что он способен даже на убийство, - до того кричала и билась душа.
   Случилось так, что, когда он проходил по залу, кто-то из танцующих сильно толкнул его в спину. Берлей резко обернулся и схватил того за руку.
   - Извинитесь, - крикнул он, - нахальное животное!
   Тот быстро вырвал руку и, как будто даже не обдумав своего поступка, толкнул Берлея в грудь. Рука скользнула по упругой крахмальной груди, дошла до подбородка и быстро отдернулась. Это была не пощечина, но те, кто увидел руку, отдернутую от лица, поняли, что кого-то ударили. Все хлынули к ним, и около Берлея и его врага сомкнулось глухое шумящее кольцо любопытных глаз и разгоряченных лиц.
   В наступившую секунду тишины бледный Берлей крикнул:
   - Этот негодяй хотел меня ударить...
   И прежде, чем тот ответил, прежде, чем кто-нибудь успел подать стул шатающемуся от волнения человеку, чей-то удивленный, радостный голос крикнул:
   - Да это Берлей... Который был лысым...
   Тогда случилось то, чего никто не ожидал. Берлей взмахнул руками, стал ловить ртом воздух и, как бы желая освободить себя от чьих-то рук, сжимающих горло, стал срывать галстук и разрывать рубашку.
   - Врете! - дико кричал он, топая ногами и смотря в одну точку с широко раскрытыми глазами, - меня наняли... Вы замучили меня... Я никогда не был лысым... У меня не было деда... У меня жив отец... У него волосы... У меня не было лысины... Мне платят деньги...
   В хаосе поднявшихся криков и женского визга нотами выделялся его рыдающий голос... Он выхватил из кармана скомканные деньги и кинул их в лицо обступившим его людям, а когда плечи его затряслись от вырвавшихся наружу слез, чья-то рука тяжело сжала его локоть сзади, и металлический голос Риньоля прозвенел над ухом:
   - Хорошо, что я здесь, негодяй... Завтра я выкину тебя на улицу...
   Берлей зашатался и упал на руки соседей.
   А когда через несколько секунд он открыл глаза и поискал ими Риньоля, он вдруг поднялся и упавшим робким голосом произнес, не смотря на окружающих.
   - Мы просто поссорились... Я был лысым... Мой дед и отец были лысыми... И что же... Стоило мне купить небольшую баночку за... шесть франков... за шесть франков...Большая за одиннадцать... Как на другое утро... Я почувствовал...
   Через неделю Берлей получил от Риньоля двести франков и записку от отказе ему в контракте. Почти месяц Берлей проживал в угарном пьянстве все, что было скоплено раньше. Он переехал на другой конец города в маленькую подвальную комнату, купил потертое пальто, кепку и отпустил бороду.
   В одну из весенних ночей он встретился с Риньолем на безлюдной, уже уснувшей улице. Тот сделал вид, что не узнал, и быстро прошел мимо.
   Берлей догнал его и загородил дорогу.
   - Вы не узнаете меня, Риньоль?
   - Что вам надо? - сквозь зубы спросил Риньоль. - Мне некогда, Берлей... Что надо?
   - Теперь ничего. Впрочем, дайте три франка.
   Схватив монету, он опустил ее в широкий отвисший карман пальто и вдруг, точно вспомнив что-то, снял кепи и, погладив рукой по волосам, развязно усмехнулся в лицо Риньолю.
   - Удивительные волосы, Риньоль... И так с самого детства. Впрочем, у деда и отца были значительно лучше... Прощайте...
   И, весело посвистывая, он пошел к ярко освещенной двери кафе.
   1916
  

История первого дневника

  
   Я никогда не вел дневника. Единственная попытка в этом направлении потерпела обидную неудачу. Собственно, это был даже не дневник, а просто список всего того, что я, гимназист пятого класса, успел сделать в течение двух недель по отношению к тем добрым воспитателям, которые следили за моим успехом и поведением. Здесь было подробное описание удачной кражи тетрадей с письменными упражнениями у рассеянного математика, незаметно прошедшая пятерка, умело вставленная во время перемены в журнале отца законоучителя, и масса других удовольствий, более интересных для переживаемого тогда момента, чем для опубликования их теперь. Описание каждого случая было сопровождено краткими и искренними характеристиками потерпевших. Должно быть, юношеский порыв и искра литературного таланта помогли мне сделать это интересно и живо, потому что, когда дневник, случайно забытый в парте, попал в руки директора, он читался вслух целым педагогическим советом, собравшимся специально для этих, в сущности, незначительных проб пера.
   Дневник произвел, очевидно, сильное впечатление, потому что все единогласно решили сразу предоставить для развития начинающегося таланта более широкую плоскость, чем скромные стены провинциальной классической гимназии.
   Добрые мои родители смотрели на это совершенно иначе.
   - Вам придется взять вашего сына из гимназии, - вежливо, но определенно предложил директор, - он занимается нехорошими вещами.
   - У этого мальчишки удивительно розный характер, - подтвердили этот факт родители, - дома он тоже занимается ими.
   Найдя сочувствующие души, директор ознакомил их с моими заметками и наблюдениями. Положительно, несмотря на свое авторское чувство и явную молодость, я не придавал им столько значения, как эти зрелые и спокойные люди...
   - Возьмите уж. Вместе с бумагами. Сынка-то вашего.
   Родители посоветовались и решительно отказались от этого заманчивого предложения.
   - Не надо нам этого сынка...
   Не знаю, сколько времени продолжался бы этот некрасивый торг моей неопытной жизнью, но когда я увидел, что мне придется подыскивать себе не только новую гимназию, но и новый дом, что вызвало бы массу осложнений перед наступающим закатом, - я решил положить этому конец.
   - Я больше не буду, - неискренне сказал я, выдвигаясь из-за естественного прикрытия, стеклянной двери директорского кабинета, - извиняюсь.
   Мое появление не вызвало взрывов восторга, ни трогательного молчания.
   Отец почему-то сразу вспомнил недостатки моего воспитания и, внутренне терзаясь ими, сокрушенно сказал:
   - Эх, ты... Драли тебя мало.
   Мать, эта добрая женщина, опора своего мужа во всех затруднительных случаях, поддержала его туманной надеждой:
   - Ничего еще. Время не ушло.
   Директор, уловив мое обещание, придрался к случаю.
   - Перед кем ты извиняешься, негодяй? Перед кем?
   Обращение мне несколько не понравилось, но я решил не обращать на него внимания; раз я смогу остаться в гимназии - свои люди, сочтемся...
   - Перед кем извиняешься?..
   В душе я прекрасно понимал, что извиняться за мою наблюдательность и тяготение к литературному творчеству мне не перед кем, но так как мной было довольно умело затронуто много лиц, я решил перевести дело на подкладку широкой общественности.
   - Перед всеми.
   - А знаешь, за что извиняешься?
   Спадать с тона было неудобно, и, не меняя позиции, я довольно непринужденно дал и этот ответ.
   - За все.
   - Больше не будешь? - с нескрываемым недоверием спросил директор, очевидно не желавший, вопреки моим намерениям, прекратить разговор.
   - Не буду.
   - А что ты не будешь?
   Не в моих интересах, конечно, было рассказывать все то, что я мог бы сделать для специальных заседаний педагогического совета и чего впредь обещался не делать. Поэтому и этот ответ я постарался замаскировать в неопределенную форму.
   - Все.
   - Пакости не будешь писать?
   Так как все написанное мною в дневнике я считал исключительной правдой, продуманной и прочувствованной, имеющей целью ознакомить с собой, кроме близких товарищей, еще и подрастающее поколение четвертого класса, - это обещание я дал радостно.
   - Не буду.
   - Честное слово?
 

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 304 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа