Главная » Книги

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках, Страница 12

Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

старого прошлого. Это только в благородных институтах спали и ели на цыпочках. Чистокровная реакция. Вырастешь - сам схватишься за голову.
   - Хорошо, - согласился Шура, - я не буду ходить на цыпочках, если это подавление.
   И он защелкал каблуками вниз, в библиотеку.
   Там он сел в кресло-качалку и стал читать Пушкина. Через десять минут в библиотеку вошел Самогубов.
   - Пожалуйста, - сказал Шура Кокосов, поднимаясь с качалки, - садитесь.
   Самогубов удивленно посмотрел на мальчика.
   - Ты это зачем? - строго спросил он.
   - Хотел уступить место, - покраснел Шура.
   - Отрыжка феодализма, - наставительно заметил Самогубов. - Глухое средневековье. Это какой-нибудь курфюрст бранденбургский уступал место Пипину Короткому. Мы уже смели это наследие. Экономика нашего времени говорит, что советский ребенок должен сидеть там, где сидит.
   - Хорошо, - вздохнул Шура, - я не буду уступать места.
   - А что читаешь?
   - Пушкина.
   - Хороший бытовик. Только это тебе рано. Зачем советскому мальчику все эти одинокие парусы, которые белеют?
   - Это из Лермонтова.
   - Все равно - лирика. Тебе нужна пища для фантазии. Зарядка бодростью. Вот почитай Буссенара, как одному мулату ноги отрезали...
   На другой день, когда все сели завтракать, Шура Кокосов вошел в столовую и поклонился.
   - Ты это кому? - заинтересованно спросил Гридасов.
   - Всем, - робко ответил Шура.
   - Так... Введение театральных моментов в воспитание советского ребенка. Отрыжка сороковых годов. Герцог вошел в столовую замка и поклонился графам и виконтам. Запомни, мальчик, что советский ребенок должен активно подходить к столу, где эпоха подготовила для него кусок баранины. Пусть кланяются дети в мещанской Европе, у которых баранина вырвана изо рта неимущих. Ты же - дитя сегодняшнего нашего дня. Понял?
   - Понял, - сказал Шура и втиснулся к столу. - Вам, кажется, горчицу надо?
   - Не растрачивай себя на буржуазный альтруизм, - строго остановил его Гридасов, - не один человек обслуживает общество, а общество - человека. Каждый возьмет себе, что надо. Каждый имеет право на свою долю уксуса, перца и горчицы, но если один индивидуум будет протягивать другому перец, другой третьему - уксус, получится внеплановая анархия.
   - Хорошо, - послушно сказал Шура, - я больше не буду передавать горчицу.
   - Сентиментальное воспитание, - вздохнул Слойкин. - Розовая водица. Пастушеский период.
   - Трудный ребенок, - согласился Самогубов. - Болезненная оторванность от эпохи. Такого не перекуешь.
   В этот же день после обеда Слойкин сделал Шуре еще одно замечание:
   - Хитрый ты мальчишка... Себе на уме. Все молчишь и молчишь. Камень за пазухой держишь... Все говорят, а ты сидишь и слушаешь...
   - Мне мама говорила, что когда старшие...
   - Мама, мама... Все мы мамы, когда воспитать не умеем. Мнение у тебя собственное есть? Значит, высказывай. Настоящий советский ребенок должен заставить прислушиваться к своему голосу.
   Его сменил Самогубов.
   - Пришибленный ты какой-то, - грустно сказал он. - Дефективный. На улице весна. В лужах плескаться надо, камнем в воробьев запустить. Пушкин - и тот птиц камнями бил. Мама запретила, поди?
   - Мама, - согласился Шура. - Впрочем, если это надо, я буду...
  
  

* * *

   Через шесть дней приехала Кокосова. Прямо со станции она попала к обеду, вошла в столовую и побледнела.
   За столом, развалившись, сидел Шура и, громко чавкая, глотал баранину.
   - Ну, как мой Шура? - тихо и тревожно спросила она у Слойкина.
   - Непонятный ребенок, трудный ребенок, - покачал тот головой и, отвернувшись, продолжал: - Так я говорю, что если сравнить лирику Байрона с Лермонтовым...
   - А ну их, - неожиданно вмешался Шура, - один хромой, а другой на дуэлях почем зря дрался, да о парусах разорялся... Скукота!..
   И он лихо бросил под стол баранью кость.
   - Шура, - дрожащим голосом попросила Кокосова, - передай мне масло...
   - Сама возьмешь, - сухо ответил Шура. - Я тебе не грузчик, чтобы масло да сало растаскивать...
   Через десять минут плачущая Кокосова уводила Шуру в комнату. Он отщелкивал в коридоре чечетку и плевал на стены.
   - Шура, тише...
   - Чего там тише, - хладнокровно сплюнул он, - я тебе на цыпочках, как какой-нибудь курфюрст бранденбургский, топать не желаю. И пусть тебе отрыжки место уступают, а с меня довольно! Да не реви ты - не разводи феодализмов в этой паршивой дыре...
   - Шура, - схватилась за голову Кокосова, - что с тобой стало? Что с тобой сделали?
   Шура запустил палец в нос и сухо заметил:
   - Воспитали, мамаша... Ну, поворачивайся скорее! У меня там в комнате два голубя подбитые в умывальнике лежат... Ощипли их, - вечером жрать будем.
   1935
  

Счастливый случай

  
   Милиционер Ежевикин шел разговаривать с Зосиным папашей о женитьбе. Папа жил в Туле. Папа третьего дня приехал из Тулы специально, чтобы увидеть Ежевикина и воочию убедиться, в чьи неизвестные руки он передает свою младшую дочь. Все краткие сведения о папе, полученные от Зоси, были очень несистематизированы и расплывчаты. Выяснено было только, что у папы большая черная борода, лишай за ухом, низменная страсть к пирогам с капустой и очень тяжелый характер, когда ему не дадут выспаться после обеда. Ежевикин был нетребовательным человеком, но всего этого было слишком мало для того, чтобы почувствовать внезапное влечение к будущему тестю. Особенно его пугал предстоящий сейчас разговор.
   - Ты только понравься ему сразу, - ободряюще инструктировала вчера Ежевикина Зося. - Ну что тебе стоит?
   - Я сразу нравиться не умею, - уныло вздыхал Ежевикин. - У меня это не выходит.
   - Вот и врешь! - настаивала Зося. - А почему мне сразу понравился? Значит, не хочешь.
   - Хорошо, - так же уныло согласился Ежевикин. - Завтра приду и понравлюсь. Только о чем я говорить-то с ним буду? С папой.
   - А очень просто. Я, мол, люблю вашу младшую дочь, Зосю. А он тебе скажет: "Ну что же?" И она, мол, меня любит. А он тебе скажет: "Ну что же?" И мы, мол, хотим записаться. А он тебе скажет: "Ну что же?" Вот и все. Неужели трудно.
   - Легко... - с горечью в душе согласился Ежевикин и почему-то добавил: - Третьего дня грузовик один, полуторатонка, на подводу налетел - тоже хлопот было... Кругом неприятности...
   И сейчас, когда Ежевикин приблизился к Зосиному дому, ему казалось, что тут только и начинается настоящее испытание его закалки и выдержки. Еще ни разу не дрогнула у него рука, бестрепетно подносящая ко рту свисток, когда на перекрестке двух улиц такси напирали на грузовики, подводы застревали между двумя трамваями, лихо мчался на все это скопление машин и колес пожарный обоз, а юркие и нахальные пешеходы просачивались, как разлитые чернила, во все свободные дыры. Еще никто не переспорил его в мимолетной дискуссии на углу, почему нельзя висеть на трамвае и, будучи снятым, не платить штраф. И книжка ударника уютно и уже давно покоилась в боковом кармане Ежевикина, но сейчас он чувствовал только свинцовую тяжесть в ногах и безотчетный страх в душе.
   "Хоть бы пирога ему дали нажраться, что ли, - неласково думал он о своем будущем собеседнике. - Хоть бы надрыхаться после обеда дали ему, что ли... Папа! Давить таких пап надо..."
   Дверь открыла сама Зося.
   - Ждет, - тревожно шепнула она, одновременно подставляя щеку для поцелуя и освобождая Ежевикина от коробки с мармеладом. - Иди.
   Она втолкнула Ежевикина в комнату. В углу в сумерках сидел маленький лысый человек с большой черной бородой, в ватном жилете и икал.
   - Познакомьтесь, папаша, - радостно защебетала Зося, - Васечка! Познакомьтесь, Васечка, - папаша!
   Папаша подал руку, икнул и, посмотрев на Ежевикина снизу, несколько хмуро спросил:
   - Милиционером будете?
   - Милиционером, - робко ответил Ежевикин.
   - Садитесь. Зажги-ка свет, Зося. Дай-ка твоего рассмотреть.
   Зося повернула выключатель. Когда в комнате стало светло, папаша повернул заспанное лицо к Ежевикину, маленькие глазки его засверкали обидой, и он неожиданно тонким фальцетом спросил в упор:
   - Ты?
   - Я, папаша... - взволнованно прошептал Ежевикин. - Ничего не поделаешь Служба.
   - Отдай три рубля! - тихо и угрожающе сказал папа. - Отдай на этом месте!
   - Какие три рубля, папаша? - взволнованно вмешалась Зося. - При чем три рубля в семейных отношениях, папаша?
   - Он знает, - сурово заметил папаша.
   - Я знаю, что знаю, папаша, - твердо сказал Ежевикин, поднимаясь со стула. - Я три рубля не себе беру. А ежели когда свистят, слезать надо. В трамвае прятаться нечего. Я вашу младшую дочь люблю, а дочкой поперек порядка меня корить нечего. И три рубля обратно требовать.
   - Снял? - робко спросила Зося.
   - Снял, - вздохнул Ежевикин. - Они через улицу бегали, на трамвай висеть бросились, а когда свисток - внутрь впихнулись и за пассажирами нахально укрывались.
   - Спасибочко на добром слове! - ехидно зашипел папаша. - Родной отец к младшей дочери приехал, с вокзала, как мокрая собака, по трамваям мечется, а женишок в свисток свистит и три рубля от будущего родственника заимел. Спасибо на добром слове!
   - Когда же это было-то? - всхлипнула Зося.
   - Вчера было! - с негодованием откликнулся папаша. - С добрым утром на три рубля поздравили. Познакомились с Васечкой. Спасибо тебе, доченька младшая!
   - Зося здесь ни при чем, папаша, - обиженно сказал Ежевикин, поднимаясь со стула. - Я, может, и через любовь мою и саму Зосю, ежели бы она висьмя висела либо через рельсы бегала...
   - Ну уж ты не очень разоряйся! - перестала всхлипывать Зося. - Разговорился!
   - Такой все может, - убежденно сказал папаша. - Дали им волю! Он тебе и мать родную за ногу стянет...
   - А ежели кто ногу потеряет? - вздохнул Ежевикин. - Я же для порядку поставлен. Вот, скажем, идет гражданин. Вот он ногой ступает на рельсу...
   - Вы насчет ног не заговаривайте зубы, молодой человек, - сухо сказал папаша. - Ноги наши. Что хотим, то и делаем с ними. А уж ежели насчет ног пошло, - тонко заметил он, - не всякая нога ко мне на порог должна зашагивать. Не всякую ногу желаю иметь у себя в семействе! И вообще до свидания. Можете на барсуке жениться, а не видать вам Зоси, как своих ушей!..
   Ежевикин тяжелыми шагами вышел из комнаты. Он один одевался в прихожей. Из комнаты доносились сердитое гудение папаши и плач Зоси. Медленно спускался по лестнице. А когда дошел до последнего пролета, услышал, что где-то наверху открылась дверь, и к ногам, на грязные ступеньки лестницы, упало что-то тяжелое. Ежевикин нагнулся и посмотрел. Это была коробка с мармеладом. Ежевикин почувствовал острый холодок в душе.
   ...Много красных беретов. И под каждым из них старался Ежевикин последние пять дней увидеть Зосино личико и белокурую прядку, падающую на лоб. Но Зоси не было среди тех тысяч красных беретов, которые проходили мимо Ежевикина во время дежурства на стыке двух длинных шумных улиц.
   Хмуро и мрачно регулировал уличное движение Ежевикин. Еще ревностнее следил он за тем, чтобы кто-нибудь не проскакивал штопором перед открытым светофором. Еще суровее снимал с подножек серокепочных людей с раздутыми портфелями и вручал им штрафные квитанции. Но в жизни прорезалась какая-то трещина, и стоило мелькнуть красному берету в толпе, трещина саднила, как порез, на который капнули одеколоном.
   И когда ранним осенним вечером Ежевикин возвратился домой, чтобы тоскливо помечтать о Зосе, на столе у него лежала городская открытка с незабываемыми строками:
   "Васечка! Приходи сегодня в девять. Целую. Зося".
   Ежевикин умиленно погладил открытку, сразу взял себя в руки и сурово прошептал:
   - Не пойду.
   Повторил еще раз эту торжественную клятву и сразу стал одеваться.
   Через полчаса Зося уже отворяла дверь на четыре торопливых звонка.
   - Звали, Зосечка? - радостно шепотом спросил Ежевикин.
   - Звала, Васечка, - сконфуженно пробормотала Зося. - Пойдем.
   - А папаша там? - тревожно спросил Ежевикин. - Не пойду я к нему, Зося.
   - Сам тебя просил... Ну, Васечка, ну, дорогой...
   Из комнаты пахнуло йодоформом, скипидаром и еще чем-то больничным. На приземистой пестрой кушетке с голубыми цветочками лежал папаша с забинтованной головой. Из-под белой марли уныло вылезал черным клином кусок бороды, узенький левый глаз и кусок носа.
   - Где это вас, папаша? - осторожно спросил Ежевикин.
   - Где надо, там и отработали, - вздохнул папаша и добавил: - Иди, Зося, чайку схлопочи. Видишь, гость пришел.
   Когда Зося вышла, наступила длительная и неловкая пауза.
   - Вы уж того... не сердитесь, папаша, - пробормотал Ежевикин, - насчет прошлого раза... Может, действительно кого впопыхах штрафанешь...
   - То есть как это впопыхах? - поднял папаша забинтованную голову. - Как же их не штрафовать, ежели он, как драная кошка, на всем ходу в вагон сигает?..
   - Которые торопятся уж очень, - осторожно вставил Ежевикин.
   - А куда торопятся? - сердито заметил папаша. - Ногу-голову повредить торопятся? Так я вас понял, молодой человек?
   - Вы, папаша, не сердитесь. Я насчет того, ежели который, может, иногородний, порядка еще не знает...
   - А ты его на три рубля, сукиного кота, - убежденно заметил папаша, - пусть через трешницу знает. Колесу все равно, на кого наехать - на иногороднего либо на местного...
   - Который, может, и задумавшись через улицу ползет...
   - А ты на рельсах не думай. И вообще нечего их сторону держать, молодой человек, - сухо сказал папаша. - Ежели их распустить, так по улице пройти нельзя будет.
   - Невозможно, - согласился Ежевикин.
   - Я про то и говорю, - сказал папаша и застонал: - Ой, ломит проклятую!.. Давно служите?
   - Четвертый год, папаша.
   - Так... Штрафов-то, поди, много взяли?
   - Много, папаша, - испуганно согласился Ежевикин.
   - Мало! - неожиданно стукнул папаша кулаком по кушетке. - Я б с их, чертей кривоногих, не так бы еще брал! Ну, идите, идите, молодой человек, там вас Зося ждет. Ой, голову ломит!..
   Ежевикин тихо вышел в коридор.
   - Ну? - с сияющим лицом спросила его Зося.
   - Ничего не понимаю, - тихо сказал Ежевикин. - В голову ему, что ли, ударило, папаше-то?
   - Ударило, ударило, Васечка! - радостно зашептала Зося. - Повезло нам с тобой, Васечка! По улице перебегал папаша... Милиционер свистит, а папаша вперед лезет... И тут прямо счастливый случай - грузовик. Краем папашу по голове хватил... Как пришел домой, перевязался, лег и сейчас же орать начал... "Зови, говорит, твоего..." - "Кого, папаша?" - "А который был тогда... Милиционера твоего, Васечку... За что, говорит, человека обхамил? За то, что руки-головы наши сберегает? Такой, говорит, как твой, уж не дал бы грузовику удрать. А я, говорит, даже номер грузовика запомнил: шестьсот двадцать три".
   - Запишем, - деловито сказал Ежевикин, вынимая книжку, - потом ответит.
   - Запиши, - ласково шепнула Зося, - наш с тобой счастливый номер! Шестьсот двадцать три... Век его не забуду!..
   Ежевикин надел шинель и сконфуженно заметил:
   - Тут в меня в прошлый раз мармеладом сверху запустили.
   - Не может быть! - покраснев, отвернулась Зося.
   - Ну, значит, показалось. Так я новый принес. Кушайте на здоровье. И папашу угостите. Больным сладкое полезно.
   И веселый шепот в прихожей закрепил треснувшее по швам счастье.
   1935
  

Домик с колоннами

  
   Они сразу полюбили друг друга у театральной вешалки. Анна Карловна, придерживая зубами коричневое пальто, загоняла левой ногой в дальний угол калоши. Гудоемов беспомощно ловил кашне, заканчивающее свое шелковое существование под ногами хлынувших с лестницы зрителей. Одна незаметная деталь сразу способствовала их сближению. Он выбил у нее калошу, а она наступила ему на кашне.
   И именно в этот момент Анна Карловна заметила, что у Гудоемова замечательная чеховская бородка. Люди с такой бородкой любят чай с вишневым вареньем в теплой комнате и читают вслух Диккенса.
   Гудоемов посмотрел на Анну Карловну и сразу понял, что она переводчица с голландского и может спорить о Шиллере, взбалтывая яичницу-глазунью.
   Две души поняли друг друга и вышли вместе из театра. И хотя одной душе нужно было ехать шестым номером на Мясницкую, а другой - в обратную сторону, на Триумфальную, оба пошли пешком в одном направлении.
   Дорогой говорили мало.
   - Моя жизнь сложилась неудачно, - грустно уронил Гудоемов, - у моего соседа слева флюс, и он ходит босиком до четырех утра. А сосед справа играет ложечкой на пивных бутылках незатейливые мелодии, когда я сплю.
   - Жизнь - это сон, - утешила его Анна Карловна, незаметно пожав ему руку. - Мне самой из дома послали ящик груш, а я получила вяленую воблу. Нужно быть стойким.
   Потом они стали встречаться каждый день. Гудоемов заканчивал свои лекции об отражении татарского нашествия в музыке джаза и заходил за Анной Карловной в издательство, где она переводила с датского мемуары древних пиратов и песни фламандских кормилиц для массовых изданий.
   Они сидели на бульварах, сравнивали облака с барашками и другими животными, находили друг в друге новые достоинства и ели вафли. После одной из нечетных встреч он случайно назвал ее Анютой и понял, что брак теперь неизбежен.
   - Мы должны переменить наши комнаты, - твердо сказал Гудоемов. - Я хочу уюта. Я не могу жить с любимым существом между флюсом и пивными бутылками.
   - У меня двадцать три метра и собственный счетчик, - ласково кивнула Анна Карловна. - Прибавьте к этому ваш центр и телефон, и мы наверняка получим три комнаты.
   - Я хочу жить в маленьком переулке, - мечтательно заметил Гудоемов, - в тихом, овеянном грустью старом московском тупичке.
   - В домике с колоннами, - шепнула Анна Карловна, - и чтобы на дворе была густая рябина.
   - Именно. С колоннами и с рябиной, - горячо подхватил Гудоемов. - Довольно жить в этих четырехэтажных громадах. В этом вихре бетона и камня, где человек теряет свое "я" в лифтах и коммунальных услугах. Давить надо такие небоскребы! Уведите меня, Анюта, в домик с колоннами! Я требую как муж и человек...
   - Усталые после работы, - лирически гудела Анна Карловна, - вечерами мы будем возвращаться по нашему тупичку, занесенному пушистым снегом, в наш домик с колоннами... Тишина...
   - Никаких автобусов и других ужасов большого города. Всего четыре квартиры в домике. С одного боку живет тихий, спокойный персональный пенсионер. Он собирает почтовые марки и ложится спать в восемь вечера...
   - С другого бока - чья-нибудь вдова. И на дворе куры. И скамеечка под рябиной. А в квартире голландские печи. Потрескивают дрова. Ты сидишь в пижаме и читаешь издания "Академии"... Неизданные блокноты архимандрита Феогния... Или путевой дневник Батыя. Я сижу рядом и...
   - Довольно! - пламенно воскликнул Гудоемов. - Хочу в тихий московский тупичок. В домик. В колонны. Довольно!
   Проводив ее до дому, Гудоемов осмелел и даже поцеловал в перчатку.
   - Анюта... Анна... - восторженно шептал он. - Анна Карловна... Карл... Карлами звали всех победителей. Ты мой победитель, Анюта. Завтра пойдем менять комнаты!
   В Левохалупьевском тупичке на Арбате не было недостатка ни в домиках с колоннами, ни в рябинах перед ними. Соответственно своему художественному уютному расположению каждый из них был в равной мере снабжен и курами во дворе, и тихими персональными пенсионерами, и пушистым снегом. И что самое главное - не было недостатка в солидных людях, желающих поменять свои комнаты на гудоемовскую и Анны Карловны.
   Через полторы декады молодая чета перевезла на грузовике этажерки, полотенца, копии картин Левитана, терракотовые вазы с завядшими хризантемами и самих себя в домик с колоннами.
   - Какой очаровательный домик, - умиленно шептала Анна Карловна, расставляя утюги и стихи Игоря Северянина по углам, - в нем веет историей Москвы.
   - Специально исторический дом, - подтвердила прежняя владелица квартиры, помогавшая ей. - Князь здесь один жил. Князь Серебряный, кажется. Сюда Наполеон заходил. Во время пожара. А потом его мануфактурист Хрякин для своей певицы из Ревеля построил. Летом здесь сплошная история. Закаты. Рябина колосится. Куры клюют... На второй колонне кирпича не хватает. Наверное, Наполеон вывернул. Мало ли что человек во время пожара может сделать...
   В тот же вечер в голландской печке действительно весело, жарко и уютно потрескивали дрова, щедро оставленные в количестве девяти поленьев прежней квартиранткой, и приятно булькала в чайнике вода, тоже гостеприимно оставленная ею же в кухонном баке.
   - Какая прелесть, - умиленно стонала Анна Карловна, - наконец мы с тобой вдалеке от городского шума, в тихом тупичке... Дай я тебя поцелую...
   - Пусть в этом домике, - растроганно откликался Гудоемов, - начнется наша новая, безмятежная жизнь. Дай я тебя поцелую!
   Вечер прошел незаметно в незамысловатых занятиях. Или Анна Карловна подходила к дивану и целовала Гудоемова в висок, или Гудоемов шлепал в вышитых туфлях к креслу и целовал Анну Карловну в ухо. Это было типичное освоение классического наследства, оставленного нашему времени первыми молодоженами на земном глобусе.
   Потом пили чай с повидлом, читали вслух разрозненного Диккенса и мелкие примечания к скандинавским поэтам.
   А когда утром Гудоемов проснулся, он почувствовал, что у него идет пар не только изо рта, но и из левого уха.
   - Холодно, дорогая, - заискивающе прошептал он. - Поверни ручку парового отопления. Слева под подоконником.
   - Здесь нет парового отопления, милый, - ласково сказала Анна Карловна, - ни отопления, ни ручки. Подоконник есть, но он не греет. Это у тебя на Триумфальной было. Надо купить дрова. У нас есть только один сук и две щепы.
   - Надо купить дрова, - поежился под одеялом Гудоемов. - Интересно, где их покупают? Насколько мне не изменяет память, в керосиновых лавках их нет. Наша товаропроводящая сеть действует из рук вон плохо. Может быть, ты поставишь чайник, дорогая?
   - А где я возьму воду? - печально сказала Анна Карловна.
   - Из водопровода, мое солнышко. Отверни кран и подставь чайник. Вода нальется без особых усилий.
   - Хорошо, - согласилась Анна Карловна. - Накинь шубу и накачай воду из колодца. Здесь нет водопровода.
   - Чудак этот Наполеон, - кисло уронил Гудоемов, вылезая из-под одеяла, - заходить во время пожара они все мастера, а вот чтобы водопровод поставить...
   - Это не Наполеон, цветочек, а мануфактурист Хрякин. Это он без водопровода.
   - Типичная сволочь. Догнивающий класс. Отрыжка средневекового капитализма. Где здесь колодец?
   - За помойной ямой налево. Береги свое здоровье, родной, не упади в ледник и смотри, чтобы тебя не укусила собака за ляжку.
   На следующий день количество поцелуев в домике с колоннами сократилось почти вдвое.
   На другое утро Гудоемов разыскал в подвале мрачного человека с бородой, росшей у него вместо усов. Оказалось, что этот человек с двойной фамилией Стык-Дрицын был родственником покойного домовладельца и являлся в домике с колоннами дворником, домоуправлением и сани гарной тройкой. Кроме этого, он настраивал рояли, делал из ваты кошек для ручной продажи и брал заказы на тапочки.
   - Послушайте, - сухо сказал ему Гудоемов, - мне кажется, что из-под крыши что-то капает.
   - А как не капать, - уныло и недружелюбно ответил Стык-Дрицын, - когда она проваливается.
   - Кто проваливается?
   - Крыша. Я ее по выходным дням столбами подправляю. А жильцы - сволочи: столбы на дрова перепиливают. Столбов на них не напасешься.
   - Чинить же надо, - скорбно вздохнул Гудоемов, - нельзя же так.
   Через четыре дня о поцелуях в домике с колоннами ничего не было слышно. Это был обряд, давно уже потонувший в глухой старине. Дрова обещали привезти через две декады, и Анна Карловна растапливала печь разрозненным Диккенсом.
   - Не сиди олухом, - едко шипела она на Гудоемоза. - Не пяль на меня глаза. Делай хоть что-нибудь. Сунь в печку хоть что-нибудь. Зачем у нас портреты в рамах?! Сунь в печку раму!
   - Отстань, ведьма, - откликнулся Гудоемов, гневно шлепая туфлей, - это не девятнадцатый год - топить печку рамами! Я хочу жить в девятьсот тридцать пятом.
   - Поезжай обратно на Триумфальную! Это ты первый сказал - домик с колоннами. Тупичка захотелось, дубина!
   - Молчи, урна! Это ты гудела насчет домика с колоннами. Отдай мне паровое отопление и отдельный телефон!
   - Интеллигент! Верни мне мою ванную и номер шесть без пересадки! Подавись своими колоннами. Рябина на дворе! Куры! Живи с дворовой курицей и оставь меня в покое!
   - Замолчи! Я не могу слышать вас, Анна Карловна!.. Карл! Имя какое выбрал! Может быть, еще какой-нибудь Карл Пятый или Седьмой. На чистке все обнаружится!
   Прошло еще полторы декады, и в "Вечерней Москве" появилось маленькое заманчивое объявление:
   СРОЧН. МЕН. уютн. кварт. со вс. уд. в тихом тупичке в дом. с колон. на одну прох. комн. в центре. Согласн. за год вперед, на ремонт и застр. Левохалупьевский пер. д. 7, во дворе за колодцем, кричать два раза.
   Ночью уже ворвался первый кандидат на обмен. Он нетерпеливо мял серую барашковую шапку и восхищенно ахал:
   - Домик с колоннами! Рябина во дворе! Тихий тупичок!..
   - Замечательно, замечательно, дорогой товарищ, - радостно лебезил Гудоемов. - А какие закаты! Пушистый снег... Вы будете вслух читать Диккенса... чайник... вишневое варенье... Наполеон заходил... Дайте ваш адресок. Вещички мы ваши сами перенесем, честное слово, вы не беспокойтесь. Я люблю со шкафами ходить. И она любит. Вы не смотрите, что она такая грустная. Дайте ей сундук в трамвае провезти - сразу повеселеет. Значит, завтра в шесть утра. Обязательно придем, обязательно!..
   Через пять дней Гудоемов и Анна Карловна сидели около парового отопления в узкой проходной комнате, грели ноги и радостно прислушивались, как сосед прибивал большим молотком вешалку к стене.
   - Жизнь! Размах! - восторженно шептал Гудоемов. - Стучит! Прибивает! Вихрь большого города! Это тебе не домик с колоннами! Дай я тебя поцелую!
   - Топят каждый день, - возбужденно шевелила ногами Анна Карловна, - внизу трамваи, завтра пойдем в театр... Дай я тебя поцелую... Я всю жизнь мечтала об уютной проходной комнате в центре!
   - Еще бы, - ласково подмигнул Гудоемов. - Это тебе не рябина во дворе.
   - И даже не куры, - ласково закончила Анна Карловна и поцеловала мужа в висок.
   Сосед упоенно играл на гармошке. Стекла дребезжали.
   1935
  
  

Из журнальных и газетных публикаций

  

Девяносто листов

  
   Мы за память о великих. И за освоение литературного наследства. И вообще - за всё. Но все-таки...
  
   В жизни Пушкина, Бальзака и Льва Толстого совершенно незаметными прошли три эпизода, правда не повлиявших на их творчество, но почему-то оставшихся незамеченными.
  
  

Пушкин и извозчик Пурчук

   "Однажды Пушкин проходил по Невскому проспекту в два часа ночи. На углу стоял одноконный извозчик.
   - Свободен? - спросил А. С. Пушкин.
   - Занят, - ответил извозчик С. Пурчук и заснул".
  
  

Оноре Бальзак и хромовые ботинки

   "Будучи на юге Франции, великий романист Бальзак заказал себе хромовые ботинки у сапожника Анри Тюрена.
   - Как ваша фамилия? - спросил сапожник.
   - Бальзак, - ответил великий писатель и, уходя, обронил счет от прачки".
  
  

Лев Толстой в бане

   "Уже в преклонном возрасте и будучи вегетарианцем, Лев Николаевич Толстой зашел в баню.
   Один из его поклонников, духобор Иннокентий Гнедых, вошел в парильню с шайкой в руках и сказал:
   - Я написал поэму о неубийстве комаров и телят.
   Толстой вздохнул и отвернулся к стене. Иннокентий Гнедых бросился домой и радостно изложил свою встречу с мировым писателем".
   В тихий летний вечер, кушая пирожные "наполеон" и запивая их лимонадом, маститые исследователи из журнала "Поленья" вели тихий разговор:
   - Кстати о Пушкине. Есть прекрасный материальчик. Воспоминания о семействе извозчика Пурчука в дни кратковременного его пребывания в Либаве. Почти сенсация. С поясным портретом внучатого племянника извозчика. Надеюсь, в сборнике хватит места и для поэмы "Без кошмара не убьешь и комара" духобора-самоучки Иннокентия Гнедых.
   - Это который не успел прочесть стихи Льву Николаевичу Толстому в рязанской бане? Можно и духобора. А у вас что?
   - Сравнительная таблица хромовых ботинок Бальзака с штиблетами современников.
   Давайте теперь перелистаем сами очередной выпуск "Поленьев", вышедший в размере 90 печатных листов.
  
  

Внук С. Пурчука о своем деде

   "В Костроме до сих пор еще живет духовный пастор отец Вавила Дудуев, который был знаком с внуком извозчика С. Пурчука, известного своей ночной беседой с поэтом А. С. Пушкиным.
   По словам племянника внука, дедушка его, будучи уже портным в Могилеве, об этой беседе рассказывал так:
   "Сумеркалось. Поев щец, я отвез моего барина в Собрание и тут же получил по морде от одного гвардейского офицера в капитанских чинах, с аксельбантами.
   Сижу я после этого на козлах, и вдруг подходит ко мне один мужчина в бобрах и говорит, как сейчас слышу:
   - Извозчик, свободен?
   Кажись, это и был Пушкин. А может, и кто другой из поэтов либо из военных. Потом я переехал в Ростов, а оттуда в Могилев, где и шил в рассрочку".
   Дальше идут 382 страницы убористого текста с описанием С. Пурчука-деда в качестве портного, отца и соседа. Со снимками его мастерской, огорода и первых сшитых в рассрочку штатских брюк.
   Следующий раздел "Поленьев" в 496 страниц занят трактовкой эпизода "Лев Толстой - Иннокентий Гнедых".
   Прежде всего приводится второй черновой вариант поэмы духобора-самоучки "Без кошмара не убьешь и комара". Начинается поэма так:
  
   И комар есть божий дар,
   Пусть живет себе комар.
   Человека он вкушает,
   Песней воздух оглашает.
   Так зачем же комара
   Убивать мы будем зря?
  
   На 379 строфе выясняется, что убивать для пищи можно только сливочное масло и морковь.
   Затем идут пространные мемуарные воспоминания о встречах автора с Львом Толстым в бане. Для того чтобы будущему читателю не было зазорно представлять великого классика голым, автор заблаговременно описывает встречу так:
   "Облик великого старца был скрыт паром. Облик смотрел в одну сторону, а я - в другую.
   - Учитель, - сказал я, взмывая в воздухе шайкой, - я хочу тебе прочесть поэму.
   Облик вздохнул и повернулся в облаках пара".
   Оноре Бальзаку после этого в "Поленьях" остается скромное место в 409 страниц. Сам сапожник Анри Тюрен, которому великий Оноре заказал ботинки, почти не фигурирует в автографах и мемуарах. Но прачка, счет которой классик потерял в лавочке сапожника, растекается в "Поленьях" с неведомой миру стремительностью. Налицо одиннадцать фотоснимков усадьбы ее второго мужа, план маленького уютного ресторана, открытого им впоследствии в Дувре, и даже картина Шишкина с соснами, как напоминающая леса Северной Франции, где жил последний сапожник Бальзака.
   - Нет ли свеженького однотомника Пушкина? - робко спрашивает конфузливый студент, затерявшийся в извилинах книжного магазина. - Нет. Может, Толстого есть что-нибудь из романов? Тоже нет? Может, Бальзака?
   - Скоро будет, с брошюрками-то нынче туговато. Пока могу предложить что-нибудь посолиднее. Последний сборник "Поленьев". Девяносто листов, С. Пурчук о Пушкине и Гнедых о Толстом.
   - Хорошо, давайте и Пурчука и Гнедых. Давно я уже что-то не читывал классиков.
   1934
  

Лавочка смеха

  
  
   У многих жуликоватых людей есть старый испытанный способ. Толстого, лысого человека, с большой рыжей бородой, уличили в том, что он на прошлой неделе продал рассеянному знакомому один испорченный механизм в качестве точилки для бритв; третьего дня отнял у школьницы бутерброд с сыром, пока она собирала упавшие в грязи книги. Все знают, что все это так и было, а он смотрит на всех синими сияющими глазами и с трогательной теплотой рассказывает:
   - С особенной грустью я вспоминаю свое далекое детство. Вот я сижу на руках у своей доброй матушки и, протягивая ручонки к вечернему небу, лепечу: "Мама, мама, достань мне эту звездочку..."
   Всем в данную минуту очень трудно представить этого рыжебородого жулика в виде малютки на коленях у его доброй матушки. Но всем как-то становится неловко.
   - А черт его знает, может, действительно, когда-нибудь и на коленях сидел, и жуликом не был, и вообще зачем этот разговор только завели?..
   Так, когда заходит разговор о сегодняшней западной сатире и юморе, сейчас же начинаются теплые историко-литературные воспоминания:
   - А помните - Сервантес? А помните - Диккенс? А помните - Рабле, Мольер, Гейне?..
   Помним. Были. У европейской сатиры и юмора были прекрасные предки, но потомки их поставили на голову дарвинскую теорию, и, вопреки ей, от великих людей произошли маленькие обезьяны. О них и поговорим. (Чтобы не было личных ссор, неприятностей и затянувшейся за полночь дискуссии, предупреждаю, что все образцы, приводимые ниже, я выдумал, но если все-таки кто-нибудь из-за дурного характера захочет вступить в полемику - отсылаю его к английскому "Пвич", французскому "Ле рир", немецкому "Симплициссимусу" и т. д. - пусть убедится сам.)
  
  

* * *

   Английский буржуа юмористические журналы читает обычно по воскресеньям, между Библией и поджаренной свиной грудинкой. Ясно отсюда, что и поставляемый для него юмор должен содержать некоторую долю библейской непорочности и по практической полезности своей не уступать свиной грудинке в сухарях.
   Действующие лица в рассказе должны быть солидны, обладать капиталом и скромной недвижимостью и преисполнены добрых намерений, и все приключения с ними должны доказать, что только здоровый стол, монархические принципы и аккуратно разглаженные брюки доводят человека вообще, а подданного его величества в частности, до пределов недосягаемого совершенства. Вот типичный образец сегодняшнего английского юмористического рассказа.
  
  

Счастливый день сэра Норфолька

   Нотариус Роберт Норфольк шел по улице Бим-стрит и думал о том, что сиднейские акции нынче упали на семь процентов.
   - Однако, какой сегодня крупный дождь, - задумчиво сказал он, снимая с цилиндра банку с вишневым вареньем.
   - Сэр, - раздался сверху нежный женский голос, - я не для того варила варенье, чтобы оно падало на голову незнакомым джентльменам.
   - Я благодарю бога, - вежливо ответил Роберт Норфольк, - что вы сегодня не варили лошади. Я бы тогда пострадал сильнее.
   Прелестный смех незнакомки был сразу заглушен запахом бензина, который охватил Норфолька.
   - Нынче делают чертовски крепкие шины, - с деланным спокойствием сказал он, поднимаясь с земли и глядя вслед опрокинувшему его такси.
   - Сэр, - почтительно сказал мальчик, оглядывая его с ног до головы, - вы забыли прицепить себе сбоку надпись: "Осторожно, накрашено".
   - Увы, дитя, - уже грустно заметил Норфольк, взглянув наверх, - этот проклятый маляр еще держит два ведра краски. Подождем, пока он выльет на меня оба. Прогулка была слегка испорчена. Роберт Норфольк, не теряя времени, вбежал по лестнице на шестой этаж, где еще раздавался смех, попал головой в ведро с угольной пылью, и едва только отворил дверь к незнакомке, как она сразу оказалась зажиточной вдовой из благородной семьи старого патриота и дачевладельца.
   - Дайте мне щетку, чистый воротничок и согласие на законный брак, - сказал Норфольк.
   - Я согласна, - ответила вдова, подавая ему мыльную пену, - только кабинет в нашей квартире должен быть темный, а спальня в голубую полоску.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 502 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа