Главная » Книги

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Дети

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Дети


1 2 3

   А. Т. Аверченко

Дети

  
   Содержание:
  
  
  

Введение

   Для выпуска настоящего сборника у меня имелись два веских основания:
   1. Я люблю детей.
   2. Дети любят меня.
   Лицам, мало знакомым с моей биографией, я должен признаться, что когда-то сам был ребенком, и так как память об этом розовом периоде моей жизни до сих пор живо сохранилась в моем мозгу, то мои рассказы "О детях", таким образом, приобретают пленительный профессиональный отпечаток откровений специалиста по детскому вопросу.
   Все должно быть логично: Вересаев был врачом; он написал "Записки врача"; Куприн был военным; он написал "Поединок". Я был ребенком; пишу о детях. Впечатления специалиста - всегда ценный вклад в данный вопрос.
   Помню, с каким удовольствием прочел я недавно "Записки палача" Шарля Сансона, отрубившего голову Людовику Шестнадцатому, - знаменитого Сансона, представителя ряда поколений, целой династии Сансонов - палачей, в течение двух веков прилежно рубивших парижанам головы.
   Хорошо пишут специалисты!

* * *

   У детей я имею шумный успех, потому что раскусил один нехитрый фокус: никогда не показывайте, что вы умнее ребенка; почувствовав ваше превосходство, он, конечно, будет уважать вас за глубину мысли, но сам сейчас же молниеносно уйдет в себя, спрячется, как улитка в раковину.
   У меня прием обратный: с детьми я прикидываюсь невероятно наивным, даже жалким человечишкой, который нуждается в покровительстве и защите. Может быть, в глубине души малыш будет немного презирать меня. Пусть. Зато он чувствует свое превосходство, милостиво берет меня под свою защиту, и душа его раскрывается передо мной, как чашечка цветка перед лучом солнца.
   Ох, как много надул я этим приемом маленького доверчивого народа, и сколько я знаю о нем такого, чего умные, покровительственно хлопающие малыша по плечу, - не знают.
   Некоторые из моих бывших маленьких друзей уже выросли. Вот-то, наверное, ругнут меня, когда узнают, как ловко обошел я их.
   Простите меня, голубчики. Я это делал на пользу великой чудесной русской литературы.
   Это я делал, чтобы внести свою скромную пчелиную лепту в ее необъятную сокровищницу.
   А впрочем, можете и сердиться, мои бывшие маленькие друзья. Так как вы теперь уже огромные - то мне все равно.

А. А.

  

Руководство к рождению детей

   Знаменитый Клемансо сделал следующее официальное заявление в парламенте:
   "В мирный договор не включено для Франции обязательство иметь как можно больше детей, а между тем оно должно бы стоять там на первом месте.
   Если Франция откажется от многочадия, то напрасно вы будете включать в договор самые мудрые параграфы, напрасно будете отнимать все пушки у Германии - Франция все-таки погибнет, потому что не будет больше французов".
   - Итак - факт налицо, у французов, именно у французов, - нет детей.
   Справедлива, значит, пословица, что сапожник всегда ходит без сапог.
   Как же устранить это ужасное зло - бездетность, - зло, грозящее гибелью, вымиранием целой нации?
   Хотя я и занимаю в журнальном мире место премьера, однако - делать нечего - вопрос слишком серьезен; взял я скромную репортерскую записную книжку, остро отточенный карандаш и отправился как самый простой репортер кое-кого проинтервьюировать.

I. У Ивана Капитоныча Трепакина

   - Да! Да! - сказал мне при первом моем вопросе почтенный негоциант. - Читал я тоже, читал и ужасался!
   - Скажите, какие бы вы предложили меры для устранения этого зла?
   - Да ведь вы знаете, что такое француз? Это ж прямо-таки удивительный человек. Ему бы все только - тру-ля-ля! Как только вечер, он сейчас же надевает цилиндр и бежит в Елисейские поля плясать с гризетками канкан. А я бы так сделал: Елисейские поля - закрыть! Карусельную площадь - закрыть! Не время теперь на каруселях раскатываться. И Гранд-Опера закрыл бы. Сиди дома с женой - вот тебе и вся Опера. И чтобы в 9 часов вечера на улицах всякое движение прекратить. Как вышел на улицу, сейчас же полисмен за шиворот - цап! "Куда? Пошел домой!" Ведь я, голубчик мой, француза во как знаю; отнимите у него тру-ля-ля, отнимите Карусельную площадь, канканы-шантаны - да ведь он вернейшим мужем сделается! Ведь у него тогда, батенька, другого и дела не будет, как дома около жены сидеть да деток рожать. Он-то - француз - тогда на Мопассана и смотреть не захочет. Так и запишите.
   Так и записываю.

II. Сосед по скамейке на бульваре

   Я спросил:
   - Чем занимаетесь?
   - Так, кое-что покупаю, продаю.
   - А раньше?
   - Правду вам сказать - дело прошлое - при жандармской охранке в провокаторах служил.
   - Гм... да. Но все-таки вы, может быть, скажете - каким бы способом увеличить во Франции деторождение?
   - Каким способом? Ясный способ.
   - Именно?
   - Скажем, живет в предместье Сент-Оноре молодой человек Жан. И в том же предместье проживает также девица Луиза. Что же делаю я? Иду к этой самой Луизе и говорю: "Ах, мадмуазель Луиза... Вы ранили стрелой Амура сердце одного моего друга". Вы же сами понимаете, что за любопытная публика - девушки. Сейчас же: "Ах, кто такой?" - "А вот этот самый Жан, живущий в предместье Сент-Оноре". И вот уже затравка сделана. Тут я иду к Жану и говорю ему: "Бонжур, мон ами Жан".
   - "Бонжур", - отвечает Жан. Подмигну я ему этак, ткну пальцем в бок - французы это любят - и скажу: "Бон-жур-то бонжур, а зачем вы сердце одной барышни разбили - вот вы мне на какой вопрос ответьте?!" Сейчас же
   - Где, да что, да познакомьте, ну, там и пошло!
   - Виноват, - это вы говорите о браке, а меня интересует вопрос о детях. Вон мне один сведущий человек рассказывал, что, как только вечер, - француз надевает цилиндр и бежит в Елисейские поля плясать канкан.
   Собеседник торжествующе рассмеялся.
   - Побежит? У меня не побежит. Пусть-ка попробует, Я его тут же на улице у самого дома встречу: "Куда, мон ами Жан?" - "Иду с кокотками канкан плясать". - "Ага! А я к вам иду посидеть. Ну, да вы отправляйтесь, а я уж посижу с вашей женой, чтоб ей скучно не было. Ах, какой вы, мон шер, счастливый человек, что у вас такая жена! Что за грудь, что за плечи. А ножки! Воображаю также, как она целуется!" Так ведь он после этих моих слов, как соленый заяц, обратно домой побежит!! И уж можете себе представить, что не он в Елисейских полях, а я у него через год на крестинах канкан плясать буду!

III. У почтового чиновника Почечуева

   Когда я пришел к нему и задал ему первый вопрос - он долго не мог понять, чего я от него хочу. Поняв наконец, просиял.
   - Что сделать, чтобы у французов были дети? Очень просто! Нужно ввести покровительственную, мажоритарную систему!..
   - То есть?
   - А вот так: скажем, у человека один ребенок. Дается ему на рукав пиджака одна нашивка, вроде, знаете, как у солдата, получившего на войне одно ранение. И по этой нашивке ему всюду делается скидка 10%. Пришел в лавку - вещь, стоящая 10 франков, отдается за 9, пришел в театр, сел в трамвай - со всего делается скидка 10%. Два ребенка - две нашивки - уже 20% скидки, три ребенка - три нашивки, и так далее. А если ты такой умный, что имеешь 10 ребят, - пожалуйста! Все тебе бесплатно: ешь - не хочу, пей - не хочу! Гуляй по театрам - не хочу! Квартира даром, стол даром...
   - Ну, а представьте себе такой случай, что у человека 12 человек детей. Что ж, по-вашему, государство еще ему должно доплачивать за все 20%?
   - Н...ну, нет - это зачем же. Медаль просто можно выдать какую-нибудь.
   - А бездетные, а холостые, значит, никакими льготами не пользуются?
   - Им? Льготы? Я бы с этими подлецами без всякой пощады!! Вошел в трамвай господин с нашивками - выкидывайся человек без нашивок со своего места! Пришел господин с нашивками в какое-нибудь учреждение просить службы - сейчас служащего человека без нашивок к черту, а на его место - пожалуйте! Вот бы что я провел - сейчас же! Я бы им дыхнуть не дал!
   Маленькая девочка вбежала в комнату и сказала:
   - Папа, Гриша лез на стол. А Маня дернула его за ногу, он и упал прямо Бобику на голову, а Котька, не разобрав в чем дело, стал бить меня и Лиличку. А мы даже ничего и не делали, мы нянчили Мусю...
   - А чего же смотрят старшие? Где Володя? Где Коля?
   - Коля с Володей в кинематограф ушли, а Соня книжку читает.
   - Кто это такие? - удивленно спросил я, - этот вот Коля, Володя, Соня?
   - Мои все. Десяток сорванцов. Подумайте, будь я во Франции... Все бы получал бесплатно.

IV. Разговор с маленькой девочкой

   Спускаясь с лестницы, я встретил маленькую девочку, очевидно тоже представительницу рода Почечуевых.
   - Слушай, детка, - спросил я, - у французов нет детей, как нам сделать, чтобы у них были детки?
   Положив палец на нижнюю губу, она призадумалась.
   - А у них папы и мамы есть?
   - Да, пожалуй, это бы еще можно было найти.
   - Ну вот. Так тогда же легко!
   - Именно?
   - Вот ты видишь, как это делается. Давай сядем тут на ступенечку.
   - Сядем. Ну?
   - Сначала папа должен хвататься за голову и кричать: "Еще один? Этому конца не будет!" Потом приходит такая женщина с таким мешочком, потом тех детей, которые уже есть, посылают к тете, а потом так и появляется новое дите. Лежит красненькое и кричит, как шумашедшее.
   Опубликовываю это мнение, хотя и не особенно ценное, но все-таки высказанное лицом, имеющим отношение к больному вопросу.

V. Разговор с самим собой

   Напоследок меня заинтересовало мое собственное мнение: что я скажу по данному вопросу?.. Все-таки человек, в своей жизни кое-что видевший, наблюдавший и даже испытавший.
   - Что вы скажете, Аркадий Тимофеевич, по этому вопросу? - спросил я, уютно усаживаясь в кресло.
   - Что я скажу? Скажу одно: все спасение Франции - в подъеме патриотизма. Нет больших патриотов, чем французы, и патриотизм - их прибежище и сила.
   Предположите вы такой разговор на балу:
   - Мадам, позвольте представиться: Шарль Дюран. Можно вас пригласить на вальс?
   - Нет, спасибо, я уже домой собираюсь.
   - Домой? Так рано? Что же, вас дети ждут?
   - Нет, у меня детей нет. Муж дома.
   - Нет детей? А муж есть?
   - Есть.
   - Гм... Странно. Разрешите мне что-то шепнуть вам на ушко. (Шепчет.)
   - Вы с ума сошли, милостивый государь! Как вы смеете?!
   - Мадам! Но ведь Клемансо категорически заявил...
   - Да, но при чем я тут?..
   - Мадам! Вы француженка! Неужели вы допустите, чтобы через 20 лет эти грязные канальи боши снова ворвались в нашу прекрасную Францию и... чтобы... мы не смогли отразить их достаточными силами!..
   - А вдруг... его убьют?..
   - Мадам! Смерть за родину - прекрасная смерть. Мать должна гордиться таким сыном!
   - Но ведь меня муж ждет...
   - Мадам! Пусть тысяча мужей ждет вас - Франция ждать не может. Швейцар! Манто этой дамы...
   - Послушайте, но ведь уже поздно...
   - Мадам! Лучше поздно, чем никогда. Извозчик! Кэб, фиакр, черт тебя подери, - скорее...
   - Господи... Но ведь, я боюсь, вы меня перестанете уважать...
   - Мадам! Что я?! Сейчас нация, вся Франция любуется вами и уважает вас... Ну, возись там с кнутом, каналья!.. Пошел!..
   Да. Великое, огромное, чудесное чувство - патриотизм!
  

Под столом
Пасхальный рассказ

   Дети, в общем, выше и чище нас. Крохотная история с еще более крохотным Димкой наглядно, я надеюсь, подтвердит это.
   Какая нелегкая понесла этого мальчишку под пасхальный стол - неизвестно, но факт остается фактом: в то время как взрослые бестолково и безалаберно усаживались за обильно уставленный пасхальными яствами и питиями стол, Димка, искусно лавируя между целым лесом огромных для его роста колоннообразных ног, взял да нырнул под стол, вместе с верблюдом, половинкой деревянного яйца и замусленным краем сдобной бабы...
   Разложив свои припасы, приладил сбоку угрюмого необщительного верблюда и погрузился в наблюдения...
   Под столом - хорошо. Прохладно. От свежевымытого пола, еще не зашарканного ногами, веет приятной влагой.
   А ног сколько! Димка начал считать, досчитал до пяти и сбился. Нелегкая задача!
   Теткины ноги сразу заметны: они в огромных мягких ковровых туфлях - от ревматизма, что ли. Димка поцарапал ногтем крошечного пальчика ковровый цветок на туфле... Нога шевельнулась, Димка испуганно отдернул палец.
   Лениво погрыз край потеплевшей от руки сдобной бабы, дал подкрепиться и верблюду, и вдруг внимание его приковали очень странные эволюции лаковой мужской туфли с белым замшевым верхом.
   Нога, обутая в эту элегантную штуку, сначала стояла спокойно, потом вдруг дрогнула и поползла вперед, изредка настороженно поднимая носок, как змея, которая поднимает голову и озирается, ища, в которой стороне добыча...
   Димка поглядел налево и сразу увидел, что целью этих змеиных эволюции были две маленькие ножки, очень красиво обутые в туфельки темно-небесного цвета с серебром.
   Скрещенные ножки спокойно вытянулись и, ничего не подозревая, мирно постукивали каблучками... Край темной юбки поднялся, обнаружив восхитительную полную подъемистую ножку в темно-голубом чулке, а у самого круглого колена нескромно виднелся кончик пышной подвязки - черной с золотом.
   Но все эти замечательные - с точки зрения другого, понимающего человека - вещи совершенно не интересовали бесхитростного Димку.
   Наоборот, взгляд его был всецело прикован к таинственным и полным жути зигзагам туфли с замшевым верхом.
   Это животное, скрипя и извиваясь, доползло наконец до кончика голубой ножки, клюнуло носом и испуганно отодвинулось в сторону с явным страхом: не дадут ли за это по шее?
   Голубая ножка, почувствовав прикосновение, нервно, сердито затрепетала и чуть-чуть отодвинулась назад.
   Развязный ботинок повел нахально носом и снова решительно пополз вперед.
   Димка отнюдь не считал себя цензором нравов, но ему просто, безотносительно, нравилась голубая туфелька, так прекрасно вышитая серебром; любуясь туфелькой, он не мог допустить, чтоб ее запачкали или ободрали шитье.
   Поэтому Димка пустил в ход такую стратагему: подсунул вместо голубенькой ножки морду своего верблюда и энергично толкнул ею предприимчивый ботинок.
   Надо было видеть разнузданную радость этого беспринципного щеголя! Он заерзал, заюлил около безропотного верблюда, как коршун над падалью. Он кликнул на помощь своего коллегу, спокойно дремавшего под стулом, и они оба стали так жать и тискать невозмутимое животное, что, будь на его месте полненькая голубая ножка, несдобровать бы ей.
   Опасаясь за целость своего верного друга, Димка выдернул его из цепких объятий и отложил подальше, а так как верблюжья шея оказалась все-таки помятой, пришлось, в виде возмездия, плюнуть на носок предприимчивого ботинка.
   Этот развратный щеголь еще плюнул немного и уполз наконец восвояси, несолоно хлебавши.
   С левой стороны кто-то подсунул руку под скатерть и тайком выплеснул рюмку на пол.
   Димка лег на живот, подполз к лужице и попробовал: сладковато, но и крепко достаточно. Дал попробовать верблюду. Объяснил ему на ухо:
   - Уже там напились, наверху. Уж вниз выливают - понял?
   Действительно, наверху все уже приходило к концу. Стулья задвигались, и под столом немного посветлело. Сначала уплыли неуклюжие коровьи ноги тетки, потом дрогнули и стали на каблучки голубые ножки. За голубыми ножками дернулись, будто соединенные невидимой веревкой, лакированные туфли, а там застучали, загомозились американские, желтые - всякие.
   Димка доел совсем размокшую сдобу, попил еще из лужицы и принялся укачивать верблюда, прислушиваясь к разговорам.
   - Если устали, - слышал он голос матери, - так прилягте тут на диване - никто беспокоить не будет. Мы переходим в гостиную.
   - Да как-то... этого. Неловко.
   - Чего там неловко - ловко.
   - Ей-Богу, как-то не тово...
   - Чего там - не того. Дело праздничное.
   - Я говорил - не надо было мешать мадеру с пивом...
   - Пустое. Поспите, и ничего. Я вам сейчас с Глашей подушку пришлю.
   Топот многочисленных ног затих. Потом послышалось цоканье быстрых каблучков и разговор:
   - Вот вам подушка, барыня прислала.
   - Ну, давай ее сюда.
   - Так вот же она. Я положила.
   - Нет, ты подойди сюда. К дивану.
   - Зачем же к дивану?
   - Я хочу христ...сс..соваться!
   - Уже христосовались. Так нахристосовались, что стоять не можете.
   Неописуемое удивление послышалось в убежденном голосе гостя:
   - Я? Не могу стоять? Чтобы у тебя отец на том свете так не стоял, как... Ну, вот смот..три!..
   - Пустите, что вы делаете?! Войдут!
   Судя по тону Глаши, она была недовольна тем, что происходило. Димке пришло в голову, что самое лучшее - пугнуть хорошенько предприимчивого гостя.
   Он схватил верблюда и брякнул его об пол.
   - Видите?! - взвизгнула Глаша и умчалась, как вихрь.
   Укладываясь, гость ворчал:
   - Ай, и дура же! Все женщины, по-моему, дуры. Такую дрянь всюду развели... Напудрит нос и думает, что она королева неаполитанская... Ей-Богу, право!.. Взять бы хлыст хороший да так попудрить... Трясогузки!
   Димке сделалось страшно; уже стало темнеть, а тут кто-то бормочет под нос непонятное... Лучше уж уйти.
   Не успел он подумать этого, как гость, пошатываясь, подошел к столу и сказал, будто советуясь сам с собой:
   - Нешто коньячку бутылочку спулить в карман? И коробка сардин целая. Я думаю, это дурачье и не заметит.
   Что-то коснулось его ноги. Он выронил сардины, испуганно отскочил к дивану и, повалившись на него, с ужасом увидел, что из-под стола что-то ползет. Разглядев, успокоился:
   - Тю! Мальчик. Откуда ты, мальчик?
   - С-под стола.
   - А чего ты там не видел?
   - Так, сидел. Отдыхал.
   И тут же, вспомнив правила общежития и праздничные традиции, Дима вежливо заметил:
   - Христос Воскресе.
   - Еще чего! Шел бы спать лучше.
   Заметив, что его приветствие не имело никакого успеха, Дима, для смягчения, пустил в ход нейтральную фразу, слышанную еще утром:
   - Я с мужчинами не христосуюсь.
   - Ах: как ты их этим огорчил! Сейчас пойдут и утопятся.
   Разговор явно не налаживался:
   - Где были у заутрени? - уныло спросил Дима.
   - А тебе какое дело?
   Самое лучшее для Димы было уйти в детскую, но... между столовой и детской были две неосвещенных комнаты, где всякая нечисть могла схватить за руку. Приходилось оставаться около этого тяжелого человека и поневоле поддерживать с ним разговор:
   - А у нас пасхи сегодня хорошие.
   - И нацепи их себе на нос.
   - Я не боюсь пойти через комнаты, только там темно.
   - А я тоже вот одному мальчишке взял да и голову отрезал.
   - Он был плохой? - холодея от ужаса, спросил Димка.
   - Такая же дрянь, как и ты, - прошипел гость, с вожделением оглядывая облюбованную на столе бутылку.
   Где-то вдали послышался голос мамы.
   - Да... такой же был, как и ты... Хорошенький такой, прямо дуся, такая, право, малая козявочка...
   Голос мамы удалился и затих.
   - Такая козявка, что я бы ее каблуком - хрясь!.. В лепешку дрянь такую. Пошел вон! Иди! Или тут из тебя и дух вон!
   Дима проглотил слезы и опять кротко спросил, озираясь на темную дверь:
   - А у вас пасхи хорошенькие?
   - Чихать мне на пасхи, я мальчишек ем, таких, как ты. Дай-ка свою лапу, я отгрызу...
   И вдруг - голос мамы, совсем близко:
   - А куда это мамин сын задевался?
   - Мама!! - взвизгнул Димка и зарылся в шуршащую юбку.
   - А мы тут с вашим сыном разговорились. Очаровательный мальчик! Такой бойкенький.
   - Он вам не мешал спать? Разрешите, я только уберу все со стола, а там спите сколько хотите.
   - Да зачем же убирать?..
   - А к вечеру опять накроем.
   Гость уныло опустился на диван и вздохнул, шепнув самому себе под нос:
   - Будь ты проклят, анафемский мальчишка! Из-под самого носа увел бутылку.
  

Три желудя

I

   Нет ничего бескорыстнее детской дружбы... Если проследить начало ее, ее истоки, то в большинстве случаев наткнешься на самую внешнюю, до смешного пустую причину ее возникновения: или родители ваши были "знакомы домами" и таскали вас, маленьких, друг к другу в гости, или нежная дружба между двумя крохотными человечками возникла просто потому, что жили они на одной улице или учились оба в одной школе, сидели на одной скамейке - и первый же разделенный братски пополам и съеденный кусок колбасы с хлебом посеял в юных сердцах семена самой нежнейшей дружбы.
   Фундаментом нашей дружбы - Мотька, Шаша и я - послужили все три обстоятельства: мы жили на одной улице, родители наши были "знакомы домами" (или, как говорят на юге, - знакомы домамы); и все трое вкусили горькие корни учения в начальной школе Марьи Антоновны, сидя рядом на длинной скамейке, как желуди на одной дубовой ветке.
   У философов и у детей есть одна благородная черта - они не придают значения никаким различиям между людьми - ни социальным, ни умственным, ни внешним. У моего отца была галантерейная лавка (аристократия), Шашин отец работал в порту (плебс, разночинство), а Мотькина мать просто существовала на проценты с грошового капитала (рантье, буржуазия). Умственно Шаша стоял гораздо выше нас с Мотькой, а физически Мотька почитался среди нас - веснушчатых и худосочных - красавцем. Ничему этому мы не придавали значения... Братски воровали незрелые арбузы на баштанах, братски их пожирали и братски же катались потом по земле от нестерпимой желудочной боли.
   Купались втроем, избивали мальчишек с соседней улицы втроем, и нас били тоже всех троих - единосущно и нераздельно.
   Если в одном из трех наших семейств пеклись пироги - ели все трое, потому что каждый из нас почитал святой обязанностью, с опасностью для собственного фасада и тыла, воровать горячие пироги для всей компании.
   У Шашина отца - рыжебородого пьяницы - была прескверная манера лупить своего отпрыска, где бы он его ни настигал; так как около него всегда маячили и мы, то этот прямолинейный демократ бил и нас на совершенно равных основаниях.
   Нам и в голову не приходило роптать на это, и отводили мы душу только тогда, когда Шашин отец брел обедать, проходя под железнодорожным мостом, а мы трое стояли на мосту и, свесив головы вниз, заунывно тянули:
  
   Рыжий красный
   Человек опасный...
   Я на солнышке лежал...
   Кверху бороду держал...
  
   - Сволочи! - грозил снизу кулаком Шашин отец.
   - А ну иди сюда, иди, - грозно говорил Мотька. - Сколько вас нужно на одну руку?
   И если рыжий гигант взбирался по левой стороне насыпи, мы, как воробьи, вспархивали и мчались на правую сторону - и наоборот. Что там говорить - дело было беспроигрышное.
   Так счастливо и безмятежно жили мы, росли и развивались до шестнадцати лет.
   А в шестнадцать лет, дружно взявшись за руки, подошли мы к краю воронки, называемой жизнью, опасливо заглянули туда, как щепки попали в водоворот, и водоворот закружил нас.
   Шаша поступил наборщиком в типографию "Электрическое усердие", Мотю мать отправила в Харьков в какую-то хлебную контору, а я остался непристроенным, хотя отец и мечтал "определить меня на умственные занятия", - что это за штука, я и до сих пор не знаю. Признаться, от этого сильно пахло писцом в мещанской управе, но, к моему счастью, не оказывалось вакансии в означенном мрачном и скучном учреждении...
   С Шашей мы встречались ежедневно, а где был Мотька и что с ним - об этом ходили только туманные слухи, сущность которых сводилась к тому, что он "удачно определился на занятия", и что сделался он таким франтом, что не подступись.
   Мотька постепенно сделался объектом нашей товарищеской гордости и лишенных зависти мечтаний возвыситься со временем до него, Мотьки.
   И вдруг получилось сведение, что Мотька должен прибыть в начале апреля из Харькова "в отпуск с сохранением содержания". На последнее усиленно напирала Мотькина мать, и в этом сохранении видела бедная женщина самый пышный лавр в победном венке завоевателя мира Мотьки.

II

   В этот день не успели закрыть "Электрическое усердие", как ко мне ворвался Шаша и, сверкая глазами, светясь от восторга, как свечка, сообщил, что уже видели Мотьку едущим с вокзала и что на голове у него настоящий цилиндр!..
   - Такой, говорят, франт, - горделиво закончил Шаша, - такой франт, что пусти - вырвусь.
   Эта неопределенная характеристика франтовства разожгла меня так, что я бросил лавку на приказчика, схватил фуражку - и мы помчались к дому блестящего друга нашего.
   Мать его встретила нас несколько важно, даже с примесью надменности, но мы впопыхах не заметили этого и, тяжело дыша, первым долгом потребовали Мотю...
   Ответ был самый аристократический:
   - Мотя не принимает.
   - Как не принимает? - удивились мы. - Чего не принимает?
   - Вас принять не может. Он сейчас очень устал. Он сообщит вам, когда сможет принять.
   Всякой шикарности, всякой респектабельности должны быть границы. Это уже переходило даже те широчайшие границы, которые мы себе начертили.
   - Может быть, он нездоров?.. - попытался смягчить удар деликатный Шаша.
   - Здоров-то он здоров... Только у него, он говорит, нервы не в порядке... У них в конторе перед праздниками было много работы... Ведь он теперь уже помощник старшего конторщика. Очень на хорошей ноге.
   Нога, может быть, была и подлинно хороша, но нас она, признаться, совсем придавила: "нервы, не принимает"...
   Возвращались мы, конечно, молча. О шикарном друге, впредь до выяснения, не хотелось говорить. И чувствовали мы себя такими забитыми, такими униженно-жалкими, провинциальными, что хотелось и расплакаться и умереть или, в крайнем случае, найти на улице сто тысяч, которые дали бы и нам шикарную возможность носить цилиндр и "не принимать" - совсем как в романах.
   - Ты куда? - спросил Шаша.
   - В лавку. Скоро запирать надо. (Боже, какая проза!) А ты?
   - А я домой... Выпью чаю, поиграю на мандолине и завалюсь спать.
   Проза не меньшая! Хе-хе.

III

   На другое утро - было солнечное воскресенье - Мотькина мать занесла мне записку: "Будьте с Шашей в городском саду к 12 часам. Нам надо немного объясниться и пересмотреть наши отношения. Уважаемый вами Матвей Смелков".
   Я надел новый пиджак, вышитую крестиками белую рубашку, зашел за Шашей и - побрели мы со стесненными сердцами на это дружеское свидание, которого мы так жаждали и которого так инстинктивно, панически боялись.
   Пришли, конечно, первые. Долго сидели с опущенными головами, руки в карманах. Даже в голову не пришло обидеться, что великолепный друг наш заставляет ждать так долго.
   Ах! Он был, действительно, великолепен. На нас надвигалось что-то сверкающее, бряцающее многочисленными брелоками и скрипящее лаком желтых ботинок с перламутровыми пуговицами.
   Пришелец из неведомого мира графов, золотой молодежи, карет и дворцов - он был одет в коричневый жакет, белый жилет, какие-то сиреневые брючки, а голова увенчивалась сверкающим на солнце цилиндром, который если и был мал, то размеры его уравновешивались огромным галстуком с таким же огромным бриллиантом...
   Палка с лошадиной головой обременяла правую аристократическую руку. Левая рука была обтянута перчаткой цвета освежеванного быка. Другая перчатка высовывалась из внешнего кармана жакета так, будто грозила нам своим вялым указательным пальцем: "Вот я вас!.. Отнеситесь только без должного уважения к моему носителю".
   Когда Мотя приблизился к нам развинченной походкой пресыщенного денди, добродушный Шаша вскочил и, не могши сдержать порыва, простер руки к сиятельному другу:
   - Мотька! Вот, брат, здорово!..
   - Здравствуйте, здравствуйте, господа, - солидно кивнул головой Мотька и, пожав наши руки, опустился на скамейку...
   Мы оба стояли.
   - Очень рад видеть вас... Родители здоровы? Ну, слава Богу, приятно, я очень рад.
   - Послушай, Мотька... - начал я с робким восторгом в глазах.
   - Прежде всего, дорогие друзья, - внушительно и веско сказал Мотька, - мы уже взрослые, и поэтому "Мотьку" я считаю определенным "кель выражансом"... Хе-хе... Не правда ли? Я уже теперь Матвей Семеныч - так меня и на службе зовут, а сам бухгалтер за ручку здоровкается. Жизнь солидная, оборот предприятия два миллиона. Отделение есть даже в Коканде... Вообще, мне бы хотелось пересмотреть в корне наши отношения.
   - Пожалуйста, пожалуйста, - пробормотал Шаша. Стоял он, согнувшись, будто свалившимся невидимым бревном ему переломило спину...
   Перед тем как положить голову на плаху, я малодушно попытался отодвинуть этот момент.
   - Теперь опять стали носить цилиндры? - спросил я с видом человека, которого научные занятия изредка отвлекают от капризов изменчивой моды.
   - Да, носят, - снисходительно ответил Матвей Семеныч. - Двенадцать рублей.
   - Славные брелочки. Подарки?
   - Это еще не все. Часть дома. Все на кольце не помещаются. Часы на камнях, анкер, завод без ключа. Вообще, в большом городе жизнь - хлопотливая вещь. Воротнички "Монополь" только на три дня хватают, маникюр, пикники разные.
   Я чувствовал, что Матвею Семенычу тоже не по себе... Но наконец он решился. Тряхнул головой так, что цилиндр вспрыгнул на макушку, и начал:
   - Вот что, господа. Мы с вами уже не маленькие, и, вообще, детство - это одно, а когда молодые люди, так совсем другое. Другой, например, до какого-нибудь там высшего общества, до интеллигенции дошел, а другие есть из низших классов, и если бы вы, скажем, увидели в одной карете графа Кочубея рядом с нашей Миронихой, которая, помните, на углу маковники продавала, так вы бы первые смеялись до безумия. Я, конечно, не Кочубей, но у меня есть известное положение, ну, конечно, и у вас есть известное положение, но не такое, а что мы были маленькими вместе, так это мало ли что... Вы сами понимаете, что мы уже друг другу не пара... и... тут, конечно, обижаться нечего - один достиг, другой не достиг... Гм!.. Но, впрочем, если хотите, мы будем изредка встречаться около железнодорожной будки, когда я буду делать прогулку, все равно там публики нет, и мы будем как свои. Но, конечно, без особенной фамильярности - я этого не люблю. Я, конечно, вхожу в ваше положение - вы меня любите, вам даже, может быть, обидно, и поверьте... Я со своей стороны... если могу быть чем-нибудь полезен... Гм! Душевно рад.
   В этом месте Матвей Семеныч взглянул на свои часы нового золота и заторопился:
   - О, ля-ля! Как я заболтался... Семья помещика Гузи-кова ждет меня на пикник, и, если я запоздаю, это будет нонсенс. Желаю здравствовать! Желаю здравствовать! Привет родителям!..
   И он ушел, сверкающий и даже немного гнущийся под бременем респектабельности, усталый от повседневного вихря светской жизни.

IV

   В этот день мы с Шашей, заброшенные, будничные, лежа на молодой травке железнодорожной насыпи, в первый раз пили водку и в последний раз плакали.
   Водку мы пьем и теперь, но уже больше не плачем. Это были последние слезы детства. Теперь - засуха.
   И чего мы плакали? Что хоронили? Мотька был напыщенный дурак, жалкий третьестепенный писец в конторе, одетый, как попугай, в жакет с чужого плеча; в крохотном цилиндре на макушке, в сиреневых брючках, обвешанный медными брелоками, - он теперь кажется мне смехотворным и ничтожным, как червяк без сердца и мозга, - почему же мы тогда так убивались, потеряв Мотьку?
   А ведь вспомнишь, как мы были одинаковы - как три желудя на дубовой ветке, - когда сидели на одной скамейке у Марьи Антоновны...
   Увы! Желуди-то одинаковы, но когда вырастут из них молодые дубки - из одного дубка делают кафедру для ученого, другой идет на рамку для портрета любимой девушки, а из третьего дубка смастерят такую виселицу, что любо-дорого...
  

Душистая гвоздика

I

   Иду по грязной, слякотной, покрытой разным сором и дрянью улице, иду злой, бешеный, как цепная собака. Сумасшедший петербургский ветер срывает шляпу, приходится придерживать ее рукой. Рука затекает и стынет от ветра; я делаюсь еще злее! За воротник попадают тучи мелких гнилых капель дождя, чтоб их черт побрал!
   Ноги тонут в лужах, образовавшихся в выбоинах дряхлого тротуара, а ботинки тонкие, грязь просачивается внутрь ботинка... так-с! Вот вам уже и насморк.
   Мимо мелькают прохожие - звери! Они норовят задеть плечом меня, я - их.
   Я ловлю взгляды исподлобья, которые ясно говорят:
   - Эх, приложить бы тебя затылком в грязь!
   Что ни мужчина встречный, то Малюта Скуратов, что ни женщина, промелькнувшая мимо, - Марианна Скублинская. А меня они, наверное, считают сыном убийцы президента Карно. Ясно вижу.
   Все скудные краски смешались на нищенски бедной петроградской палитре в одно грязное пятно, даже яркие тона вывесок погасли, слились с мокрыми ржавыми стенами сырых угрюмых домов.
   А тротуар! Боже ты мой! Нога скользит среди мокрых грязных бумажек, окурков, огрызков яблок и раздавленных папиросных коробок.
   И вдруг... сердце мое замирает!
   Как нарочно: посреди грязного, зловонного тротуара ярким трехкрасочным пятном сверкнули три оброненные кем-то гвоздики, три девственно-чистых цветка: темно-красный, снежно-белый и желтый. Кудрявые пышные головки совсем не запятнаны грязью, все три цветка счастливо упали верхней частью стеблей на широкую папиросную коробку, брошенную прохожим курильщиком.
   О, будь благословен тот, кто уронил эти цветы, - он сделал меня счастливым.
   Ветер уже не так жесток, дождь потеплел, грязь... ну что ж, грязь когда-нибудь высохнет; и в сердце рождается робкая надежда: ведь увижу я еще голубое жаркое небо, услышу птичье щебетанье, и ласковый майский ветерок донесет до меня сладкий аромат степных трав.
   Три кудрявые гвоздики!

* * *

   Надо мне признаться, что из всех цветов я люблю больше всего гвоздику; а из всех человеков милей всего моему сердцу дети.
   Может быть, именно поэтому мои мысли переехали с гвоздики на детей, и на одну минуту я отождествил эти три кудрявые головки: темно-красную, снежно-белую и желтую - с тремя иными головками.
   Может быть, все может быть.
   Сижу сейчас за письменным столом, и что же я делаю?
   Большой взрослый сентиментальный дурак! Поставил в хрустальный бокал три найденные на улице гвоздики, смотрю на них и задумчиво, рассеянно улыбаюсь.
   Сейчас только поймал себя на этом.
   Вспоминаются мне три знакомые девочки... Читатель, наклонись ко мне поближе, я тебе на ухо расскажу об этих маленьких девочках... Громко нельзя, стыдно. Ведь мы с тобой уже большие, и не подходящее дело громко говорить нам с тобой о пустяках.
   А шепотом, на ухо - можно.

II

   Знавал я одну крохотную девочку Ленку.

Другие авторы
  • Багрицкий Эдуард Георгиевич
  • Бунин Николай Григорьевич
  • Полонский Яков Петрович
  • Добролюбов Николай Александрович
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Дьяконов Михаил Александрович
  • Кукольник Павел Васильевич
  • Дмитриев Дмитрий Савватиевич
  • Журавская Зинаида Николаевна
  • Загуляева Юлия Михайловна
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Александрийский театр
  • Гончаров Иван Александрович - Н. А. Майков
  • Сулержицкий Леопольд Антонович - В песках
  • Карамзин Николай Михайлович - Мелодор к Филалету
  • Каразин Николай Николаевич - Ак-Томак
  • Кутузов Михаил Илларионович - Письмо П.И. Шувалову
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - В усадьбе помещицы Ярыщевой
  • Муратов Павел Павлович - Византийская живопись
  • Карамзин Николай Михайлович - Полное собрание стихотворений
  • Правдухин Валериан Павлович - Гугенот из Териберки
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 663 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа