Главная » Книги

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Записки театральной крысы

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Записки театральной крысы


1 2

   А. Т. Аверченко

Записки театральной крысы

  
   Содержание:
   Самое большое предприятие
   Актеры
   Данные для успеха
   В летних садах
   Народный дом
   Чемпионат борьбы (Очерк)
   "1812 год". Пьеса Аркадия Аверченко
   Музыка в Петергофе. Концерты придворного оркестра под управлением Г.И. Варлиха
  
  
  

САМОЕ БОЛЬШОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

   Недавно я решил открыть в столице собственный театр: нанял помещение, пригласил хороших актеров и умных режиссеров.
   - Я думаю, можно и начинать, - сказал я старшему режиссеру. - Для открытия мне бы хотелось поставить "Отелло" Шекспира.
   Режиссер согласился со мною.
   - Прекрасно! На ближайшем заседании мы это и обговорим.
   - Разве нужно заседание?
   - А как же! Это очень сложная и трудная вещь - постановка пьесы.
   - Да, да - это верно. Пока раздашь роли, начнешь репетиции, напишешь декорации...
   Режиссер в ужасе взглянул на меня и отшатнулся...
   - Создатель! Да имеете ли вы какое-нибудь представление о театре? Не полагаете ли вы, что, для того чтобы построить дом, достаточно навалить груду кирпичей?
   - Простите... я...
   - Ничего, ничего. На заседании вы увидите, как это делается.

* * *

   Было заседание.
   Когда все собрались, главный режиссер встал, откашлялся и сказал:
   - Милостивые государи! Прежде всего, мы должны бросить беглый, ретроспективынй взгляд на Бэкона. Шекспиро-бэконовский вопрос прошел два фазиса. До 1889 года бэкониада ограничивалась одними теоретическими домыслами в своем походе против Шекспира. Но шекспирологи не обращали внимания на новый фазис бэкономии. В этом смысле высказалось, напр., немецкое Шекспировское общество в 20-м "Jahrbuch". Но уже в 24-м "Jahrbuch"e известный профессор Лео выступил с очень резкой статьей против американца Донелля, изобретателя бэконовского шифра. Странно, однако, что среди всех обличительных статей против Донелля в "Jahrbuch"e нет ни одной, в которой было бы обращено внимание на язык будто бы раскрытого шифра...
   - Действительно, странно! - подхватил я. - Изумительно прямо. Ну, кому же мы поручим роль Отелло?
   Все странно взглянули на меня, а режиссер сказал:
   - Теперь бросим беглый взгляд на мнение по этому поводу графа Фитцум фон Экштедт...
   Режиссер говорил долго. Он бросал беглые взгляды налево, направо, назад и вперед.
   - Впрочем, - закончил он, - я не буду теперь об этом распространяться. Мною приглашены профессора Марачек и Палачек, которые осветят вам этот вопрос в специальной лекции. Я же подойду прямо к постановке "Отелло". Завтра я уезжаю в Стратфорд.
   - Как уезжаете?! - испугался я. - Ведь вы же только что сказали, что... подойдете прямо к постановке пьесы.
   - Ну, да! Вы, ей-Богу, точно ребенок... Я для этого и еду в Стратфорд. Вы ведь знаете, что Шекспир был крещен в церкви Holy Trinity?
   - Неужели? Вот не думал!
   - Да, конечно! Я сделаю несколько снимков на месте, затем обследую точно улицу Генли (Henley Street); дело в том, что место рождения Шекспира колеблется на этой улице - между двумя смежными домами, и я постараюсь выяснить...
   - А вдруг вам не удастся выяснить? - опасливо сказал кто-то.
   - Это было бы большим ударом, но ничего. Постараюсь сделать, что можно, сфотографирую фасады, расспрошу жителей. Поброжу по берегу Авона... Надо многое продумать.
   - Кто же будет играть Отелло? - переспросил я. Премьер Кораллов встал и заметил, разглядывая свои руки:
   - Я думаю - я.
   Режиссер закрыл глаза ладонью и сказал сосредоточенно:
   - Позвольте, позвольте! Сейчас, сейчас. Дайте вдуматься, дайте осознать это... - И, отняв ладонь от глаз, воскликнул:
   - Да! Вы!
   - В таком случае, - согласился Кораллов, - если я - сегодня же мне придется выехать.
   - Куда? - встревожился я.
   - В Абиссинию!
   - Значит, вы отказываетесь от роли?
   - С чего вы это взяли? Дело в следующем: вам, вероятно, известно, что население Северной Африки отличается многообразной помесью рас. Мы наблюдаем различные комбинации рас семитической (арабы), древнеегипетской (копты), белой (туареги, в которых видят потомков древних гиксов), эфиопской (абиссинцы) и чисто негритянской. Я объеду Каир, Александрию, Луксор...
   - Позвольте, - сказал я, - а Дездемона? Кто играет Дездемону?
   - Я, - ответила премьерша. - Это ничего, что я не знаю итальянского языка?
   - А зачем вам? Пьеса уже переведена с английского.
   - Много вы понимаете. Как же я буду играть, не побывав во дворце дожей, не проникнувшись запахом Canale Grande и величавой красотой божественного палаццо на Пьяцетте.
   - Ничего! - сказал ей декоратор. - Мы поедем вместе. Съездим сначала в Кипр, потом в Венецию, потом...
   - И прекрасно, - вскричал бутафор. - Втроем веселее. Выедем через недельку...
   - А вам зачем? - обернулся я к нему.
   - Это очень даже странно - ваш вопрос; вы, кажется, забыли эпизод с платком Дездемоны...
   - Ну?!
   - В Венеции есть специальные мастерские кружев: в Мурано, Бурано, Турано, Дурано...
   - Изучать будете? - прищурился я.
   - Да-с, изучать! Не думаете ли вы, что мы можем делать все на авось? Ох уж эти мне антрепренеры, - все авось, небось и как-нибудь... Вы, может быть, скажете, что мне не нужно поехать и в Лондон для снятия копии со знаменитого "кинжала Отелло", хранящегося в Западном отделе Британского музея.
   - Или мне для роли Кассио не нужно изучать караульную службу на месте, среди кипрских регулярных военных частей?! - подхватил второй любовник.
   Я встал и, сделав знак, что желаю говорить, торжественно начал:
   - Я приветствую ту любовь к нашему прекрасному делу, ту любовь, о которой говорите вы. Для того чтобы пьеса была обставлена и сделана, как следует, - все это насущно важно и чрезвычайно необходимо. Я пойду еще дальше: по пьесе сказано, что в ней участвуют "послы, музыканты, матросы и прочие". Я думаю, не мешало бы актеров, играющих послов, отправить в итальянское посольство - пусть изучают! Музыканты пусть возьмут несколько уроков у профессора консерватории, а матросам устроим особый бассейн с моделью корабля, для того чтобы они, плавая, могли проникнуться своими ролями... Остаются "и прочие" - устроим и им курсы. Если за сценой будут выстрелы - возьмем несколько уроков орудейной стрельбы у артиллеристов, или, еще лучше, отправим помощника режиссера на заводы Крезо... В первом акте Брабанцио кричит: "Огня!" Не мешало бы запросить по этому поводу мнение спичечных фабрик: "Соло", "Вулкан" и других. Мы все это сделаем. И я даю вам слово, что и я сам, я, антрепренер, приму участие в общем творчестве!
   - А что же вы... будете делать? - усмехнулся режиссер, пожимая талантливым проникновенным плечом.
   - Я? Да ведь на то, чтобы поставить, как следует, эту штуку, нужны большие деньги?
   Режиссер снисходительно улыбнулся.
   - Да... не маленькие.
   - Ну, то-то же! Так что же делаю я? С завтрашнего же дня поступлю простым рабочим в экспедицию заготовления государственных бумаг и начну с самого начала изучать быт служащих, рабочих и способ изготовления кредитных бумажек. Все это нужно прочувствовать, во все вникнуть. Постановка - так постановка! И вот, господа, когда я изучу это дело, тогда и можно приступить к дальнейшей постановке "Отелло"... Года через два-три и займемся. Вот что-с!..
   Расходились опечаленные.
  

АКТЕРЫ

   Самое красивое в женщине (когда смотришь на нее со стороны) - это ее осень... Пышная, золотая, иногда спокойно-элегическая, иногда бурная, пламенная, она является для всякого, кто глядит на такую женщину, сладким и страшным memento mori...
   Самое красивое в мужчине - это его весна: 21 - 22 года, когда взор задумчив и робок, а сердце бьется и замирает при одном взгляде на женщину. Чуткость, рыцарство и бескорыстная влюбленность свойственны этому возрасту...
   Однажды я долго любовался этим чудесным сочетанием зрелой пышной осени и молодой, розовой весны.
   Осень - актриса Донецкая.
   Весна - актер Рокотов.
   Я сидел в ее уютной квартирке и мирно беседовал об искусстве, когда появился Рокотов, молодой красавец, с бритым нервным лицом и задумчивыми, немного печальными глазами.
   - Здравствуй, Женя, - сказал он, целуя ее в щеку и здороваясь со мной.
   "На "ты", - подумал я. - Очевидно, ее муж".
   - Ты откуда? - спросила Донецкая.
   - На бильярде с твоим мужем играл.
   "Не муж, значит, - догадался я. - Значит, брат". Вслух заметил:
   - А вы совсем не похожи друг на друга лицом.
   - Да? - удивилась она. - А я где-то читала, что люди, которые долго живут друг с другом, делаются похожими друг на друга. Мы живем вместе уже полтора месяца, а вот, оказывается, не похожи.
   "Вот оказия, - призадумался я. - Живут вместе полтора месяца, а он с ее мужем на бильярде играет. Как же он ей приходится? Впрочем, "вместе" - это, может быть, в одном театре..."
   - Вы в одном и том же театре играете? - спросил я.
   - Да, - отвечала Донецкая. - В театре его только и видишь. Домой он является в пять часов утра и имеет пренеприятную привычку будить меня...
   Рокотов мелодично засмеялся, поцеловал Донецкой руку и, присев около на низенький пуф, детским движением доверчиво положил ей голову на колени.
   - Ах ты мой милый мальчик, - ласково и нежно прошептала она, гладя его волосы.
   ...И продолжала начатый разговор:
   - Да! В те времена я служила еще в Саратове. Еще, как говорится, не расправила крылья. И бедствовали же мы! Комическая старуха варила похлебку из картофеля, и этим питалась вея труппа. Боже мой! Какой контраст с тем, что было потом! Струи золота! Горы бумажек! Ах, дорогой друг мой... Если бы я сейчас имела одну десятую того, что прошло через мои руки, - я была бы миллионершей!
   - Неужели в театре платят такие большие оклады?! - удивился я.
   - В театре? Я бы сто раз уже протянула ноги - если бы рассчитывала на свое жалованье...
   Она склонила благородный профиль к голове любимого человека и, отдаваясь вся во власть воспоминаний, тихо, ни к кому не обращаясь, заговорила:
   - О, Боже... Что это было... Например, в Москве... Генерал Штифель... Понравилась мне золотистая лошадь у одного рыбника... Генерал мигнул, лошадь эта очутилась у меня, но я хотела иметь пару... Что ж вы думаете? Всю Россию изъездил его секретарь и нашел-таки в каком-то не то Устюге, не то еще где-то... Восемь тысяч ему это стоило...
   Сердце мое болезненно сжалось.
   "Зачем она это говорит, - подумал я. - Ведь любимому и любящему человеку больно слушать о том, как ее любил другой, как он окружал ее королевской роскошью, которой он, бедный артист, не в силах дать ей..."
   - А дровяник Супов, - прошептала Донецкая, еще ниже склоняя чистый, не успевший измяться профиль к голове любимого человека. - Вспомню я об этом Супове - и даже теперь смешно... К чему были все эти глупости... Делал мне ванну из воды пополам с духами; а духи французские, уж и название не припомню... Флакон 28 рублей... За кровать заплатил семь тысяч... Бывало, приезжаешь к Яру, подойдешь к аквариуму (огромный там аквариум был), выберешь этакую рыбку, рублей за полтораста... подадут ее, ну, и что же? Ковырнешь эту махину вилкой - уберите, не нравится' А цыгане? Как цыгане запоют, так этот Супов плакать начинает: "Женя! Хочешь, жену отравлю, а на тебе женюсь". Такой смешной. "Зачем же, говорю, Ваня. Разве я и так не твоя?.." - "Без закона, говорит, это не считается". Такой юморист, что ужас. До ста тысяч я ему в полтора года стоила...
   Тупая боль сжала мое сердце, когда я поглядел на Рокотова.
   Бедняга будто замер в своем мучении, уткнув голову в колени женщины, которая так терзала и топтала без всякой жалости его молодое чувство, а она, будто не замечая нависшего над нами ужаса и боли, продолжала:
   - А в Киеве! Был у меня сахарозаводчик Тирунин, старик, существо испорченное до мозга костей. Но надо отдать справедливость - денег не жалел. В мой бенефис однажды выкинул штуку: сто корзин поднес. Так вы знаете: я потерялась на сцене!.. Лес! Не знаю, куда идти! Вместо того чтобы в публику, я в кулису кланялась. А за ужином в огромном тазу крюшон делали, в который входило шампанское, коньяк, мараскин, персики и я. Это у него уж традиция была. В три недели шестьдесят тысяч растаяли...
   Я уже открыл рот, чтобы намекнуть ей на все неприличие и жестокость ее слов по отношению к тому, кто был у ее ног, но в это время он сам поднял голову и, бросив на нее угрюмый, тяжелый взгляд, пытался что-то сказать, однако, не замечая его порыва, вся погруженная в воспоминания, тихо прошелестела Донецкая:
   - В том же Киеве был такой подрядчик, Акулькин... Что он выделывал! Забирал всю труппу, вез ее на Труханов остров, дня на три, а антрепренеру платил неустойку. И все потому, что в городе ему мешал остаться со мной полковник Подпругов... Один месяц был у меня этот Акулькин, а обошлось ему это... дай Бог память... Да! 82 тысячи ему это обошлось.
   Давно уже хотевший что-то сказать Рокотов теперь не выдержал... Поднял голову энергичным взмахом и ревниво сказал:
   - Постой, постой... 82 тысячи! Но ведь это не считая бриллиантов. А ты на сколько получила бриллиантов? Тысяч на двадцать? Вот, брат, оно и за сто перевалило.
   - Ах, и верно ведь, - улыбнулась Донецкая, снова укладывая голову любимого человека на колени. - Тогда выйдет больше ста тысяч.
   И снова зашелестела тихо и задумчиво пышная осень золотыми листьями, и снова замерла у ее ног розовая весна, очарованная, завороженная волшебной сказкой.
   .................................................................................
  

ДАННЫЕ ДЛЯ УСПЕХА

   Недавно на премьере в одном из театров (случайно в этот день шла моя пьеса) я встретился в первом антракте у буфета с рецензентом газеты "Голос Эртелева переулка".
   - Ну, как вы? - осторожно осведомился я.
   - Я ничего, - пожал он плечами. - Вы как?
   - Что нам делается, - неопределенно заметил я.
   - Такое дело уж наше драматическое, - рассеянно покачал он головой. - Как говорится: и не довернешься - бьют, и перевернешься - бьют.
   - То есть?
   - Вообще.
   - Гм!
   - Вот вам и - гм!
   Мы скосили глаза и посмотрели друг на друга.
   - Как вам нравится моя пьеса?
   - Пьеска! Как вам сказать... Я не имею никаких данных утверждать, что пьеса хороша.
   - То есть, значит, пьеса плоха? - огорченно вздохнул я.
   - Я этого не говорю, но у меня нет данных утверждать, что пьеса хороша.
   - Понимаю! Вы просто находите пьесу средней. Он пронзительно взглянул на меня.
   - Я не имею даже данных находить ее средней. Понимаете: не имею данных.
   - А если бы вы имели данные?
   - О, тогда другое дело! Вы сами понимаете: если я имею данные находить вашу пьесу хорошей, то с моей стороны было бы недобросовестно ругать ее.
   - Я бы хотел, чтобы вы имели данные.
   - Поверьте - я не менее. Мы помолчали.
   - Кстати, о Чехове, - спохватился я. - Вы ведь знали покойника?
   - Знал...
   - Представьте, какая досада: несколько лет тому назад я одолжил у него пятьдесят рублей и все не мог собраться отдать. Теперь у меня и деньги есть, и желание отдать...
   - Хорошо, - с безыскусственной простотой согласился рецензент, - я передам ему.
   - Ну вот и прекрасно. С моей души камень снимите. Вот-с... ровно пятьдесят.
   - Позвольте, позвольте, - призадумался он. - Помнится мне, покойник Антон Павлович часто говаривал, что вы ему задолжали сто рублей.
   - Ах, ведь и верно, - всплеснул я руками. - Только видите ли... хотя я и брал у него сто, но однажды двадцать пять ему вернул. Он, вероятно, это запамятовал.
   - Ну, ладно, - махнул рукой рецензент. - Передам 75.
   - Очень обяжете.
   Он уселся на диванчик, поболтал ногой и сказал, рассматривая потолок:
   - А то у нас и "Вечерняя газета" есть. Тоже газета.
   - Ну, какая же это газета. Ведь ее никто не читает, - улыбнулся я.
   - Кому надо - прочтут.
   - Надеюсь, что эта газета найдет мою пьесу сносной.
   - Газета не имеет для этого данных!
   - Ну много ли нужно для этой газеты данных?
   - Да, положим, немного. Газетка маленькая - короче воробьиного носа. И данные, чтобы найти пьесу хорошей, соответственные.
   - Ох, печать, печать! - вздохнул я. Он подтвердил:
   - Да-с. Шестая часть света. Пресса.
   - Да-с. Именно - пресса. Недаром в последнем слоге две буквы "с" рядом.
   Он отодвинулся.
   - Что вы хотите этим сказать?
   - Не обижайтесь, ничего. Я пошутил.
   - Я еще не имею данных, чтобы выслушивать такие шутки!
   Он отвернулся и замолчал.
   Я засунул руку в боковой карман, вынул из бумажника красную бумажку и положил ее на пол. Он нагнулся.
   - Что это такое?
   - Собачка. Не правда ли, премиленькая?
   - Ничего. Мала только очень. Какой породы?
   - Борзой щенок. Хотите подарю?
   - Я не большой охотник до маленьких собак. По-моему, если собака - так чтобы она была друг человека. Большая, сильная.
   - Ну, знаете... Нынче и маленькие собачки ценятся. В Англии, например.
   - Ну, что Англия... Переведите-ка вашу пьесу на английский язык, может быть, они и найдут достаточно данных, чтобы прийти в восхищение.
   Я пожал плечами.
   - Все-таки, фунт.
   - Чего фунт?
   - Да в собачке моей. Собачка фунт весит.
   - Да ведь не русский же фунт!
   - Еще чего захотели! Я говорю об английском фунте. Право, возьмите собачку, а?
   - Пусть подрастет.
   - До?
   - До двух с половиной фунтов.
   - Тяжела будет! Кто там ее читает, вашу "Вечернюю".
   - Кому надо - прочтут.
   - Гм! Ну, и ежели мой пес два фунта потянет?
   - Эх! Ну, ладно. Сделано.
   Собака поднялась на задние лапы и прыгнула в рецен-зентову будку, устроенную в жилетном кармане.
   - Куш! - сказал рецензент, хлопнув себя по карману.
   Я вздохнул.
   - А вы знаете, я ведь и в заграничные газеты корреспондирую.
   - Ну-с?
   - Так вот я хотел сказать: с нашей российской точки зрения я имею вполне достаточные данные быть довольным вашей пьесой. Но за границей... сами знаете... другие условия... иной уклад жизни.
   - Другие условия? Понимаю. Ну, что ж. На том свете тоже другие условия, - деликатно возразил я.
   - Что вы хотите этим сказать?
   - Да то: вот теперь я, скажем, драматург, а на том свете, может быть, углем буду торговать.
   Рецензент был очень догадлив.
   - Так-так! Значит, вам на том свете угольки понадобятся?
   - Я думаю.
   - Хорошо-с. Так вы дайте мне рублей сто авансом, а я вам там верну - самыми лучшими, высшего сорта угольками.
   - Ну что вы! Куда мне столько! Я ведь в розницу торговать буду. Если на 25 поставите - и то за глаза хватит. Тем более что у меня много и других поставщиков.
   Он добродушно засмеялся.
   - Ну что с вами делать! Поставщиков всегда утесняют. Согласен!

_________________

   Отошел он от меня довольный.
   Из настоящей статьи видно, что успех пьесы зависит не только от критиков, но и от: 1) личных друзей Чехова;
   2) любителей собак;
   3) поставщиков угля.
   И, кончая свою статью, скажу я свое последнее слово:
   - Аминь!
   Что значит в переводе:
   Истинно так.
  

В ЛЕТНИХ САДАХ

   Перед открытой сценой в толпе я вижу двух людей...
   Один - личность совершенно ординарная, зато другой сразу приковывает к себе внимание вдумчивого человека. По виду он приказчик обувного или писчебумажного магазина, а на лице у него написано, что он раз и навсегда решил все жизненные вопросы и на этом почил. Отупелый взгляд и срезанная задняя часть головы подчеркивают, что этого человека не собьешь с занятой им позиции.
   И действительно:
   - Ну, скажи же, скажи ты мне, - нудится и юлит около него ординарный человек. - А вот как ты это поймешь, - я в Вилла-Родэ видел: выходит человек с куклой, бросает ее об земь, топчет, снимает ей голову, опять приставляет, а напоследок, оказывается, что кукла-то эта - настоящий человек, с живой головой. Это каким путем?
   - Электричество, - веско отвечает приказчик, разрешивший все жизненные вопросы.
   - Да-с? Электричество? Ну а как вы объясните сей факт, милостивый государь, что этот велосипедист влезает на одно-одинешенькое колесо и на нем с лестницы скатывается? Тоже электричество?
   Непонятно, почему ординарная личность так волнуется; вероятно, потому, что это - столкновение двух мировоззрений и характеров: пытливой, мятущейся, ищущей разрешения мировых загадок души, - и души, уже все постигшей, все себе объяснившей.
   - Как ты об этом колесе поймешь?
   - Электричество.
   - Электричество? Да-с? Вы так думаете? Где же тогда проволока, соединенная со станцией?
   - Беспроволочное. Воздушные волны.
   - Воздушные волны? А то, что человек давеча на кровати аршин на пять подпрыгивал - и это электричество?
   - Электричество.
   - Ну, так я после этого с тобой и разговаривать не желаю.
   - И не надо. Раз ты не можешь рассуждать научно - не разговаривай.
   Но незначительный человек не может успокоиться. Его сердце раздирают обида и сомнение.
   - Ну, допустим, даже влияние системы электричества на механические предметы обихода, но живой организм?! Изволили видеть, тут же на открытой сцене тюленей? Этакий дурак, да носом шар перебрасывает. Да ведь как! Не в обиду ему будь сказано - совершенно прекрасно. Значит, тюлени тоже электрические? Это как, а?
   - Тюлени не электрические. А шар - да. Электричеством в действие приводится.
   Незначительный человек оскорбленно улыбается. Тщетно бьется эта маленькая пытливая душа о стену, воздвигнутую так мощно его противником.
   Страшное напряжение мысли - и незначительный человек снова оборачивается с торжествующим лицом к замкнувшемуся в себе приказчику.
   - Вот тебе дрессированные слоны... Как вы поймете это, если этакая машинища танцует, ходит на задних лапах и разговаривает с помощью хобота и криков по телефону. Это что же, по-вашему, - слонячье электричество?
   - Если бы ты знал, что такое животный магнетизм, происходящий с помощью электрических волн, ты бы не разговаривал. А телефон, по которому говорит твой слон, тоже из чего состоит? Из электричества.
   - Он не мой слон. Можешь сам его на шею себе подвесить!
   Незначительному человеку жарко, душно и обидно, а противник его спокоен. Живется ему, очевидно, легко. Все понятно, все объяснено, беспокоиться не о чем.
   Кажется, в глубине души я ему немного завидую.

_________________

   В седьмом ряду сидел молодой господин в зеленой шляпе, белых перчатках и клетчатых брюках... Приехал он вчера из Елабуги и поэтому робко озирался при всяком новом появлении зрителя одного с ним ряда, а при виде суетившегося капельдинера в десятый раз засовывал пальцы в жилетный карман с целью убедиться, не утерян ли купленный им билет?
   В Елабуге молодой господин вел себя очень нравственно, а приехавши в Петербург, решил вести себя безнравственно и сегодня предполагал окунуться в омут столичного разврата, на что отложил из оставшихся на обратную дорогу 14 рублей.
   - Я думаю, хватит, - размышлял молодой господин, причем сердце его замирало от предчувствия неизведанных грешных наслаждений. - Выберу какую-нибудь хорошенькую из певиц, угощу скромным ужином, а потом увезу к себе.
   На сцене акробаты влезали один другому на голову и лазили в таком виде по лестницам, а молодой господин из Елабуги, не смотря на них, рассуждал так:
   - Ужин: два блюда и полбутылки вина красного, скажем, два рубля... Двугривенный лакею на чай, да рубль на извозчика, когда поедем ко мне, - останется еще 80 копеек на разные непредвиденные расходы. Десять же рублей ей за наслаждения ее любовью. Должно хватить.
   Когда танцевали негр и негритянка, молодой человек, полный грешных размышлений, подумал:
   - А что, если ее пригласить ужинать?
   Но, увидев, как яростно негр болтал ногами и размахивал головой, подумал, что негр этот злой и, узнав о его намерении, поколотит испорченного молодого человека...
   Потом стали выходить другие певицы, и ему многие нравились...
   Испанка заставила своей наружностью и танцами сладко сжаться сердце молодого господина, но он подумал, что она слишком недоступна, и остановил свой выбор на какой-то француженке с голой белой грудью и шикарной походкой.
   Когда она удалилась, пропевши свои номера, молодой господин встал и, выйдя, решил выждать ее появления в саду.
   Скоро она вылетела, шумя юбкой, в чудовищной шляпе, выставляя задорную ногу в чулке бледно-розового цвета.
   - Здравствуйте, барышня, - несмело приветствовал ее господин из Елабуги.
   - Трастуте! Што ви катите?
   Зная, что нужно быть игривым, молодой человек захихикал в руку и похлопал певицу по груди.
   - Ну, как вы поживаете? Пойдем ужинать.
   - О, з удовольстьем! - сказала весело певица, беря его под руку. - Ведить меня на террас.
   И они уселись за столиком, и молодой человек, пока она просматривала карточку, вновь проверил себя:
   - Ужин - 2 рубля, лакею и на извозчика - 1 рубль 20 копеек, непредвиденные расходы - 80 копеек и ей завтра утром 10 рублей. Хватит.
   - Шеловек! - командовала француженка. - Бутылку Мутон-Ротшильд, котлеты даньен, спаржа и сернистой искры один порций. А што ти вибираешь, милый?
   Молодой господин из Елабуги взял, улыбаясь, карточку, но сейчас же побледнел и покачнулся.
   Он долго думал что-то, перелистывая карточку и шепча какие-то цифры, и потом костенеющим языком спросил лакея:
   - А что... у вас... хорошо делают битки по-казацки? Когда ему подали битки, он, обжигаясь, съел их и, вынув кошелек, подозвал лакея.
   - Здесь, вероятно, 13 рублей 30 копеек.
   - Так точно-с. Ровно 13 рублей 30 копеек.
   - Вот получите, пожалуйста. Я, видите ли, должен сейчас пойти к знакомому одному... тут близко живет... чиновник контрольной палаты... брюнет такой. А ты, милая, подожди. Я сейчас приду, и тогда выпьем шампанского... бутылки четыре!
   Молодой господин, съежившись, вышел из сада и пошел домой, в номера на Лиговке, расспрашивая у городовых дорогу...

_________________

   Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как выход русской шансонетной певицы.
   Она вылетает на сцену как-то боком на прямых негнущихся ногах и - пока оркестр играет ритурнель - делает следующее: взглянет в потолок, потом большим пальцем руки поправит спустившуюся с плеч ленточку, заменяющую рукав, а потом поглядит в зрительный зал и кому-то кивнет головой.
   Кому? Тот столик, которому она кивнула, пуст, но у нее есть свой расчет: подчеркнуть публике, что где-то в зале у нее есть поклонник, бросающий на нее тысячи, и что она не такая уж замухрышка, как некоторые думают.
   Поет она хладнокровно - бережно сохраняя темперамент для личной жизни.
   Все русские шансонетные куплеты на один лад: или "мама ей скрипку подарила, которую она берегла, пока не явился музыкант", или она "хорошая наездница и поэтому предпочитает всему хлыст". Символы меняются: вместо хлыста она прославляет аэроплан, пищущую машину или массаж.
   Кто прослушает десяток русских шансонетных куплетов, тот установит следующие излюбленные незыблемые рифмы: "старик - парик", "я - друзья", "о, да - всегда", раз - экстаз" и "корнет - кабинет".
   Одна певица после своего номера подошла к нам и сказала:
   - Угостили бы вы ужином, а?
   - По некоторым причинам, - возразил я, - мы с товарищем не можем афишировать нашей с вами многолетней дружбы. Вместо этого послушайте, какую я сочинил шансонетку...
   И я запел:
  
   Один старик,
   Надев парик,
   Позвал меня вдруг в кабинет;
   А там сидел уже корнет!
   Я в этот раз
   Пришла в экстаз,
   Клянусь в том я,
   Мои друзья,
   Люблю корнетов лишь всегда,
   Их обожаю я, о, да!
  
   - Неужели сами сочинили?! - удивилась певица. - Какая прелесть! Можно переписать?
  

НАРОДНЫЙ ДОМ

   Когда Мифасов и я собрались ехать в Народный дом - к нам пристал и художник Крысаков:
   - Возьмите меня!
   - А зачем?
   - Да ведь вы едете в Народный дом?..
   - Ну?
   - А я знаток народных обычаев, верований и всего вообще народного быта. Кроме того, я знаток русского языка.
   Последнее было бесспорно. Стоило только Крысакову встретиться с извозчиком, маляром или оборванным мужичком, собирающим на погорельцев, - Крысаков сразу вступал с ними в разговор на самом диковинном языке:
   - Пожалуйте, барин, отвезу.
   - А ты энто, малый, не завихляешься-то ничего такого, вобче? По обыкности, не объерепенишься?
   Извозчик с глубоким изумлением прислушивался к этим словам:
   - Чего-о-о?
   - Я говорю: шелометь-то неповадно с устатку. Дык энто как?
   - Пожалуйте, барин, отвезу, - робко лепетал испуганный такими странными словами извозчик.
   - Коли животина истоманилась, - веско возражал Крысаков, - то не навараксишь, как быть след. Космогонить-то все горазды на подыспод.
   - Должно, немец, - печально бормотал ущемленный плохими делами Ванька и гнал свою лошаденку подальше от затейливого барина.
   А Крысаков уже подошел к маляру, лениво мажущему кистью парадную дверь, и уже вступил с ним в оживленный разговор.
   - Выхмарило сегодни на гораздое вёдро.
   - Эге, - хладнокровно кивал головой маляр, прилежно занимась своим делом.
   - А на вытулках не чемезишься, как быть след.
   - Эге, - бормотал маляр, стряхивая краску с кисти на бариновы ботинки.
   - То-то. Не талдыкнут, дык и гомозишься не с поскоку.
   - Эге.
   Потом Крысаков говорил нам:
   - Надо с народом говорить его языком. Только тогда он не сожмется перед тобой и будет откровенен.
   Вот почему мы взяли с собой Крысакова. Я хочу открыть Америку:
   - Читатели! Вы все, в ком еще не заглохла жажда настоящей жизни, любовь к настоящему простому, ясному человеку, стремление к искреннему веселью и непосредственной радости, - сходите в Народный дом, потолкайтесь в толпе.
   "Действительно, открыл Америку", - подумает кто-нибудь, пожав плечами.
   Нечего пожимать плечами. Большинство читателей "Нового Сатирикона" в Народном доме ни разу не было, и я, как новый Колумб, уподобив читателей "Нового Сатирикона" испанцам, предлагаю им новую, только что открытую мною страну - Народный дом.
   Всякий испанец поблагодарит меня, если ему взбредет в голову, на основании этих строк, потолкаться по обширной территории Народого дома.
   Крысаков, по крайней мере, пришел в восторг.
   - Какой простор! Какие милые, славные лица... Вот он, настоящий русский народ. И какое искреннее веселье!
   Тут же он заговорил с одним парнем, восхищенно глазевшим на измазанных мелом клоунов:
   - Энто, стало быть, скоморошество вдругорядь причинно и изничтожению кручинушки, котора, как змея злоехидная, сосет-томит молодецкую грудь... Взираешь на таку посмеху, да и только тряхнешь кудрями.
   Действительно, у парня на лице выразилось сильнейшее желание тряхнуть кудрями - только не своими, а крысаковскими.
   - Ты чего ко мне привязался, - сказал парень очень угрюмо, - я ж тебя не трогаю.
   - Ничего, ничего, не обижайся, - примирительно сказал Мифасов, покрутив за спиной Крысакова пальцем около лба. - Не бойся, милый; он добрый.
   - Вот смотри, что значит наметавшийся глаз, - шепнул мне Крысаков. - Стоило только поговорить мне с ним две минуты, как я уже знаю, кто он такой... Он полотер!
   - Вы полотер? - спросил Мифасов парня.
   - Нет, - общительно сказал парень. - Я газетчик. Газетами торгую.
   - Но, может быть, вы газетами торгуете просто так... изредка... для удовольствия? - с некоторой надеждой спросил Крысаков.
   - Кой черт для удовольствия! С восьми утра до восьми вечера не очень-то постоишь для удовольствия.
   - Ага! Но вы, вероятно, все-таки изредка натираете полы? Так, знаете, просто, для практики.
   - Да чего ж их натирать-то? - удивился парень.
   - Ну, просто так... У себя в квартире, а? Паркет, а? Знаете, такой... квадратики.
   Парень с сожалением поглядел на Крысакова, сочувственно кивнул нам головой и отошел.

* * *

   Ни в каком Луна-парке не встретишь такого веселья "на чертовом колесе", как в Народном доме.
   Я видел катающихся в Луна-парке: мрачно, страдальчески сдвинутые брови, отчаянные лица людей, которые решили путем катанья на колесе порвать нить надоевшей жизни, стоны и охи, когда колесо разбросает в разные стороны всю эту кучу скучающего человеческого мяса.
   Не то в Народном доме. Прежде всего, здесь на "чертовом колесе" катаются титаны, выкованные из железа.
   Не успеет колесо остановиться, как на него со всех сторон, подобно лавине, обрушиваются человеческие тела: со всего размаха, с треском и хрустом костей бросается веселящийся русский народ на деревянное колесо. В одну минуту образуется живая гора из перепутавшихся рук, ног, голов...
   - Вжжж!.. вертится колесо - и вся эта живая гора, как щепки, со страшным стуком, громом и грохотом разбрасывается в разные стороны.
   - Крепко нынче стали людей делать, - задумчиво сказал Мифасов, глядя на мальчишку, который, сделав двухаршинный прыжок и шлепнувшись животом о деревянный пол, вдруг завертелся вместе с колесом, вылетел на барьер, ударился об него головой и дико захохотал, не обращая внимания на то, что какой-то рыжий мужик топчет каблучищем сапога его грязную ручонку.
   Весело, черт в

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 508 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа