Главная » Книги

Анненская Александра Никитична - Тяжелая жизнь, Страница 2

Анненская Александра Никитична - Тяжелая жизнь


1 2 3 4

удни я не позволю кни­гами баловаться. Ты насмотрелась, как барышни читали, так и тебе того же хочется. A ты должна помнить, что ты не барышня, что тебе надо работать да своими трудами хлеб зарабатывать; не век будешь на шее матери сидеть.
   Стук в дверь, возвещавший приход первой гостьи, прервал речь Ирины Матвеевны. Маша забрала свои книги и уселась с ними в самый дальний угол мастерской, в надежде, что на нее не обратят внимания.
   Не тут-то было: вид девочки, углубившейся в чтение, заинтересовал гостей Ирины Матвеевны; каждый из них почел своим долгом подойти к Маше, расспросить, что она читает, y кого выучилась и выразить по этому поводу свое одобрение или неодобрение. Ирина Матвеевна, со своей стороны, не понимала, чтобы можно было мешать такому пустячному делу, как чтение; она беспрестанно подзывала к себе дочь, то заставляла ее рассказывать какие-нибудь подробности ее жизни y Светловых, то поручала ей подносить тарелки гостям, то посылала ее за чем-нибудь в кухню. Маше приходилось останавливаться на полуфразе и по несколько раз перечитывать одну и ту же страницу. Наконец, видя, что при гостях чтение не может идти на лад, она взяла книгу и перешла в кухню, где Паша с Анютой уже сражались в "дурака".
   - А, Маша, иди, иди скорей к нам; чего ты там торчала, я и тебе сдам, втроем играть веселее! - закричала ей Анюта.
   - Мне не хочется играть, - отозвалась Маша, - y меня книга, я читаю.
   - Книга? - Анюта скорчила гримасу: - занятная?
   - Да, очень.
   - Ну, так, пожалуй, почитай нам, мы послушаем, играть и после успеем.
   Маша с удовольствием исполнила желание подруг и начала для них перечитывать сначала рассказ, уже до половины известный ей самой.
   Не успела она дойти до конца третьей страницы, как Паша громко зевнула:
   - А, скука какая! - проговорила она, потягиваясь - незанятная y тебя книжка да и мудреная какая-то, слова все непонятные.
   - Брось книгу, давай веселиться! - вскричала Анюта и, набросившись на Машу, принялась щекотать и тормошить ее. Маше пришлось, действительно, бросить книгу, чтобы отбиваться от неугомонной шалуньи; это удалось ей, благодаря Паше, которая жаждала возвратиться к своему любимому занятию - картам и, после непродолжительной драки, усмирила наконец Анюту. Началась игра в свои козыри, и Маша надеялась, что хоть теперь ее оставят в покое. Девочки, действительно, играли без нее, но зато беспрестанно звали ее, показывали ей свои карты, спрашивали y нее совета. Не отвечать им, значило вызвать с их стороны насмешки, брань, может быть, даже драку, и Маша отвечала на их вопросы, стараясь разделить свое внимание между их игрой и своим чтением. Это стоило ей больших усилий, y нее разболелась голова, и, когда пришло время ложиться спать, она чувствовала себя совсем усталой.
   - Ну, что, - спросила y нее Груша, - начиталась своих книжек?
   Маша рассказала сестре, как неудобно ей было заниматься чтением.
   - Что делать, голубушка, - отвечала Груша: - мать правду говорит, что ты не за свое дело берешься. Книжки дело барское, a мы и так довольно спину гнем над работой, нам в праздник надобно отдохнуть, повеселиться, a не за новое дело браться.
   - Неужели она правду говорит, - думала Маша, лежа в постели, - неужели мне так-таки и думать об учении нельзя. Неужели всю жизнь шить, шить и ничего больше?..
   И вспомнилось девочке, как, живя y Светловых, она надеялась выучиться всему, чему учились барышни, как успешно шло y нее это учение, как она мечтала со временем сама сделаться учительницей, беспрестанно приобретать новые знания и сообщать их другим. A вместо этого ей говорят, что она должна быть швеей, и она сама чувствует, что ей нет возможности сделаться чем-нибудь другим!..
  

Глава IV

  
   Однообразно потянулась жизнь Маши, Целые дни должна она была просиживать за скучной, утомительной работой, под постоянным страхом брани или наказаний; по воскресеньям она могла читать недолго, урывками, беспрестанно слыша насмешки или неодобрение за свое глупое занятие. Она работала усердно и прилежно, чтобы угодить матери, но шитье не доставляло ей ни малейшего удовольствия; ее удивляло даже, когда Анюта выпрашивала y Ирины Матвеевны позволение нашивать на платье какую-нибудь нравившуюся ей отделку и восхищалась своим произведением, или когда Груша глубокомысленно раздумывала, какого фасона лучше сшить заказанное ей платье. Чтение также было гораздо менее прежнего приятно для девочки; часто шум кругом мешал ей вдуматься в прочитанное и вполне понять его, иногда ей приходилось закрывать книгу на самом интересном месте и мучиться, не смея целую неделю открыть ее. Кроме того, и книги было ей очень трудно доставать: мать не пускала ее к Светловым, приходилось ждать, чтобы Груша сходила к ним и выпросила y них чего-нибудь ей почитать. Груша, сама безграмотная, не могла выбирать для сестры книг, a Варя и Лиза давали, что первое попадалось им под руку, не заботясь о том, знакомое или незнакомое это для Маши. Маша не жаловалась и не роптала: она понимала, что мать ее бедна и не может доставлять ей средства жить так, как ей хочется; понимала, что ей необходимо и работать, и приучаться к трудовой жизни, но ей все-таки было страшно тяжело. Она покорно исполняла все приказания Ирины Матвеевны, прилежно шиа по нескольку часов кряду, не останавливаясь ни на минуту, не ворчала, как Паша, когда приходилось распарывать сшитое или просиживать за работой дольше обыкновенного; идя с каким-нибудь поручением, не останавливалась, как Анюта, поиграть на улице и на дворе с соседскими детьми; она была тиха, молчалива, она редко плакала и то больше по ночам, когда все спали, но она была постоянно грустна и задумчива, заметно худела и бледнела.
   - Что это с нашей Машей. - замечала иногда Груша матери: - какая она все бледная да печальная, не трудно ли ей работать?
   - Полно, что за труд, - успокаивала Ирина Матвеевна: - она работает не больше других, a что она девочка тихая, смирная, так и слава Богу. Не всем же быть таким шальным, как Анютка. Машутка y меня очень привыкла к шитью, ужо годика через три, четыре отдам ее в тот же магазин, где ты училась, так из нее выйдет такая мастерица, что чудо!
   Груша смотрела на потускневшие глаза и осунувшееся личико девочки и сомнительно покачивала головой.
   Так прошел целый год. В одно воскресенье Ирина Матвеевна, возвратившись из церкви, поручила трем девочкам разнести работу заказчицам, a сама, против обыкновения, осталась с Грушей дома. Маше пришлось протащить довольно тяжелый узел на другой конец города, и она возвращалась сильно усталая. В дверях передней ее встретила мать и сестра. Девочка сразу заметила, что случилось что-то особенное: обе они были одеты по-праздничному; несмотря на заплаканные глаза, Ирина Матвеевна имела вид торжествующий; лицо Груши, покрытое ярким румянцем, сияло счастьем.
   - Иди скорей, Машута, - обратилась к девочке мать, - поздравь Грушеньку. Бог послал ей счастья: она выходит замуж!
   - Замуж? - переспросила Маша, с недоумением глядя на сестру.
   Груша обняла девочку и рассказала, что сегодня приходил свататься за нее молодой хозяин соседней мелочной лавки; и он, и Груша уже давно были знакомы и давно нравились друг другу; но молодой человек не решался жениться, пока не выплатил долга, сделанного им для заведения торговли, и не стал вполне собственником своей лавки.
   - Вчера он отнес последние сто рублей, - рассказывала Груша, - a сегодня и пришел свататься. Хочет свадьбу сыграть поскорей, непременно в будущем месяце: такой добрый, дает мне денег на приданое, завтра принесет; теперь уж я буду не на других шить, a сама на себя!
   - Да, уж будет тебе гнуть спину над работой: хозяйкой заживешь, купчихой, - радостно проговорила Ирина Матвеевна. - Пожалуй, загордишься, и нас с Машутой позабудешь?
   - Полноте, маменька, как вам не стыдно! - обиделась Груша.
   Суровый, строгий порядок, господствовавший в квартире Ирины Матвеевны, был нарушен. Груша перестала ходить на работу, она помогала матери закончить ее заказы, a Ирина Матвеевна со своими ученицами принимала деятельное участие в шитье ее приданого. Работа шла весело. Груша всех оживляла своим присутствием; при ней в мастерской слышался и смех, и песни, и разговоры. Ирина Матвеевна, радуясь счастью дочери, забыла на время свою обычную суровость, a девочки шили охотно, чтобы угодить невесте. По вечерам приходил Павел Васильевич - жених, приносил подарки, гостинцы, заводил песни, игры, забавлялся шалостями Анюты, ласкал Машу, называя ее сестрицей. Все казались такими счастливыми, точно для всех должна была начаться новая жизнь, a между тем день, назначенный для свадьбы, быстро приближался. Маша ожидала его со страхом: за ним должна была потянуться прежняя однообразная, тяжелая жизнь, не скрашиваемая для нее даже присутствием доброй, ласковой Груши.
   Накануне свадьбы, прощаясь с сестрой на ночь, она прижалась к груди ее и горько, горько заплакала. Груша была тронута.
   - Не плачь, голубушка, - утешала она девочку, - ведь мы будем часто видеться; я попрошу мать отпускать тебя ко мне и сама буду к вам приходить. Павел Васильевич очень добрый: он обещал мне помочь маменьке, устроить так, чтобы она не нуждалась, и ты ему очень нравишься, - он все хочет сделать тебе какой-нибудь хороший подарок; ты придумай, чего бы тебе хотелось? Он говорит: я за деньгами не постою!
   У Маши мелькнула в голове одна мысль, одно желание, но она быстро отогнала их, как нелепые, и отказалась от подарка.
   Павел Васильевич сдержал обещание, которое дал невесте. Через неделю после свадьбы y одного из окон мастерской Ирины Матвеевны появилась большая швейная машинка очень удобного устройства. Лучше этого подарка трудно было придумать что-нибудь для бедной швеи. Шитье на машине шло чище и, главное, гораздо быстрее, чем на руках. С помощью ее Ирина Матвеевна могла брать больше прежнего заказов и успешно исполнять их, не проводя целые дни за работой. Груша взялась обучить мать и учениц ее новому для них искусству, и тогда положение девочек также улучшилось; зарабатывая больше прежнего, Ирина Матвеевна стала лучше кормить их и, кроме того, уменьшила число их рабочих часов: вместо прежних тринадцати-четырнадцати, они просиживали за шитьем десять-одиннадцать часов в день, a в остальное время могли и погулять, и поиграть. Сестру Груша беспрестанно звала к себе, как будто для того, чтобы помогать ей в ее новом хозяйстве; на самом же деле, просто, чтобы дать девочке отдохнуть от работы и от строгого присмотра матери. Теперь уже голова и спина Маши не болели от долгого сиденья наклонясь, ей было время и подумать о чем-нибудь, кроме бесконечного ряда швов и рубцов, и порезвиться с подругами и поболтать с сестрой, и даже почитать иногда вечером. Первое время эта перемена жизни, эта сравнительная свобода произвели на нее хорошее действие: она стала веселее, разговорчивее, румянец показался на ее бледных щеках, она даже несколько раз принимала участие в шумных играх Анюты. Но это продолжалось очень недолго. Скоро опять загрустила она, опять начала чуждаться подруг, машинально исполнять все, что ей приказывали, вставать утром с красными от слез глазами.
   - Что ты опять такая печальная, Машенька; здорова ли ты? - участливо спрашивала Груша.
   - Я не печальна, я здорова; - отвечала Маша и старалась избегать сестры, чтобы избавиться от ее вопросов. Она очень любила Грушу, она ценила ее заботливость и доброту, но не могла быть с ней вполне откровенной: она знала, что не найдет y нее достаточно сочувствия, и была права. Груша, помня свое собственное детство, понимала, что тяжело проводить целые дни за работой, выносить брань и побои строгой матери, ходить без башмаков, в разорванном платье, сидеть без обеда или без ужина, - и, насколько могла, спасала сестру от этих неприятностей, но никогда не приходилось ей мучиться тем, чем мучилась в это время Маша. Все детство Груши прошло среди самой ужасной бедности, подле пьяницы-отца и матери, озлобленной тяжелой жизнью. Она рано привыкла мечтать об одном, как бы иметь каждый день хоть скудную пищу да не подвергаться беспрестанным оскорблениям и насилиям. Если к этому присоединялась возможность не убиваться над работой, то жизнь оказывалась, по ее по­нятию, вполне счастливой. У Маши были другие стремления. Она успела заглянуть в книги, в ней проснулась любознательность, ей многое хотелось знать, на многое найти ответ, и она видела, что это невозможно ни в окружающей ее обстановке, ни в той жизни, к какой готовила ее мать. Часто девочка не спала по целым ночам, придумывая, как бы отыскать какой-нибудь выход из своего положения, как бы найти какую-нибудь возможность учиться, но все было напрасно.
   - Маша, a ты все еще не сказала, какого хочешь подарка от мужа, - несколько раз спрашивала Груша, чтобы развеселить девочку. - Придумай поскорей. Не хочешь ли новое розовенькое платье? Я бы тебе сама сшила, по последней моде.
   - Нет, Груша, благодарю тебя; мне, право, ничего не нужно, - отвечала обыкновенно Маша.
   Но один раз, когда ей было тяжелее обыкновенного, она решилась высказаться.
   - Павел Васильевич мог бы сделать для меня большую милость, - нерешительным голосом проговорила она, - только это слишком много, да и маменька не позволит.
   - Что же это такое? Говори скорей! - с любопытством спросила Груша.
   - Мне хочется учиться в школе, - чуть слышно произнесла Маша.
   - В школе? Зачем же тебе это? Ведь ты умеешь и читать, и писать?
   - Да разве этого довольно, Груша! - вскричала Маша. - В школе я бы научилась и арифметике, и географии, и всему, чему учатся другие девочки, потом я и сама стала бы учить. Разве швеей быть лучше, чем учительницей?
   - Чудная ты, право, девочка, Маша, - недоумевала Груша. - Какую штуку выдумала! Я уж, право, не знаю, что и сказать тебе! Ужо поговорю с мужем!
   Маша мало рассчитывала на Павла Васильевича. Это был человек в высшей степени добродушный, но совершенно необразованный, часто высказывавший при ней такое мнение: "книги читают люди, которым делать нечего; нам этакими вещами заниматься не приходится".
   Каково же было удивление девочки, когда на следующий день она зашла к сестре, и Груша встретила ее словами:
   - Ну, Маша, я о твоем желании говорила мужу, и, представь себе, он находит, что это дело хорошее! Он говорит: нынче во всяком звании есть люди образованные; пусть себе поучится немножко, может, и пригодится.
   Маша бросилась на шею сестре и от радости не могла сказать ни слова. Груша смотрела на нее с удивлением и тревогой, отчасти как на помешанную.
   Когда о желании Маши намекнули Ирине Матвеевне, она сильно рассердилась.
   - Это еще что за выдумки! - закричала она на Машу. - Я до седых волос дожила, книги в руках не держала. Груша вон грамоте не училась, да как хорошо устроилась, a ты чего это в ученые лезешь. Мало ты бита, Машка, все в тебе дурь какая-то сидит!
   Уговорить тещу взялся Павел Васильевич. Много красноречия пришлось ему потратить, пока, наконец, Ирина Матвеевна согласилась, и то только под двумя условиями: во-первых, что Маша пробудет в школе только до четырнадцати лет, a потом, по примеру сестры, поступит в магазин; во-вторых, что все вечера она будет проводить за шитьем, чтобы не даром хлеб есть, да от работы не отбиться.
   Маша с радостью обещала все, что требовала мать; она так волновалась во время всех этих переговоров, что не могла ни есть, ни спать. Наконец, дело сладилось. Павел Васильевич подарил "сестрице" пять рублей на покупку необходимых учебных принадлежностей; Груша отыскала по соседству недорогую школу, и Маша отправилась туда, сопровождаемая недовольными взглядами матери, насмешками Паши и Анюты.
  

Глава V

  
   Выбирая для Маши школу, Груша заботилась только о двух вещах: чтобы школа эта помещалась недалеко от дома Ирины Матвеевны, и чтобы плата в ней была недорогая. "Училище для девиц", где Маша должна была окончить свое образование, объединяло оба эти условия: оно помещалось за три дома от мастерской, и содержательница его обучала за три рубля в месяц закону Божию, русскому, французскому и немецкому языкам, арифметике, географии, чистописанию, танцам и рукоделию.
   С сильно бьющимся сердцем вошла Маша в классную комнату: это была не широкая, но глубокая комната в два окна. Вся средина ее была занята длинным черным столом, окруженным черными же узкими скамейками, на которых помещалось штук двадцать пять девочек, от шести до четырнадцатилетнего возраста. У одного конца стола на стуле сидела учительница: длинная сухощавая девица, далеко не первой молодости, с желтоватым, худым лицом, бледными губами и полуседыми, зачесанными низко на лоб волосами. Она указала Маше место за столом и велела ей сидеть смирно и слушать. Первый урок, на который попала девочка, назывался "русские басни". Ученицы поочередно отвечали несколько строк басни Крылова, выученных ими к этому дню, и как можно старательнее переписывали их в тетради. Пока Маше нечего было делать, она оглядывала своих новых подруг и классную комнату. Девочки были по большей части моложе нее и почти все одеты также бедно, как она: немногие щеголяли в шерстяных платьях, большинство было в ситцевых или холстинковых. Комната тоже не отличалась роскошью. Кроме классного стола и скамеек, двух-трех плетеных стульев да большой черной доски, занимавшей один из углов ее, в ней не было мебели. Стены ее, оклеенные темными обоями и во многих местах запачканные чернилами, были украшены тремя большими географическими картами, особенно интересовавшими Машу. Она видала такие карты y Светловых, и Варя сказала ей, что по ним учатся географии, но дальше ничего не объяснила; теперь она сама узнает, что такое это география и зачем для нее нужны такие странные картины. После урока "русских басен" начался урок "списывание с книги". Девочки достали свои аспидные доски, разлиновали их более или менее крупными линейками и начали переписывать с книги отрывки, отмеченные учительницей. В этом занятии и Маша приняла участие. Между тем, учительница подозвала к себе одну из девочек. Она подошла к стене, на которой висели географические карты, и что-то говорила, водя длинной палкой по этим картам.
   - Что это они говорят? - шепотом спросила Маша y своей соседки.
   - Она отвечает географию.
   География, именно то, что Маше так хотелось знать. Девочка стала прислушиваться.
   К сожалению, ученица, отвечавшая урок, вероятно, плохо приготовила его: она говорила очень тихо, беспрестанно сбивалась, путала слова, да и слова-то все были такие мудреные, каких Маша никогда не слыхала.
   - Все девочки учатся географии? - опять спросила она y своей соседки.
   - Нет, только большие, которые уже умеют хорошо читать и писать.
   Маша читала хорошо, но писать она совсем отвыкла в последние полтора года. Надобно было постараться, чтобы получить позволение учиться интересовавшей ее науке. Маша стала с особенным тщанием выводить буквы и слова на своей доске, и, исписав всю доску кругом, не без волнения понесла показать ее учительнице. Ta мельком взглянула на ее работу и, проговорив: "хорошо, сотрите, и пишите дальше!" обратилась к другим девочкам, также ожидавшим ее с досками в руках.
   Спросив урок географии, учительница заставила Машу немного почитать и осталась совершенно довольна ей.
   - Можно мне начинать учиться географии? - робко спросила y нее девочка.
   - Можете. Купите учебник, - заглавие я вам напишу - и выучите к послезавтра первую страницу.
   После урока "списывания" детям дан был час для завтрака и отдыха от занятий. Маша познакомилась со своими новыми подругами. Это были дочери соседних лавочников, бедных чиновников, мастеровых, девочки негордые, охотно принявшие в свою среду маленькую швею, учившиеся не столько по своей охоте, сколько по приказанию родителей, не любившие говорить об учебных предметах, но охотно болтавшие о себе, своей домашней жизни, о своих семьях и своих знакомых.
   Время после завтрака предназначалось для уроков французского языка. Девочки опять должны были писать, но уже теперь по-французски и не на досках, a в тетрадях. Так как их знания французского языка были неравномерны, то и писали они, кто что мог; одни выводили буквы, другие слова, третьи списывали с книги целые отрывки, четвертые, наконец, делали легкие переводы. В полтора года своей трудовой жизни Маша забыла то немногое из иностранных языков, чему выучилась y Светловых, и теперь ей пришлось начинать с азбуки. Учительница показала ей по книге французские буквы, и затем она должна была бесчисленное множество раз писать y себя в тетради каждую из этих букв. Занятие было не особенно интересное, но, выводя ряды a, b, с, Маша прислушивалась к чтению и переводам других девочек, поочередно подходивших со своими книгами к учительнице, она радовалась, когда могла уловить знакомые звуки, и старалась запомнить особенно часто повторявшиеся слова.
   Немного научилась Маша в этот первый день своего пребывания в школе, но она была довольна и этим немногим. Ведь завтра ей опять можно учиться, она опять что-нибудь узнает. A на завтра еще назначен урок арифметики! Наконец-то она убедится, верно ли она поняла по Лизиной книге, как следует производить деление, a после узнает и другие арифметические действия и в состоянии будет сделать всякое вычисление.
   На следующий день Машу ждало разочарование. Знания ее подруг по арифметике были так же неравномерны, как и по другим предметам. Учительнице приходилось учить одних считать до десяти, другим задавать более или менее трудные задачи, спрашивать y третьих объяснение того или другого арифметического действия и притом смотреть, чтобы в классе был порядок, чтобы все добросовестно исполняли свои письменные работы. Перед самым концом урока Маше удалось обратить на себя внимание.
   - Задачи сложения, вычитания и умножения y вас сделаны верно, - заметила учительница, поглядев на ее доску, - a деление вы делаете не совсем так. Постойте!
   Сзади учительницы толпились шесть-семь девочек, поднимавших свои доски высоко над головами и спешивших показать свои работы.
   - Борисова, - обратилась она к одной из них, - вы закончили? Покажите новенькой, как подписывать цифры при делении, - и она оставила Машину доску и взяла в руки другую.
   Борисова, высокая девочка, лет тринадцати, охотно исполнила поручение учительницы; но, к сожалению, она усвоила себе арифметические правила совершенно механически и совсем не понимала их смысла. На все вопросы Маши она могла дать один ответ: "так нужно", и по окончании урока Маша знала из арифметики столько же, сколько и в начале его.
   В этот день Маша, идя из школы домой, зашла в книжный магазин, купила учебник географии, указанный учительницей, и с нетерпением ожидала конца работы в мастерской, чтобы приняться за него. Она наскоро отужинала и, пока Паша с Анютой еще сидели за своими тарелками гречневой каши, принялась читать заданную ей страницу. Это чтение привело ее в величайшее недоумение: в книге с первых же строк говорилось о земле, как о планете, о ее движении вокруг солнца, о ее шарообразности. Это было что-то до такой степени странное и неслыханное, что девочка несколько раз перечитывала каждую фразу. Ужин кончился, Паша с Анютой постлали себе постели и улеглись спать, a Маша все читала и перечитывала одно и то же и все с одинаковым недоумением.
   - Что же это ты, ученая барышня, скоро ли кончишь? Целую ночь для тебя лампу жечь, что ли? - сердитым голосом заметила Ирина Матвеевна.
   Маша убрала книгу и легла в постель. Ей больше не нужна была лампа; она знала наизусть весь заданный урок, но все-таки не понимала его. "Если земля вертится, то отчего же мы не замечаем этого? На чем же она держится? Как могут жить люди внизу шара, ведь они должны упасть на небо?" - эти и еще многие другие вопросы тревожили девочку и долго не давали ей заснуть.
   - Завтра я все узнаю: учительница мне все объяснит, - успокоила она себя, наконец, и на следующее утро пошла в школу раньше обыкновенного.
   В этот день опять назначен был класс "списыванье с книги" и во время его старшие девочки опять поочередно отвечали свои уроки из географии.
   - Ну что, выучили вы? - спросила учительница, подзывая Машу.
   - Выучила, - отвечала девочка, - только я не понимаю.
   - Чего же вы не понимаете? Это, кажется, совершенно ясно.
   - Тут сказано, что земля шар. Разве это правда? - робко спросила Маша.
   - Конечно, правда! Как вы глупы, Федотова. Вы видите, что это не сказка, a учебник географии. Все, что в этой книге написано, правда. Ну, отвечайте!
   Маша без малейшей запинки проговорила весь урок.
   - Очень хорошо, - похвалила ее учительница, - теперь учитесь дальше, до сих пор.
   Она поставила крестик на середине третьей страницы, отдала девочке книгу и тотчас же стала заниматься другими детьми. Маша вернулась на свое место опечаленная. Не того ожидала она, не на то надеялась. Все вопросы, волновавшие ее, так и остались вопросами, и на второй странице географии говорилось опять много странного и непонятного о звездах, солнце и луне, и все это она должна заучивать, и не к кому ей обратиться для разрешения своих недоумений! Пытаться расспрашивать учительницу было бесполезно. У нее не хватало ни охоты, ни времени вдаваться в длинные объяснения чего бы то ни было. Ей без того было не мало возни с двадцатью шестью девочками разного возраста и разных знаний, - девочками, часто ленивыми и бестолковыми, всегда подстерегавшими минуту, когда она не обращала на них внимания, чтобы затеять какую-нибудь шалость, произвести в классе шум и беспорядок. Маша попробовала высказать свои сомнения и вопросы девочкам, учившимся, также как она, географии.
   - Вот, есть о чем думать! - вскричала одна из них. - Велено учить, так и учи! Не все ли тебе равно, какая земля?
   - Это только с начала книги так непонятно, - заметила другая, постарше, - там дальше пойдут разные моря да земли; название запомнить трудно, зато все понятно.
   И девочки заговорили о другом.
   Маша вздохнула.
   "Нечего делать, - думала она, - буду учить наизусть все, что задают, a когда-нибудь, может быть, и найдется такой умный человек, который все это расскажет и объяснит мне".
   Часто приходилось девочке повторять себе это утешение, успокаивать себя этой надеждой. В тех уроках, которые ей задавали, встречалось много для нее непонятного, и учительница давала объяснения в коротких словах, мимоходом, торопясь отделаться от слишком любознательной ученицы. Несмотря на то, Маша училась, училась со всевозможным прилежанием всему, чему могла: она без запинки отвечала целые страницы из учебников географии, грамматики и арифметики, заучивала длинные басни на русском, французском и немецком языках, без устали твердила французские и немецкие диалоги. Она готова была бы учиться и гораздо больше, если бы хватало времени. A времени в ее распоряжении было мало, очень мало. Ирина Матвеевна строго требовала от нее исполнения условия, при котором согласилась отпускать ее в школу. Придя домой и наскоро пообедав, девочка должна была тотчас же садиться за работу и шить до самого ужина. Заниматься поздно вечером было невозможно, так как, ложась спать, мать тушила лампу. Маша готовила свои уроки рано утром, в школе в время часового промежутка между классами, вечером, не доедая своего ужина да в свободные часы по воскресеньям. Если бы в это время она могла заниматься совершенно спокойно, без всякой помехи! Но нет. Ирина Матвеевна продолжала смотреть на школьные занятия дочери, как на пустяки, на дурь, залезшую девочке в голову от жизни в барском доме. Когда Паша, окончив заданную работу, для собственного удовольствия устраивала из остатков материй какие-нибудь замысловатые бантики и галстучки, Ирина Матвеевна никогда не мешала ей.
   - Пусть себе девочка занимается, - говорила она, - она хорошее дело выдумала, - и сама исполняла то поручение, какое хотела дать ей. Но когда Маша утром, вскочив с постели, тотчас бралась за книгу, Ирина Матвеевна считала вполне справедливым по самому ничтожному поводу прервать ее занятия.
   - Маша, - говорила она, - брось свою книжку, беги скорей к Груше, спроси, как она думает, какие пуговки лучше поставить на эту материю - белые или серые!
   - Маменька, да ведь я еще не выучила урока! - робко замечала Маша.
   - А, провались они совсем, твои уроки! Важная штука! Беги, беги скорей!
   Маша отправлялась к Груше, та долго рассматривала и образчик материи, и пуговицы, поила сестру кофеем, болтала с ней и кончалось тем, что девочка приходила в школу слишком поздно, получала от учительницы строгий выговор и должна была изо всех сил торопиться окончить свою письменную работу, чтобы успеть подтвердить выученный урок. В воскресенье всегда находилось для Маши какое-нибудь дело, отрывавшее ее от книг. То она должна была отнести работу каким-нибудь заказчицам, то починять свое старое белье и платья, то помогать угощать гостей, то идти с матерью на именины к какой-нибудь куме.
   Паша и Анюта относились очень дружественно к Маше, пока она работала по целым дням вместе с ними и с ними наравне подвергалась наказаниям строгой хозяйки. Но как только Маша стала ходить в школу, отношения их изменились. Им было досадно, что она отличается от них, они завидовали тем немногим знаниям, какие она приобретала, и преследовали ее насмешками и упреками. Прежде Паша всегда охотно помогала ей справиться с работой, заданной Ириной Матвеевной, a Анюта всегда умела припасти для нее кусок хлеба, когда ей приходилось оставаться без обеда за какую-нибудь провинность: теперь же, напротив, и Паша, и Анюта радовались всякой ее беде.
   - Ты - ученая барышня! Что тебе y нас, дур, спрашивать! - сухо отвечала Паша, когда девочка просила ее приладить ей что-нибудь в работе, заданной Ириной Матвеевной.
   - Вот-то, и тебе досталось! - дразнила ее Анюта, когда она подвергалась выговору или наказанию. - Небось, книжки-то читать легче, чем шить!
   Иногда, при входе Маши, обе девочки вдруг прекращали какой-нибудь разговор и громким шепотом замечали друг другу: "Молчи, ей нечего говорить наших дел". Иногда они просто прогоняли ее от себя словами: "Пошла к своим книжкам, это тебя не касается".
   Маша пробовала ссориться с ними, пробовала победить их лаской, - ничто не помогало. На всякое ее сердитое слово они отвечали бранью, ласки ее встречали насмешкой или холодным замечанием: "Что тебе до нас? Мы девушки простые. Ты хочешь быть ученой, вон по-французски говорить умеешь, так ты с учеными и знайся".
   Даже Груша, добрая и ласковая Груша, не сочувствовала занятиям сестры. Правда, она никогда не упрекала ее, никогда не смеялась над ней, но часто спрашивала голосом, в котором слышалось неодобрение: "Ну, что, Машута, еще не надоела тебе твоя школа?" или, видя Машу грустной и задумчивой в семейном кругу, замечала: "Тебе скучно с нами, простыми, необразованными людьми, - почитай книжку!"
   Те усилия, какие употребляла Маша, чтобы, как можно большему научиться в школе, чтобы не потерять там ни одной минуты даром, иногда сильно утомляли ее. Она возвращалась домой усталая, ей хотелось бы часок другой отдохнуть, свободно поболтать, a на большом столе в мастерской уже лежала приготовленная для нее работа, и не успевала она наскоро доесть обеда, как уже слышался голос матери: "Иди же, иди, Маша, не копайся, некогда прохлаждаться".
   И девочка должна была садиться за шитье, должна была и торопиться, и в то же время стараться шить как можно лучше, чтобы избежать выговоров матери и насмешек подруг. Вечером ей удавалось прочесть раза два урок к следующему дню, и она засыпала неспокойно, стараясь уяснить себе все, что было непонятного в этом уроке, заботясь как бы успеть утром потверже выучить его.
   "Какая я несчастная, - думала иногда Маша в минуты отчаяния, - бросить мне разве школу и все книги? Наши обрадуются, маменька теперь добрее, чем была прежде, мне будет не трудно работать столько, сколько Паша и Анюта. Ведь все равно, я учусь не так и не тому, чему хочу, a когда меня отдадут в магазин - и это кончится. Брошу все, стану думать об одном шитье и, может быть, через несколько лет сделаюсь такой же счастливой, как теперь Груша!" При мысли об этом будущем счастье голова девочки низко падала и крупные слезы текли из глаз ее.
   "Нет, нет, это пустяки, - ободряла она сама себя, - буду стараться, буду трудиться. Я все-таки многому выучилась в школе: выучусь еще больше, и, как ни трудно дается мне ученье, но это все-таки веселей, чем сидеть целый день над иголкой, a по вечерам играть с Пашей в дурака! Отдаст меня мать в магазин, не беда, - Груша говорила, что там дают довольно свободного времени; я буду читать; я одна без учительницы стану учиться по своим школьным книгам, a выйду из школы, не сделаюсь швеей, буду давать уроки и покупать себе книги; мать не может запретить мне этого! Не все ли ей равно, каким трудом я стану зарабатывать деньги".
   И девочка с решительным видом вытирала слезы, бралась за книгу и не обращала внимания на косые взгляды окружающих.
  

Глава VI

  
   Маше пришлось испробовать свои силы, как учительнице, гораздо раньше, чем она ожидала. Один раз в школу привели новенькую, бледную, худенькую девочку, одетую несравненно богаче остальных школьниц. Настенька Негорева была единственной дочерью довольно богатых купцов. Мать души в ней не чаяла и избаловала ее до того, что в десять лет девочка не умела сама себе надеть чулок, разрезать кушанье за обедом. Отец сильно восставал против такой порчи девочки и, чтобы хоть несколько удалить ее от влияния матери и в то же время сделать из нее образованную девицу, решил отдать ее сначала в подготовительную школу, a затем и в гимназию. Настенька расплакалась навзрыд, когда мать, расцеловав ее бессчетное множество раз и насовав ей полный карман гостинцев, ушла, наконец, оставив ее в комнате учительницы. Когда же учительница ввела ее в класс и посадила вместе с другими за большой учебный стол, бедная девочка от страха и смущения не смела ни сказать слова, ни поднять глаз на своих новых подруг. Первые два дня учительница оставляла девочку в покое, предоставляя ей понемногу привыкать к своему новому положению, но когда Настенька перестала на все вопросы отвечать слезами или упрямым молчанием и начала даже принимать участие в играх и разговорах других детей, она решила, что пора приняться учить ее. Много заниматься маленькой баловней и стараться облегчить ей первые уроки, y нее не было времени. Она подозвала к себе Настеньку, показала ей первые буквы азбуки, заставила несколько раз повторить за собой эти буквы и затем отослала на место, строго приказав выучить их. Бедная Настенька совсем растерялась. Она никогда в жизни не держала в руках книги, к учительнице она с первого взгляда почувствовала непреодолимый страх, она не имела ни малейшего понятия о том, что означают эти странные а, б, в, г, которые ее заставляли произносить; она просидела над раскрытой книгой целые полчаса, бессмысленно устремив глаза на одну точку, и, когда учительница опять подозвала ее к себе, не умела отличить a от б.
   - Послушайте, Негорева, - строгим голосом заметила ей учительница, - в школе нельзя так вести себя! Вы видите, здесь все девочки учатся, и вы должны учиться. Я вам еще раз назову буквы, слушайте внимательно; если через полчаса вы их не выучите, я вас накажу.
   Настенька, по-прежнему, бессмысленно прослушала а, б, в, г, д, е и, возвратившись на место, принялась горько плакать, не пытаясь даже выучить трудный урок. Маша, сидевшая рядом с глупенькой девочкой, сжалилась над ней и попросила y учительницы позволения помочь "новенькой". Учительница охотно согласилась на это; через несколько минут Настенька перестала плакать, a через полчаса она знала свои шесть букв так хорошо, что вместо наказания заслужила похвалу. С тех пор Маше волей-неволей пришлось сделаться учительницей. Маленькая Негорева не в состоянии была исполнить ни одного урока без ее помощи; Маша учила ее читать, следила за тем, как она выводила буквы и цифры, заставляла ее затверживать наизусть молитвы и басни.
   - Мне, право, некогда, y меня свое дело, - отзывалась иногда Маша, когда девочка обращалась к ней.
   Настенька и не пыталась приготовить урока одна или попросить помощи y другой подруги, она садилась на место и начинала горько плакать, пока или Маша сжаливалась над ней, или учительница говорила:
   - Федотова, займитесь, пожалуйста, с этой несносной плаксой; вы можете не списывать с книги, вы и без того очень хорошо пишете.
   Время шло. Маша пробыла в школе уже два года; ей исполнилось четырнадцать лет, и Ирина Матвеевна все чаще и чаще поговаривала о том, что пора ей поступать в магазин.
   - Лето уж куда ни шло, побегай в свою школу, - объявила она ей: - все равно время глухое, работы мало, a с августа отведу тебя к той мадам, y которой училась Грушенька; я уже припасла пятьдесят рублей ей заплатить, даст Бог, и еще заработаю; она берется в два года тебя всему обучить.
   Маша с ужасом думала об этом августе месяце, о двухлетней жизни в магазине и из всех сил старалась воспользоваться последними оставшимися неделями школьных уроков. Она давно уже догнала девочек, начавших учиться гораздо раньше ее, и считалась лучшей ученицей в школе. Учительница, со всеми обращавшаяся довольно сухо и не любившая лишних разговоров, к ней одной выказывала участие, подробно расспрашивала ее об ее семейной обстановке, жалела, что она не в состоянии продолжать учиться, доставала ей книги для чтения, выражала готовность всегда помочь ей заниматься.
   Один раз, в последних числах июля месяца, когда Маша уже с грустью высчитывала, что до поступления в магазин ей осталось ровно шесть дней, Настенька пришла в школу сильно опечаленная, с опухшими от слез глазами. На расспросы подруг она с новыми слезами сообщила им грустную весть, что пришла в школу в последний раз, что будет несколько дней отдыхать дома, a потом злой отец отведет ее в гимназию.
   - Экая глупенькая! Чего же ты плачешь? - вскричала Маша: - ведь в гимназии хорошо учиться, еще лучше, чем здесь!
   - Да, как же! - хныкала избалованная девочка: - там, говорят, так строго? Много разных учителей и учительниц и тебя не будет, кто же мне поможет!
   Девочки засмеялись.
   - Ничего, Негорева, - дразнили они плаксу, - накажут тебя разок-другой, так научишься сама готовить уроки!
   - Нет, не научусь, я так и маме сказала, - плакала Настенька.
   В этот же день, перед самым концом классов учительницу вызвали зачем-то в ее комнату. Она пробыла там с четверть часа, потом распустила учениц, только Настеньке велела подождать, a Машу позвала к себе. Входя в комнату учительницы, Маша с удивлением увидела на диване толстую, богато, но безвкусно одетую барыню, которая тотчас же заговорила с ней ласково-покровительственным голосом:
   - Вы - Машенька Федотова? Мне об вас моя Настенька много рассказывала. Мы вам очень благодарны, что вы были добры к ней, помогали ей. Она ребенок малый, слабый; ей бы по-настоящему и совсем учиться не следовало, ну, да отец хочет сделать из нее образованную, конечно, его воля! Вот теперь отдает ее в гимназию. A вы как? Вот мадам (она показала на учительницу) очень вас хвалит, говорит, y вас к ученью большая способность; что же бы и вам в гимназию поступить?
   - У моей матери нет средств отдать меня в гимназию, - краснея, отвечала Маша, - я поступлю в ученье в модный магазин.
   - Что же, это дело хорошее! - вздохнула купчиха. - Только мы вот думали, что как нашей Настеньке быть в гимназии одной, без знакомого человека, пропадет она там совсем! Если вы не поступаете в гимназию только из-за того, что вашей маменьке платить нечем, мы бы это на себя взяли. У нас, слава Богу, средства есть! Мы бы за вас и в гимназию деньги внесли, и книги бы вам купили, какие нужно, a вы бы в гимназии за Настенькой присмотрели, не дали бы ее в обиду, домой бы привели, - на прислугу-то я не очень полагаюсь, a самой мне некогда, - пообедали бы y нас, еда y нас хорошая, всего вдоволь, a после обеда помогли бы Настичке приготовить уроки, какие там зададут. Говорят, в гимназии насчет этих уроков страх как строго! Ну, что, согласитесь вы на это?
   Маша была в полном недоумении. Предложение было так ново, так неожиданно, что совершенно ошеломило ее.
   - Я, право, не знаю, мне надобно поговорить с маменькой, - в смущении пробормотала она.
   - Известное дело, без позволения матери нельзя, - согласилась Негорева. - Поговорите с ней, да и дайте нам ответ, мы будем ждать. Живем мы тут недалеко.
   Она дала свой адрес, распрощалась с учительницей, кивнула головой Маше и ушла, уводя с собой Настеньку.
   Можно себе представить, как страшно волновалась Маша! То, о чем она не смела мечтать, готово было осуществиться! Ей открывается возможность поступить в гимназию, получить хорошее образование. Правда, условия, на которых это предлагалось, были не очень приятны. Девочка предвидела, как тяжела будет обязанность заниматься с плаксивой Настенькой, как неприятна зависимость от Негоревой, тон и манеры которой с первого взгляда не понравились ей. Но все это пустяки. Главное, что она будет учиться, учиться y хороших учителей, что по окончании курса она в состоянии будет выбрать занятие себе по вкусу, и никто не станет принуждать ее просиживать целые дни за швейной машинкой. Что-то скажет мать? Как-то посмотрит она на это дело? Маша волновалась до того, что входя в мастерскую, была бледна, "как полотно, и едва могла говорить. У Ирины Матвеевны сидела в это время Груша, принесшая в гости к матери свою годовалую дочку. Обе они забавлялись ребенком и удивились, что Маша не поздоровалась с сестрой, не приласкала свою маленькую племянницу, a молча опустилась на стул около самых дверей.
   - Здравствуй, Машенька, что это с тобой? На тебе лица нет! - встревоженным голосом спросила Груша.
   - Что ты? Нездорова? - с беспокойством обратилась к дочери Ирина Матвеевна.
   - Нет, я ничего... Я здорова... - проговорила с усилием Маша, - но со мной случилось... Я вам расскажу... Я рада, что и Груша услышит...
   Она прерывающимся голосом передала свой разговор с Негоревой.
   Ирина Матвеевна и Груша молча слушали ее и по окончании ее рассказа продолжали молчать. Маша не смела обратиться к матери с вопросом, с просьбой, не смела даже взглянуть на нее, чтобы не прочесть на лице ее решительный отказ, она закрыла лицо руками и ждала приговора.
   Первая заговорила Груша.
   - Какой странный случай, - задумчиво сказала она, - что, маменька, видно уж судьба нашей Маше быть образованной девушкой! Негоревы очень богатые люди, муж знает их. Видите ли, берутся и платить за нее, и кормить ее.
   - Не нра

Другие авторы
  • Мурзина Александра Петровна
  • Соймонов Михаил Николаевич
  • Оберучев Константин Михайлович
  • Бахтурин Константин Александрович
  • Карнович Евгений Петрович
  • Коншин Николай Михайлович
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич
  • Суриков Иван Захарович
  • Перец Ицхок Лейбуш
  • Ярков Илья Петрович
  • Другие произведения
  • Толбин Василий Васильевич - Ярославцы
  • Ленский Дмитрий Тимофеевич - Ленский Д. Т.: Биобиблиографическая справка
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Будочник-оратор
  • Огарев Николай Платонович - Я. Черняк. Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об огаревском наследстве
  • Колычев Василий Петрович - Письмо о пользе учения к Василию Сергеевичу Шереметеву
  • Толстовство - Ясная Поляна. Выпуск 11
  • Бунин Иван Алексеевич - Сказка
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 года
  • Еврипид - Гекуба
  • Тассо Торквато - Отрывки из "Освобожденного Иерусалима"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 343 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа