Главная » Книги

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


Аркадий Бухов

Жуки на булавках

  
   Александр Продан http://belousenkolib.narod.ru/
   "Жуки на булавках": Художественная литература; Москва; 1971
  

Из ранних рассказов

  

Из сборника "Жуки на булавках"

1915

  

Первый опыт

  

I

  
   Однажды меня позвали ехать на бега. Так как это предложение исходило от лиц, которым я ничего плохого не сделал, мне оно не показалось планомерным и заранее обдуманным вовлечением в невыгодную сделку. Говорят, что в первый раз это не кажется никому.
   Один из убеждавших меня людей хорошо знал лошадей. Когда он говорил о них, казалось, что он провел все свое детство в беговой конюшне, умеет быстро сойтись с любой, даже самой замкнутой, лошадью и выведать от нее беговую тайну завтрашнего дня. Порой я даже удивлялся, почему у него еще не вырос хвост.
   - Ты понимаешь: приходишь ты на бега, ставишь на лошадь десять рублей, и представь себе твое удивление, когда тебе выдают сто сорок рублей.
   - Это будет даже не удивление, а вернее - радость, - согласился я, - тем более, если можно будет поставить еще...
   - Ну конечно, можно... А больше поставишь - больше и дадут...
   Признаюсь, что у меня даже мелькнула мысль о застойном состоянии нашей промышленности, раз есть такая область, где каждые десять рублей охотно оцениваются суммой в четырнадцать раз большей, тем более без всякого применения физического и умственного труда.
   - Будешь сидеть и смотреть, а тут тебе деньги...
   - Я понимаю, что мне самому бегать не придется... Я не настолько жаден, чтобы увеличивать свой заработок трехверстным пробегом. Но неужели это так?..
   - Да, только поедем... Ты сам увидишь... У меня есть верные лошади.
   - То есть как верные?
   - Да так уж, верные. Не выдадут.
   Было похоже, что меня зовут на какое-то темное дело, где верные сообщники обещались не выдавать. Это давало богатую пищу моей любви к необычайным происшествиям, но мало говорило чисто практическим соображениям.
   - Все-таки, может быть, ты объяснишь...
   - Вот привязался, право... Мне жокей говорил...
   - Ах, жокей... А что же, жокеи тоже бегают?
   - Еще острит. Не жокеи бегают, а лошади.
   - Знаешь, если бы тебе сказала сама лошадь, я был бы спокойнее.
   Все-таки я поехал.
  

II

  
   Около входа на места резко обнаружилось мое первое незнакомство с беговыми обычаями.
   - Пойди отдай в кассу три рубля, - сказал мне один из близких.
   - Как же это так, - поморщился я, - еще не видел ни одной лошади, а уже отдавай... На какую же ставить?
   - Фу-ты, дурак... Это же за себя.
   Я испуганно посмотрел на своего спутника и хмуро полез за деньгами.
   - Я лучше за тебя поставлю. Ты здесь свой человек. Я проиграю.
   Через несколько минут я понял, что это брали за право попасть на те места, где выдают вместо десяти рублей сто сорок. Это была выгодная комбинация, против которой протестовать было нелепо...
   Из какого-то уголка, приветливо прижатый группой разговорчивых людей к стене, я смог сразу осмотреть весь ипподром, по которому мирно и спокойно ездили на лошадях люди, одетые в куски самых разнообразных материй. Так приблизительно одевают к маскараду молодых людей провинциальные костюмеры, у которых все уже разобрано и для шестерых желающих остались только костюм Офелии, розовое домино и два рыжих парика.
   В жизни жокеи одеваются значительно скромнее и выдержаннее. Многие из них, заходя даже запросто к знакомым, не надевают красных шапок и зеленых штанов.
   - Ты видишь эту лошадь?
   - Вижу. Черная?
   - Черная. Пятый номер. На нее и ставь. Выиграет.
   - Именно эта? Черная? Ты это верно?
   Я посмотрел на лошадь. У ней был простодушный вид, совершенно не подчеркивающий ее желания оказать мне небольшую денежную услугу.
   - Значит, она наверняка?..
   - Ну, еще бы...
   Тон у него был настолько уверенный, что я перестал сомневаться. В конце концов, у лошади не может быть человеческой страсти насолить малознакомому и остаться последней только для того, чтобы посмеяться потом с другой лошадью над моей недальновидностью. Я вспомнил, что в специальных трудах я не встречал таких примеров в описании лошадиного характера. Деньги в кассе тотализатора у меня взяли охотно, что еще раз в моих глазах подчеркнуло теплое доверие, которое мне оказывала администрация бегов.
   - Ну что, взял?
   - Взял. Можно пойти получать? Это из той же кассы?
   - Что получать?
   - Сто сорок рублей. Ты же сказал...
   - Погоди, брат, побегут, потом получишь...
   Эта система расплаты мне не понравилась сразу.
   - После народа много будет у кассы. Не дотолкаешься. Может, хоть половину сейчас выдадут.
   - Начали, начали, смотри...
   Я стал смотреть. Бежали семь черных лошадей и одна серая. Какая из них была моя, я догадаться не мог. Бежали долго. Кто-то вытащил из-под меня стул, стал ногами на кончик моего пальто и замахал над самой головой биноклем.
   - Где же моя лошадь? - тревожно спросил я спутника.
   - Бежит, бежит, не мешай...
   Чувствовать, что какая-то лошадь везет сто сорок рублей, принадлежащих лично мне, и не знать, какая она, - это может сильно влиять на настроение. Никаких разъяснений я не мог добиться до самого последнего мгновения, пока человек, отнявший у меня стул, не соскочил с него и, посмотрев на своего соседа, хмуро процедил:
   - Идиот... Тоже, советчик...
   - Ну, теперь можно идти получать? - заискивающе спросил я спутника, - все прибежали...
   - А ты на какую ставил?
   - На черную. У меня даже билет есть. Хочешь - покажу?
   - Черных много. А твоя - того, брат...
   - Что - того... Я не понимаю этих беговых терминов...
   - Не пришла, и все.
   - Как так не пришла? Что же, ее в дороге потеряли, что ли? Или домой завтракать уехали? Я пойду получать...
   - Не ходи, - сухо заметил спутник, - не стоит. Разве кто-нибудь билет обронил...
   В кассе мне выдали обратно билет и просили не мешать. Вторичное предъявление того же билета в другом окошечке вызвало более резкий и ярче выраженный отпор моим вполне искренним попыткам оправдать обещание, данное мне спутником еще до бегов, о ста сорока рублях.
   Если это была шутка - то я мог бы за нее не платить десяти рублей, тем более постороннему человеку, сидящему в кассе. Если это ошибка моего приятеля и лошади, то пусть они делят мои расходы пополам: я не хочу отвечать за чужие ошибки.
   Поэтому я довольно сухо протянул своему спутнику руку и сказал, что еду домой.
   - Постой, постой... Куда же ты?..
   - Да так, знаешь, домой. Повеселился, и будет.
   - Ну брось... Сейчас одна лошадь будет бежать...
   - Совсем одна? Эта уж наверное первой придет...
   - Нет, не в том дело... Я хочу сказать, что она такая...
   - Верная?
   - Верная.
   - Ну, прощай, я пошел...
   - Да нет же... Ну поставь на эту. Я тебе ручаюсь.
   Я поставил новых десять рублей и стал сам внимательно следить за лошадью. Это было добросовестное животное, по-видимому, решившее поддерживать мнение о себе моего приятеля. Она сразу оставила сзади себя всех остальных лошадей и только уже около призового столба, экономя силы для другого заезда, пришла пятой.
   И на этот раз мой билет, как актерская контрамарка при полном сборе, оказался недействительным. Этим же свойством обладал и билет моего спутника, взятый на другую лошадь, отставшую от моей всего на несколько сажен.
   - Ты видишь, - ласково сказал он, не выдерживая моего взгляда, - и я же проиграл.
   - Видишь ли, - раздраженно ответил я, - на моих глазах людей переезжало поездом, однако я никогда не утешался этим, когда мне наступали на ногу...
   - Да, ты прав, но лошадь же была верная... Это простой сбой...
   - Принимая во внимание мое полнейшее незнакомство в этой области, - сдержанно, но сухо ответил я, - ты можешь мне объяснить, что лошадь треснула по ватерлинии, что у нее лопнул пропеллер или что у нее соскочили подшипник и маховое колесо, - я все равно не пойму. Тем не менее я ухожу домой.
   - Ну иди... Если ты такая свинья...
   - Послушай... Мне это стоило двадцать рублей... Где же мои двести восемьдесят?
   - Получишь...
   - Может быть, мне их дадут в другом месте, я тогда лучше поеду туда...
   - А хоть ко всем чертям...
   После этого или перестают подавать руку, или молча вздыхают и остаются. Слабость была и будет одной из отрицательных черт моего характера.
   - На какую же ставить?
   - Выбери сам...
   - У меня совсем нет знакомства в этом кругу... Вот на эту, пожалуй, поставлю... Видишь, вот эта ходит, я на нее хочу...
   - На эту нельзя...
   - Неужели она тут так попусту бегает... Зачем же ее пустили, если на нее и ставить нельзя... Это жульничество...
   - Ставить-то можно. Дураки ставят. Только не возьмет. Разве такие берут?..
   Я посмотрел на лошадь. Ничего опорочивающего в ее наружности не было. У ней было на месте все, что только может пожелать любая лошадь, берущая призы.
   - Может, ты знаешь о ней что-нибудь? Ты скажи. Это останется между нами...
   - Да разве такие берут, - иронически усмехнулся он, - а если и придет, так с тебя же еще возьмут деньги...
   - Что же это - штраф, что ли? - испуганно спросил я, с презрением взглянув на редкую лошадь.
   - Не штраф, а так... Дураки на нее ставят... На Бабочку ставить... Тоже...
   - Слышал, слышал... А на какую же?
   - Ставь на четвертый номер... Верные деньги.
   - Я знаю, что верные... Хорошо, если только не с меня...
   Я пошел и безропотно поставил на указанный номер.
   - Ты знаешь, это интересно, - сказал я, возвратившись, - я непременно буду смотреть за этой вот, о которой ты говорил... Интересно посмотреть потом на физиономии этих дураков, которые на нее поставят... Ругаются, наверное...
   - На то они и дураки, чтобы ругаться, - весело подтвердил мой спутник, - а вот как мы с тобой схватим сейчас...
   Лошадь, на которую ставили дураки, действительно вела себя непозволительно. С первого же момента заезда она стала отставать от других, догонять, вмешиваться в общую кучу, выбиваясь из сил и мотая головой.
   Я искренне смеялся, чувствуя в душе благодарность к человеку, выручившему меня советом от такого неосторожного шага, как ставка на нее лишних десяти рублей...
   Перестал я смеяться только тогда, когда эта смешная лошадь пришла первой. Через несколько минут я увидел небольшую группу дураков, игравших на нее, которые отходили от кассы с горстями бумажек. Выдавали им около шестисот рублей.
   - А они берут - эти вот... дураки, - надтреснуто шепнул я спутнику, - по шестисот...
   - Берут, - уныло ответил он, - верная лошадь...
   - А когда я хотел на нее ставить, - желчно спросил я, - что ты тогда изволил...
   - Да разве на такую лошадь...
   - А если вот за нее теперь такую сумму...
   - Верная лошадь...
   - Да... Вот что... Верная?! Знаешь что, голубчик, ты ко мне хотел завтра, кажется, зайти? Да? Хотел? Да?
   - Ну хотел, предположим...
   - Ну, так извини... Только уж меня дома не будет...
   - Видишь ли, я, собственно...
   - Может быть, ты через день хотел? Может, на будущей неделе? Может, через месяц? Все равно меня не будет... Прощай...
  

III

  
   Я никогда больше не поеду на бега... Позволить брать с себя какие-то деньги, зависеть от лошади... Я даже не понимаю, как культурный человек может опуститься до того, чтобы сидеть и лихорадочно ждать, когда ему выдадут за десять рублей сто рублей лишних.
   Хорошая книга любимого автора, серьезная пьеса или разговор с людьми, которых ценишь и уважаешь, вот что должно заполнять жизнь, отданную кропотливой умственной работе.
   Только в четверг съезжу. Говорят, что выдачи будут большие и лошади есть верные. Надо же отыграть проигрыш.
   1915
  
  

Непосредственная натура

  

I

  
   Судьба сталкивала меня с глупыми будничными женщинами, повисающими тупыми тяжелыми жерновами на покорной мужской шее: твердость характера и уменье заглядывать вперед спасали меня в этих случаях, не оставляя в душе ничего, кроме тихой робости перед новыми знакомствами.
   Та же судьба столкнула меня всего один раз с незаурядной, полной своеобразной оригинальности и непосредственности женщиной. Если бы я описал мою встречу с ней как рыцарский поединок двух натур, я должен был бы сказать о себе в третьем лице небольшую и красивую фразу из старых романов: он вышел на бой с открытым забралом, а через неделю его ноги все еще торчали из придорожной ямы, пугая прохожих...
   Может быть, вы поймете меня, если услышите обо мне, что я часто, не считаясь с приличиями, даже в малознакомом доме неожиданно встаю из-за стола, молча прощаюсь с хозяевами и перестаю бывать совсем. Каждый раз это происходит, когда ко мне подходит кто-нибудь с любезной улыбкой и предлагает:
   - Хотите познакомиться с ней?.. Удивительно интересная женщина. Такая оригинальная, непосредственная...
   - Вы хотите сказать, что в ней этой мещанской робости, этого буржуазного страха перед...
   - Ну, да, да... Конечно. Она умна и смела, она...
   - Она говорит правду в глаза, умеет бороться с недоумевающими взглядами, она привыкла...
   - Честное слово, такая... Прямо даже поразительно.
   - Это очень хорошо. Очень, очень. Прощайте. Меня ждут.
   - Как ждут? Куда? Вы же обещались сегодня.
   - Сначала обещал, а теперь ждут. После увидимся...
   - Куда же вы... Вы, может, обиделись... А познакомиться?..
   Куда же? Странный молодой человек... Ушел... А почему?
  

II

  
   Если бы я сделал это и в тот раз, никто ничего не потерял бы, но я почему-то любезно поклонился хозяину, поблагодарил его и подошел с ним к Наталье Михайловне.
   - Очень приятно.
   - Что приятно-то? - с иронической улыбкой спросила Наталья Михайловна. - Разве вы сами попросили познакомить вас?..
   - Нет, но все-таки...
   - Ну, будет, не ханжите. Вас вот предо мной познакомили с какой-то старой напудренной лошадью, и вы ей, наверное, тоже сказали, что вам это очень приятно...
   - Сказал, ей-богу, сказал, - восхищенно поддакнул хозяин, зацепившись за какого-то другого гостя, - ну и молодец Наталья Михайловна... Я уж пойду, вы займитесь...
   - Жаль, - посмотрела ему вслед Наталья Михайловна, - образованный мужчина, красивый довольно, а дурак.
   - Ну, что вы, - нерешительно запротестовал я, - наш милый хозяин...
   - Ах, вот почему... Значит, если бы я была у вас в гостях, я и о вас не могла сказать то же самое...
   - Мне кажется, что...
   - Вам кажется, что вы умный?.. Да?
   - То есть как? - удивился я неожиданному обороту разговора, - я думаю, что...
   - А мне вот не кажется.
   Она с любопытством посмотрела мне в глаза. Я тоже посмотрел на нее. У нее было довольно красивое смуглое лицо, серые глаза и четкие белые зубы: женщине это дает право говорить глуповатые грубости, и я не стал уверять ее в положительности моих умственных качеств.
   - Да вы не обижаетесь?..
   - Помилуйте, что вы... Напротив...
   - Даже напротив... Следовательно, если бы я назвала вас умным, так вы... Да чего там. Пойдемте, что ли, ужинать... Там зовут уже...
   За ужином мы сидели рядом. Все время Наталья Михайловна убивала меня неожиданностью суждений по поводу каждого моего слова и самого незначительного поступка. Даже по поводу какого-нибудь простого предложения рыбного салата она умела бросить фразу, сразу раскрывающую предлагающему всю безыдейность его поступка и его незавидную роль в качестве добровольного лакея дамы, которая и сама прекрасно может взять, что ей захочется.
   Я даже с некоторым опасением подумал о той легкости и радушии, с которым другие гости уступили мне соседство с такой красивой и неглупой женщиной.
   - Вам, кажется, скучно? - вскользь спросила она, понюхав кусочек колбасы и брезгливо кладя ее на тарелку, - несвежая... хорошая дорогой, наверное, показалась... Скучно? И мне тоже... А вот сказать вслух вы бы, наверное, постеснялись...
   - Ну, еще бы, - с удивлением отозвался я, - Иван Ильич мой приятель, жену его я девочкой еще знал...
   - Такая же дура была?..
   - Она совсем не такая, как вы думаете... Я их очень люблю... И они меня...
   - Ну, тоже... Сидят и думают, наверное, что вы лишний рот за ужином... И тоже боятся сказать. Вот вы, наверное, сегодня бы сумели лучше провести время?..
   - Да, собственно, звали меня в одно место...
   - Я и говорю. Веселились бы там, а здесь зеваете, а сказать трусите...
   - Видите ли...
   - Трус, трус, трус...
   - В чем дело? - с любезной улыбкой вмешалась хозяйка. - За что это вы его?
   - Да у нас тут спор один...
   - Какой? Ну, скажите... скажите, - с плохо сделанным любопытством пристал кто-то из гостей.
   - Дело в том, что вот он... Сказать? - насмешливо посмотрела она на меня.
   - Ну, что вы? - тревожно вырвалось у меня. - Пожалуйста, я прошу вас, не надо, пожалуйста...
   - Ага, трусишка... Да так, пустяки... Дело в том, что мосье Пилкову очень скучно... Он сегодня был зван на один вечер, отказался, а теперь сидит здесь, скучает, а сказать...
   Я опустил глаза, не решаясь их поднять на окружающих.
   - Мне кажется, что он мог бы сказать это заранее, - сухо отозвалась хозяйка, - кроме этого, я не смею...
   - Ради бога, Марья Никифоровна... Я пошутил, - убито и сконфуженно сказал я, - то есть я даже не сказал...
   - Да мы никогда никого и не задерживаем, - вскользь заметил Иван Ильич, пододвигая кому-то пепельницу, - спички тут же...
   Я густо покраснел и не знал, что делать.
   Наталья Михайловна уже разговаривала с кем-то другим. Смущенно оглядев присутствующих, я увидел упорно опущенные взгляды и очень незначительный процент сочувствующих.
   Кажется, что после меня остались играть в карты. Провожал меня в прихожей хозяин, сухо пожавший руку и уклонившийся от обычного предложения заходить чаще. Наталья Михайловна вышла тоже и сказала, что если я не врал, приглашая ее завтра пойти со мной в театр, - то она с удовольствием. Позвонит сама. Телефон мой найдет в книжке. Если я обиделся, она даже извиняется. Мало ли есть глупых людей, которые думают, что извинение сглаживает все.
  

III

  
   - Вас там любовница к телефону спрашивают, - недовольно сказала кухарка.
   Мой собеседник, малознакомый артист, искоса поглядел на меня и игриво улыбнулся.
   - Ого... здорово...
   - Какая любовница, - сконфуженно пробормотал я, - это что такое...
   - Идите, идите, кто без греха...
   Я подошел к телефону.
   - Это я. Здравствуйте.
   - Наталья Михайловна?
   - Ну да. Вас, наверное, удивило... Что? Ну, что же я могла сказать. Говорю - знакомая. Та, эта ваша идиотка... Может, это ваша жена? А я думала, что жена. Как фамилия, да как доложить, да по какому делу... А я думаю, скажу что-нибудь такое, чтобы сразу передала... Вы еще не раздумали? Значит, едем? Ну, так я вас буду ждать в театре... У меня сегодня бешеное настроение, хочется смеяться, веселиться, прыгать... Получила одно письмо... Значит, жду. Пока.
   Я оделся и с нехорошим предчувствием поехал в театр. Пока я одевался, за стеной старушечий монотонный голос сверлил тишину.
   - Ишь ты... Половиков в передней нет, а он по любовницам шляется... Звонит, дрянь такая... Полюбовница, говорит, доложи поди... А если я тебя мокрым полотенцем по роже? Может, я чиновничья дочь, а ты полюбовница... Теперь жалованье-то тю-тю... Все к полюбовнице снесет на кофеи да цветы... В трубку-то срамные словища говорить мастерица, а у самой, чай, белье штопано...
   - Так и сказать, - мрачно раздался вопрос пред моим уходом, - если опросит кто, что, мол, к полюбовнице уехал?
  

IV

  
   Во время первого действия пьеса, по-видимому, мало занимала Наталью Михайловну.
   - Вы знаете, - шепнула она, - я бы сейчас кататься поехала лучше... Да вы не бойтесь, я не зову вас... Знаете, с песнями, как в деревне... Ну, да эх, вы, залетные, эх, вы мои...
   - Тише, - сдержанно попросил ее сосед, нервно комкая программу, - здесь, кажется, театр...
   - Что вы? - насмешливо спросила его Наталья Михайловна.
   - Глупо, - зашипел сосед. - Очень даже глупо, барышня.
   - Я дама, - в тон ему ответила она и подтолкнула меня ногой, - злится.
   - Я бы вас просил мне не мешать... Приходят тут какие-то...
   Я безумно не люблю скандала, особенно в театре, где каждый нарушающий тишину, будь это даже человек, которого посадили на отточенную бритву, в глазах соседей кажется пьяным буяном. Но положение создалось такое, что мое вмешательство становилось необходимым...
   - Я просил бы вас осторожнее...
   - А вас кто спрашивает, - злобно повернулся ко мне сосед Натальи Михайловны, - я позову капельдинера...
   - Вас же и выведут, - кинула ему та.
   - Ну, это мы еще посмотрим... - Он вскочил с места и, протискиваясь между стульями, побежал к выходу.
   К счастью, опустился занавес. Больше половины антракта я провел в театральной конторе, объясняясь с какими-то людьми и разозленным соседом по поводу всех слов и жестов; пришлось обещаться на другой день быть у него с извинением; все обошлось хорошо. К Наталье Михайловне я вернулся хмурый и злой.
   - Едемте домой, - предложил я, - надоело.
   - Едем, пожалуй, - охотно согласилась она, - пьеса дрянь, да и публика... Точно с базара...
   Дама, внимательно рассматривавшая ее в лорнет почти в упор, с шумом бросила на соседнее кресло ридикюль и встала...
  

V

  
   Дня через три я услышал, что в кабинете зазвонил телефон. Нехорошее предчувствие, что это Наталья Михайловна, сразу охватило меня, и я крикнул:
   - Даша... Если это та, что сегодня звонила, скажите, что меня нет дома... Поняли?
   - Поняла, поняла, не маленькая... Слу-ши-ю... Кого? Их дома нет... Спит? Нет, не cпят... Я не говорю, что не спят, а в столовой...
   - Фу-ты, дура... Даша, ну, чего же вы... Ну, скажите, что сейчас подойду... Слушаю вас... Здравствуйте, Наталья Михайловна... Ко мне? Вы? Конечно... Конечно... Я очень рад, пожалуйста... Нет, дома... Сейчас должен ко мне брат с женой заехать, я и жду... Едете? Пожалуйста... Фу-ты... Вот тоже... Даша, купите что-нибудь к чаю...
   Приехала Наталья Михайловна раньше, чем брат с женой.
   - Ого, да у вас очень мило, - сказала она, входя в кабинет, - положите шляпку... Прекрасный диван: можно? Ну, спасибо, я люблю так полулежать... Ну-с, рассказывайте...
   Когда Даша открыла через десять минут дверь на звонок и кто-то зашумел ногами в прихожей, Наталья Михайловна засмеялась, лениво потянулась и посмотрела на меня.
   - Нашествие родственников началось? Пришли с нравоучениями блудному брату... У меня такая же история...
   Не знаю, слышал ли это брат; но когда я выглянул в прихожую, поздоровался он довольно сухо и почему-то спросил:
   - Может быть, мы помешали? У тебя, кажется, кто-то есть?..
   - Нет, нет, пожалуйста... Это моя добрая знакомая... Познакомьтесь... Мой старший брат...
   Разговор клеился плохо.
   Когда он зашел о том, где лучше провести лето, Наталья Михайловна посмотрела на шляпку моей родственницы и засмеялась.
   - Здесь покупали?
   - Что? Шляпку? - удивленно спросила та, - здесь... А что?
   - Я так. Вспомнила. У меня одна знакомая называла такие шляпки гурьевской кашей. Фруктов масса, а смешно...
   - Это очень дорогая шляпа, - обиженно возразила та.
   - Это-то и обидно. Мещанская шляпенка, а денег стоит уйму. Модная, наверно. Мода - это такая приманка для мещан...
   Я с размаху переменил тему разговора. До своего ухода Наталья Михайловна, узнав, что мой брат инженер, успела сказать, что у нее тоже есть два знакомых инженера и что вообще инженеры жулики.
   - Ну-с, прощайте, - весело сказала она, надевая манто, - решайте свои семейные дела... Пилите вашего братца за истраченный рубль, советуйте ему жениться... У меня самой родственники... Позже я вам позвоню...
   - Какая у тебя странная знакомая, - неопределенно произнес брат после ее ухода, - давно знакомы?..
   - Недавно, - смущенно ответил я.
   - Ты, кажется, что-то скрываешь...
   - У него, может быть, есть причины скрывать от нас, - зловеще вмешалась жена, - но мне кажется, что только уже не прислуга...
   - Что прислуга?
   - Прислуга, которая так в курсе дел... Мы приходим, а она уже изволит докладывать: у барина любовница сидит...
   - Ей-богу же, это...
   - Это, конечно, твое дело, ты не маленький, но ты так упорно твердил, что целые дни работаешь...
   - Да я, право же...
   - Да ты не оправдывайся, смешно... Ну, пока прощай... Заходи...
   - Вы ко мне...
   - Да теперь к тебе неловко... Еще помешаешь...
  

VI

  
   Тяжелый дубовый клин нельзя вынуть сахарными щипцами. Его можно выбить только клином.
   - Знаете что, Наталья Михайловна, - сказал я ей при последней, сильно зависевшей от нее, встрече, - вы завтра будете звонить ко мне?
   - Буду.
   - Не надо. Пожалуйста, не звоните.
   Она с удивлением посмотрела на меня.
   - Странно. Вы, может, хотите, чтобы я приехала сама?
   - Именно не хочу. Понимаете, что значит: не хочу?
   Она пожала плечами.
   - Это же нахальство говорить женщине...
   Я немного подумал и мягко ответил:
   - Пожалуй, вы правы. Это нахальство.
   - Вы меня хотите удивить и тем самым...
   - Ничего не хочу. Понимаете?..
   - Удивляюсь... В таком случае...
   - Ну, что там... Прощайте...
   - Прощайте... Только я думала...
   - Что там думать...
  
  

* * *

   Больше я не видел Натальи Михайловны. Кажется, года через два я встретил одного приятеля, который млел и сох около нее.
   - О тебе часто говорим, - сказал он.
   - А что? Рассказывает что-нибудь?
   - А как же... Ты только не сердись... Все рассказывает. Чудак, говорит, он... Влюбился и нарочно придумал какую-то историю, чтобы поссориться...
   - А тебе что она - нравится?
   - Да нечего, брат, скрывать... Как и ты в свое время... Непосредственная такая, целостная натура, искренняя. Я теперь около нее живу. С родными из-за нее разошелся, да и с приятелями тоже... Оригинальная женщина...
   Иногда я думаю: почему мы защищаем себя от дождя, грозы или ветра, и никто не додумался до какой-нибудь примитивной защиты от непосредственных, оригинальных натур, влезающих в чужую жизнь. Тем более, что и то средство, которое я испробовал, нельзя назвать особенно плохим...
   1915
  
  

Четыре жестокосердых

  
   Есть шутники, преимущественно из молодых людей, не занятых определенной работой, которые легкостью выдумки и игривостью ее выполнения могут убить быка.
   Обычно они выбирают предметом салонной шутки непроверенный слух о близости хозяина дома к одной из малоизвестных в городе портних, лысину одного из вспыльчивых гостей, неопределенность возраста хозяйкиной сестры; или просто дружески смеются над малолюдством похоронной процессии, устроенной недавно одним из присутствующих по поводу смерти горячо любимой жены...
   Милая улыбка и нескрываемое желание повеселить окружающих незлобивостью шутки часто спасают неопытного весельчака от неожиданных последствий. Больше того, многие даже улыбаются, тепло оглядывая рассказчика и вскользь доставая часы и уходя сейчас же после такого рассказа. Но в большинстве случаев неудачная шутка портит карьеру рассказчика несравненно сильнее, чем даже удачное оскорбление словами одного из присутствующих...
   Единственный день, когда шутникам дурного тона дается полная индульгенция на слова и поступки, - это первое апреля... И все же я помню, как четыре жестокосердых человека, не учтя этого дня, непоследовательно жестоко отомстили одному такому же скромному, ничем не выдающемуся человеку за одно его желание скрасить их серые будни веселой ординарной шуткой.
   Мы сидели у Щиткова и пили чай, когда в коридоре резко задребезжал телефон.
   - Иди ты, - сказал сам Щитков, - я устал.
   - Я тоже. Я старше тебя, - ответил Женечка, размешивая ложечкой чай, - пусть он сходит.
   - Позвонит и перестанет, - философски заметил Салицын, закуривая папироску, - какая-то жалкая машинка, может быть, в одну индикаторную лошадиную паровую силу, а из-за нее человек должен терять равновесие...
   Потерял равновесие я. Я подошел к телефону и снял трубку.
   - Алло. Что? Да, это квартира Шиткова. Не может. Занят. Что? Что? Кто застрелился? Послушайте, вы серьезно? Даниил Михайлович? Послушай, да это. кажется, ты сам, Донька? Что?
   Голос сильно напоминал виновника несчастного случая, но я был слишком взволнован неожиданно налетевшей вестью.
   - Послушай, да будет тебе... Что? Не шутите? Извините... А когда это произошло? В шесть часов?.. Почему? Может быть, записка?.. Хорошо, хорошо, конечно, мы приедем...
   Когда я, положив трубку, вернулся в столовую, передавать разговор мне не пришлось. Все отлично его слышали, и нечуткость близких к покойнику людей резнула меня по сердцу.
   - Слышали, - спокойно сказал Женечка, посмотрев на мое искаженное жалостью лицо. - Не рассказывай. Лучше сядь и расскажи, почему это у тебя происходит. От родителей, воспитание ненормальное, что ли, или так, внешние причины?
   - Что?.. внешние причины...
   - Я, короче говоря, совершенно дилетантски интересуюсь вопросом: почему ты такой идиот?
   - Но позволь... Ты же слышал, что человек...
   - Тебе нужно брать ванны. Насыпь в воду соль и сиди с градусником, - сочувственно прибавил Шитков, - это помогает от твоих недостатков...
   Я обиженно посмотрел на всех троих, собравшихся в этой столовой, и в недоумении пожал плечами.
   - Ну, знаете... ваше воспитание... тоже...
   - Идиот, - кротко остановил меня Салицын, - какое сегодня число?
   - Ну, первое апреля... Ах да, да, да... Что же это значит?..
   - Собираемся, друзья, - деловито предложил Шитков, - к покойнику. Я уж давно до него добираюсь...
   - Четыре человека идут проводить весело время, - резюмировал Салицын, надевая мою шапку, - это даже хорошо... Четыре человека и один покойник... Немного, но весело.
  
  

* * *

   - Здравствуйте. Покойный Дольский дома?
   - Хозяин-то? Дома, дома, пожалуйста...
   - Он у себя? Разлагается?
   - Не видела. Может, там, в кабинете. Одни сидят.
   - Раздевайся, братцы... Только заходить всем сразу. Готово? Ну, я стучу. Можно?
   - Войдите... Войдите же... А, вся компания? Покойника проведать? Здорово я вас... Это называется попасться... Вот четыре осла-то, вот...
   - Женечка, холодный или нет?
   - Рука холодная; эх, Шитков, сам понимаешь, сейчас десять, а это в шесть произошло.
   - Кто холодный, я? Сами вы, черти, холодные...
   - А почему это мертвец не на диване? Странно как-то... Положить бы его хорошо, все-таки благочиние требует...
   - Положить? Это можно... Нет, ты за голову, а я уж за ноги...
   - Бросьте дурака валять... Осторожнее, рукав разорвешь...
   - Положили. Лежит. Все-таки для глаза приятнее.
   - А я вот взял и встал, взял и встал...
   - Как ты относишься к насилию над мертвецом?
   - Вещь, Щитков, в законах не предусмотренная. Принципиально одобряю.
   - А достань-ка вот там полотенце... Вот тут, за шкафом.
   - Это чистое, не хватайте, черти, сегодня только вынул.
   - Салицын, захвати и другое. Первым за ноги, вторым я за шею и к дивану...
   - Да будет вам! Ну что за дурацкие шутки!.. Ой, ой, больно шее... Я же говорю, что больно!!
   - Привязали?.. Ногой шевелит? Затяни потуже. Теперь хорошо. А жаль парня... Давно ли, цветущий, веселый, жизнерадостный, он был среди нас, а теперь лежит без движения на этом диване... Так вся жизнь. Донька - олицетворение нашей кратковременной жизни...
   - Обмыть бы покойничка... Позаботься об этом, Женечка. Знакомые осудят... скажут: что же мы, если мы, если друзья не позаботились о нем.
   - Ну, оставьте это... Пошутили, и будет! Снимайте полотенце, горло режет... Чего же вы молчите?.. Снимайте же, идиоты... Я, кроме шуток, кричать буду... Это уж издевательство какое-то!
   - Салицын! Поройся в воспоминаниях - мешал ли когда-нибудь носовой платок, удачно засунутый в рот, - резким крикам и проклятиям окружающих?
   - Мешал, Шитков. Об этом писали многие знатоки этого дела. Дай твой. Мой грязный. Нужно чтить память самоубийцы.
   - Убери ты платок... Это хамство! Это черт знает что... Я кричать буду... Я... агнр... пер... фрх... кнк...

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 385 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа