Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Аскалонский злодей

Лесков Николай Семенович - Аскалонский злодей


1 2 3

>

Н. С. Лесков. Аскалонский злодей

  
  
  
  
  Происшествие в Иродовой темнице
  
  
  
   (Из сирийских преданий)
  
  -----------------
  Лесков Н.С. Собрание сочинений в 12 т.
  М., Правда, 1989;
  Том 10, с. 173-226.
  OCR: sad369 (г. Омск)
  -----------------
  
  
  
  
  
  
   Мужчина, любви которого женщина
  
  
  
  
  
   отказывает, становится диким и жестоким.
  
  
  
  
  
  
  
  
   Лукреций
  
  
  
  
  
  
   Наши отдалённые предки в припадках
  
  
  
  
  
   любви не довольствовались вздохами или
  
  
  
  
  
   золотом, как это принято теперь, а они
  
  
  
  
  
   доходили до жестокой борьбы, в которой
  
  
  
  
  
   те и другие падали мёртвыми,- будь это
  
  
  
  
  
   для уничтожения сопротивления одной
  
  
  
  
  
   женщины или для удаления соперника. Их
  
  
  
  
  
   грубая любовь, на наш современный взгляд,
  
  
  
  
  
   есть карикатура любви.
  
  
  
  
  
  
  
  
  Ц. Ломброзо
  
  В Сирии, на восточном берегу Средиземного моря, севернее Газы и южнее Азота, стоял город Аскалон, которого нынче нет. По-еврейски он назывался Джора. Аскалон, или Джора, был основан в глубокой древности филистимлянами и разрушен турецким султаном Салладином. В долгий век этого города ему привелось быть языческим, христианским и мусульманским. В один из этих периодов или, лучше сказать, в один из переходов от одного положения к другому там случилось следующее характерное происшествие, отмеченное отчасти в писаниях Евсевия из Аскалона.
  

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

  
  В то время, как в Аскалоне устанавливалось христианство, жил там один богатый купец-корабельщик, по имени Фалалей. Он узнал об учении Христовом в чужих краях и захотел ему следовать, но нехорошо его понял,- жена же его, по имени Тения, ещё оставалась в язычестве. Оба супруга были в цветущей поре жизни: Фалалей имел тридцать пять лет, а жена его Тения двадцать четыре года. Фалалей был отважный и искусный мореходец, а Тения обладала замечательною женскою красотой и превосходною кротостью доброго характера. Ласковое обхождение Тении с людьми делало эту женщину приятною для всех кто её знал, и все аскалонские граждане, которым было известно это супружество, считали их за людей, достойных уважения, и притом почитали Фалалея-морехода человеком необыкновенно счастливым через то, что он имел жену, исполненную всех телесных и душевных изяществ.
  Тения происходила из семейства, которое пользовалось почётною известностью: отец её, Полифрон, был языческий жрец, имевший хорошие познания в науках и непреклонный нрав, повинуясь которому, незадолго перед этим сделался жертвою переходных порядков при царе Иустиниане и жене его Феодоре. Тения получила в доме отца хорошее воспитание и по тогдашнему времени могла считаться женщиною отлично образованною для житья в обществе, при хороших достатках: она была бережливая и старательная хозяйка и обладала приятным искусством прекрасно петь и играть на многострунной арфе. При этом ей также не чужд был дар стихотворства: она могла очень быстро слагать в уме своём те самые песни, которые пела.
  По красоте и по стройности жены корабельщика, а равно как и по приятности её нрава и обхождения ей не было равной в Аскалоне и все называли её здесь не иначе, как "изящная Тения".
  Супруги жили в полном между собою согласии, в наследственном доме, при котором был обширный сад с фруктовыми деревьями: сад этот, доходивший до самого берега моря, давал в знойные дни тень и прохладу. Семья у Фалалея и Тении была не велика, они имели только двух маленьких детей - сына, по имени Витт, и дочь, которую звали Вирина. Ещё с ними же вместе в одном доме жила мать Фалалея, старая вдова, по имени Пуплия, которая посещала со своим мужем Византию и Рим и, подобно сыну, тоже приняла христианство, но тоже нехорошо его понимала.
  Дом Фалалея и Тении был один из самых красивых в Аскалоне. Он был просторен и светел и содержался в отменной чистоте. В глубине отенённого двора был помост из пахучего дерева, где в самый пеклый зной мирно и тихо играли Витт и Вирина под надзором бабы их Пуплии. Весь двор окружали резные колонны из того же пахучего дерева; резные двери были украшены жемчугом и бирюзою, а окна завешаны пурпуром и индийскими вышивками, а посередине бил фонтан прозрачной и свежей воды. Но главное богатство Фалалея состояло не столько в доме, как в десяти больших кораблях, на которых он возил сандал, камфору, мушкатный орех и иные продукты и товары в Александрию и к другим известным тогда портам Востока. Торговые дела шли у Фалалея очень удачно, но неверно понятое христианство не изменило его языческих взглядов, а излишнее богатство сделало его безрассудным: так, чем он больше богател, тем сильнее увеличивалась в нём алчность и ему хотелось иметь ещё более золота, и казалось, будто это непременно так и нужно.
  Такая жадность мужа к богатству причиняла кроткой Тении большое беспокойство и она не раз предостерегала Фалалея, чтобы он не поддавался этой страсти и жил спокойнее, потому что и того, что он уже успел приобрести, было довольно для жизни без нужды и лишений, но Фалалей не хотел послушаться Тении, и в жажде новых добытков он всё продолжал доверяться непостоянному морю, лишь бы только разбогатеть ещё более, так чтобы богаче его уже не было никого в Аскалоне. Напрасно Тения указывала ему и на то, что желание большого богатства не только не отвечает учению избранной им христианской веры, но даже запрещено ею,- ничто это не останавливало Фалалея. Напоминание о христианской вере даже заставило мореходца рассердиться на останавливавшую его благоразумную жену, и он сказал ей:
  - Ты никогда не должна говорить мне об этом.
  - Почему ты это мне запрещаешь?
  - Потому, что ты, выросшая в язычестве и в нём пребывающая, не можешь понимать христианскую веру и не в состоянии рассуждать о ней как должно.
  - Я знаю одно, что ваш Учитель просил делать добро и не собирать богатства.
  Фалалей отвечал:
  - Да; ты знаешь одно, но не знаешь другого. В нашей вере есть то, что тебе непонятно: чтобы быть добрым, надо иметь чем людям помогать: я хочу быть не только кроток, как голубь, но и разумен, как змей. Я наживаю богатство и хочу иметь ещё более - это всё правда; но это вовсе не с тем, чтобы кичиться богатством, как делают ваши язычники и вообще гордые люди, а я богатею с тем, чтобы, собрав много в своих руках, потом излить это на всех и начать благотворить своим по вере. Поверь, что когда в моих руках соберётся столько богатства, что все будут беднее меня, тогда я сумею быть более добрым, чем могу сделать теперь, а ты лучше не мешайся не в своё дело и не осуждай меня за то, что я хочу быть очень богатым.
  Тения умолкла, но оставалась при своём мнении, а Фалалей, почитая слова жены за пустое, продолжал всё изыскивать новые способы для расширения своей торговли: он умножил свою флотилию даже до тридцати кораблей и снял во всех портах всю торговлю сандалом, камфорой и мушкатным орехом. Некоторое время дело у него шло хорошо, но раз случилось дурно; Фалалей, кроме камфоры и сандала, набрал много других драгоценных товаров у посторонних торговцев, нагрузил всё это на свои корабли и поплыл в море. Сначала плавание было благоприятно, но когда корабли Фалалея проходили против Кирены, вдруг поднялась ужасная буря и двадцать девять из кораблей Фалалея утонули со всеми бывшими на них товарами и мореходцами, и только один, тридцатый, на котором шёл сам Фалалей, спасся с остатками груза. Корабль этот был сильно испорчен и не мог идти далее: он имел порванные паруса и повреждённые снасти, и в таком виде повернул назад к Аскалону.
  Обратное плавание тоже было тяжёлое, но, однако корабль уже приближался к Аскалону и, вероятно, вошёл бы в Иродову пристань, но тут-то именно вдруг и погиб сделавшись жертвою злодейского умысла жителей одного близкого к Аскалону селения, лежавшего на самом бepeгу моря за грядою подводных камней. Жители этого берегового селения зажгли фальшивый огонь, чтобы навести корабль на погибель, и достигли этого с полным успехом. Расшатанный корабль Фалалея, как ударился о первый камень, так и расселся, а сторожившие этот случай селяне тотчас же подоспели на лёгких челнах и прикончили плывших и моливших о помощи корабельщиков ударами вёсел по их головам. Переколотив всех людей, поселяне расхватали остатки товаров и, после драки между собою, увезли, кто что успел взять, в свои хищничьи жилища.
  При этой схватке Фалалей мужественно защищался, но упал, раненный, с борта в море и плыл, теряя последние силы, к одному из усмотренных им в темноте челноков. На этом челноке он видел необыкновенно большерослого, полуголого человека с красным платком на голове и надеялся получить от него помощь и защиту, но ошибся. Человек этот тоже был грабитель, и держал в одной руке горящий факел, а в другой тяжёлый багор. Когда Фалалей к нему подплыл и взмолился к нему, помянув имя Христово, злодея не тронула эта мольба: он осветил утопающего факелом и, махнув багром, ударил им Фалалея по голове. Затем для Фалалея сразу все кончилось - и усталость, и страх, и страдание, и заботы нажить больше всех в Аскалоне, чтобы потом благотворить из богатой наживы и сделаться добрым.
  

    ГЛАВА ВТОРАЯ

  
  
  Несмотря на смертельный удар, полученный Фалалеем, он, однако, не утонул. Неожиданным и удивительно счастливым случаем он прицепился одеждой за гвоздь плывшего сломанного руля, который его и потащил на себе. Морские волны прибили руль, а на нём окровавленного и едва живого Фалалея к "Иродовой пристани", которая называлась так потому, что её устроил в Аскалоне царь Ирод Великий. Грузовщики, работавшие на судах в Иродовой пристани, заметили бесчувственного человека, плывшего на сломанном руле, и вытащили Фалалея на берег. Они сняли его как мертвеца, надеясь найти на нём что-нибудь ценное, но потом увидали, что это их согражданин Фалалей-мореходец, и удивились. А как в нём ещё были заметны признаки жизни, то грузовщики сняли его и стали его трясти и подбрасывать, чтобы он очнулся, а в то же время послали отрока к нему в дом за его матерью Пуплией и за женою его Тениею, и за детьми их Вириной и Виттом.
  Фалалей очень счастливо прицепился за руль, так что голова его всё время была наружи,- от этого только он не захлебнулся и не наглотался солёной воды через меру, так что его скоро удалось привести в чувство.
  Когда изящная Тения и старая Пуплия с Вириной и Виттом прибежали в Иродову пристань, то Фалалей уже открыл глаза; он сейчас же узнал жену и своих малолетних детей, и бабу их Пуплию и горько заплакал. Фалалей сразу понял своё положение и, обратясь к жене, сказал ей:
  - О, я вижу теперь, как ты была права, добрая Тения! Но для чего я не слушал тебя в своё время? для чего я так упорно желал иметь много богатства? Вот теперь я и наказан за то, что я не знал сытости и хлопотал иметь больше прочих. Отныне мы нищие и я не в силах буду сделать ничего доброго людям, о которых я, по правде сказать, думал гораздо менее, чем о том, чтобы быть всех знатнее по своему богатству и уделять бедным только крупицы.
  Тения на это отвечала мужу кротко:
  - Я говорила тебе ранее то, что тогда внушало мне справедливое сердце, но теперь скажу другое: не сокрушайся о том, что потерял нажитое богатство. Мы ещё имеем глаза, чтобы видеть, и руки, чтобы ими трудиться: мы можем достать хлеб и кров для наших детей трудами рук наших. Ведь этак живут ещё очень многие люди на свете.
  Фалалей ободрился и, взяв Тению за руку, сказал:
  - Ты права; голубка, витающая в душе твоей, могла бы одолеть моего змея, если бы дело шло только о нашем богатстве, но я погубил тоже и много чужого. Этого не простят мне.
  - Ну, что делать,- отвечала Тения.
  Перенесённый в свой дом, Фалалей, вероятно, скоро бы там выздоровел, но ему не привелось наслаждаться домашним покоем при заботах жены. К нему тотчас же пришли купцы, доверившие ему в долг товары, и стали требовать с него уплаты денег.
  Фалалей отвечал им:
  - Вы себя и меня напрасно мучите: или вы не видите, что я разорён совершенно и не могу ничего заплатить вам?
  Купцы отвечали, что они ему не верят и подозревают, что он их товары где-нибудь продал, а вырученное золото закопал где-нибудь в примеченном месте и потом сам, для отвода, бросился в море.
  - Вы меня напрасно подозреваете,- отвечал Фалалей,- все товары погибли; верьте мне - я христианин и лгать не могу.
  Но купцы в свой черёд ответили Фалалею, что и они теперь тоже стали все христиане, как их император, но что это дела не изменяет, и что, сколько Фалалей им должен за товары, они всё это желают с него получить. А иначе,- говорят,- мы возьмем рабов, выставим всё, что здесь видим, на базаре и продадим.
  Фалалей отвечал им:
  - Базарьте.
  Тогда заимодавцы привели рабов и велели им при себе же взять всё, что было в доме у Фалалея, и вынести на базар, а семью его из обобранного дома выгнали и самый дом заперли большим замком и ключ отдали известному в Аскалоне доимщику Тивуртию, с тем, чтобы он этот дом продал и вырученные деньги поделил между всеми, кому Фалалей должен.
  Доимщик Тивуртий был человек страшный: лицо имел дряблое и скверное, цвета варёного гороха, и совсем безволосое, глаза чёрные, веки валиками, всё тело мягкое и напруженное, а ходил тихо, как кот. Он взял и продал Фалалеев дом богатому трактирщику Эпимаху, который и открыл в покоях и в садах Фалалея корчемницу и весёлый притон для иностранных мореходцев; а деньги, которые были выручены за продажу дома, Тивуртий разделил между теми, чьи товары потопил Фалалей, постольку, поскольку пришлось в разделе на каждого, и себе взял положенную часть за доимку. Но, однако, всего, что Тивуртий выручил через продажу дома, было слишком недостаточно для того, чтобы покрыть и половинную долю того, что пропало на Фалалее.
  Тогда искусный доимщик Тивуртий, который был тем известен, что умел донимать с должников всё до последней капли, сказал:
  - Что хотите мне дать? Я ещё попытаюсь больше взыскать. Дело не может быть так, как Фалалей уверяет. Я полагаю, что не все ваши товары пропали в море, а что Фалалей их где-нибудь продал на островах эгеянам, таким же, как сам он, коварным и тихим, а вырученное золото он где-нибудь спрятал. Это только и надо узнать а спрятал он его, наверное, где-нибудь там же, на тех далёких островах, под известным ему деревом или камнем. Дайте мне во всём большую часть против положения и я возьму Фалалея в темницу и стану его морить в неволе. Так я всё вам и себе выручу,- закончил доимщик Тивуртий.
  Купцы, услыхав такие слова от опытного доимщика, все между собою переглянулись и перетакнувшись, отошли в сторону и сказали друг другу:
  - Что же ещё размышлять? Ведь вправду Тивуртий предлагает нам хорошее дело: он лучше нас знает все хитрости мореходцев, и если Фалалей промотал наши товары и золото скрыл, то Тивуртий доймёт его в темнице и получит наш долг с Фалалея. Пусть только Тивуртий держит его в темнице не на нашем, а на своём хлебе.
  И отдали купцы друга своего корабельщика Фалалея для правежа и доимки на всю волю опытному и жестокому доимщику. Тивуртий же доимщик пошёл к себе домой, взял из окованной, большой скрыни серебряный пояс дорогой цены под полу и пошёл с ним к градоправителю аскалонскому и стал просить его, чтобы он посадил Фалалея в Иродову подземную темницу, а дорогой чеканный пояс дал ему в поминку и вперёд сделал посул дать ему ещё более ценную вещь, лишь бы сейчас позвал на очи темничника Раввула и повелел ему томить Фалалея всячески, как только захочет доимщик Тивуртий.
  Градоправитель принял пояс и исполнил просьбу Тивуртия: он послал городских стражей с приказом взять и перенести больного Фалалея в Иродову темницу, полную гадов, и отдать его темничнику Раввуле, а Раввула бросил его там на гнилой тростник между страшных злодеев, и запер, пока он заплатит всё, что имеет право взыскивать с него доимщик Тивуртий.
  

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

  
  
  Иродова темница в Аскалоне была посреди города, на главном базарном месте. Она была рытая в земле, вроде очень большой погребной ямы, и подведена столбами и сводами из сырых камней, а сверху присыпана землёй тоже так, как погребница. Снаружи её и отличить было трудно. Казалось, будто это простой земляной холм. Тут же на этой насыпи шёл всякий день торг. Тут били людей на правеже воловьими жилами и тут же сидели с ночвами и с лоханями аскалонские рыбаки, предлагавшие живую рыбу, и торговки, продававшие: хлеб, овощи и рыбачьи снасти. В откосах насыпи были пробиты и ощищены крепкими железными решётками две узенькие отдушины, через которые, впрочем, внутрь подземелья едва проникал самый слабый свет и проходила самая скудная струя воздуха, и порою достигал отдалённый гул рынка.
  В этой аскалонской темнице, выкопанной при Ироде, сидело очень много разноплеменных людей и все они страшно томились тут от тесноты, голода, жажды и недостатка дневного света и воздуха. Свет солнечный едва доходил сюда на минутку косым лучом через одно узенькое окошечко, а солнечная теплота совсем сюда не проникала, отчего сырость была несказанная и проникала тела заключенных. В этой общей яме были тесно сбиты вместе и злодеи-душегубцы и воры, и неплательщики. Все они были лишены всякой свободы движения. У одних ноги были заколочены клиньями в деревянные колоды и эти сидели вовсе неподвижно, а на других были наложены тяжёлые цепи, производившие терзательное лязганье при каждом движении рук и ног; те же, которые были пойманы на разбоях и убийствах и подлежали смертной казни, око за око и зуб за зуб,- эти были прикованы к стене тройными цепями за ноги, за руки и за шею. Логовища этих бесстрашных злодеев были в самом заднем отделении, в узких и совершенно тёмных впадинах, вырытых в глине. Все заключенные в Иродовой темнице люди, где сидели, там же и спали, и тут же они и пили, и ели, и отправляли все свои телесные нужды. Здесь их посещали друзья и родные, и жёны. Обычаи были так суровы и просты, что случалось нередко, что жёны людей, заключенных в этой Иродовой темнице, посещая мужей своих, становились снова матерями новых детей... Такова была эта ужасная Иродова тюрьма в Аскалоне, в которую доимщик Тивуртий заключил Фалалея, мужа Тении и отца Вирины и Витта.
  В то же время, как был посажен в эту тюрьму Фалалей-корабельщик, за несколько дней ранее в эту самую яму, и притом в самой тёмной её впадине, был помещён и прикован на пять цепей за руки и за ноги, и за шею береговой злодей, по имени Анастас-душегубец. Он был известный разбойник. Он грабил и лишил жизни много людей. Всех убитых им на суше и на море считалось сорок душ. Он давно вооружил против себя всех людей в Аскалоне и все аскалонцы радовались, что Анастас, наконец, пойман, и ожидали его казни.
  Для произнесения суда над Анастасом должен был вскоре прибыть из Дамаска важный сановник, по имени Милий, при котором злого Анастаса и должны были казнить мечом всенародно посреди Аскалона.
  Рядом с тою впадиной, в дальнем конце темничной ямы, где был прикован злодей Анастас, находился тесный лаз ещё в особую низкую глиняную ямину, по названию "прокажённую". Она называлась так потому, что здесь некогда сидел человек бесноватый и прокажённый, который неустанно злословил царя Ирода, и за то здесь и умер в заточении. С той поры в эту прокажённую нору никто не входил, потому что и сам страж темничный, бесстрашный Раввула, боялся прикоснуться к глине, на которой сидел и о которую тёрся прокажённый. Ямину эту, однако, не заваливали, потому что в ней была другая продушина, которая была необходима, чтобы не задохнулись невольники.
  

    ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

  
  
  В аскалонской Иродовой темнице давали скудную пищу от подаяний только тем ив невольников, у которых не было ни родни, ни друзей, а должникам и тем, у кого были какие-нибудь родные, хотя бы и самые бедные, темничник Раввула никакой пищи не давал. Об этих узниках должны были заботиться те, кто их посадил, или их близкие родственники, которые и приносили сюда невольникам то, что могли. Поэтому и корабельщика Фалалея должны были питать жена его Тения или Тивуртий, но Тивуртий сказал:
  - У Фалалея есть жена: она молода и наделена от природы большою красотой: пусть она его кормит.
  Тении это с одной стороны было приятно, потому что, принося пищу мужу, она могла его видеть и после с ним оставаться до вечера, но зато надо было добывать ему пищу, а это возлагало на Тению заботы, которые были для неё очень затруднительны.
  Бедная Тения одна должна была заботиться о том, чтобы добывать деньги для пропитания себе, мужу и двум своим детям Вирине и Витту, да ещё старой бабке их Пуплии, которая в это время была уже немощна и не в силах была работать, а только смотрела за внуками. Тения же, как дочь жреца, выросла в довольстве и неге,- её голову заплетали невольницы и они же навевали на неё с вечера сон, а утром к вставанию будили её лёгким ласканием её ступней. Вообще она была не приучена исполнять какие бы то ни было тяжёлые работы. Она была научена только изящным искусствам, в которых никто не нуждался, но она теперь только ими и старалась находить заработок. Так как она всего лучше умела играть на многострунной арфе и притом имела дар быстро слагать и петь приятным напевом стихи своего сочинения, то она стала ходить в свой бывший виноградный сад, где теперь под узорными шатрами, раскинутыми Эпимахом, в прохладной тени деревьев и ползучих гроздий, собирались заезжие в Аскалон чужестранные мореходцы. Хозяин этих шатров, видя, что Тения прекрасна собою и может нравиться его гостям и наружностью, и игрою, и пением, дозволял ей садиться среди пирующих мореходцев и ставил перед нею кубок вина, к которому она, впрочем, не прикасалась устами, потому что велико было съедавшее её горе и она позабыть его не хотела.
  Для увеселения пирующих мореходцев Тения все ночи насквозь играла на своей арфе и пела, сама тут же составляя из собственных слов своих песни, из которых иные были очень трогательны и нередко достигали до сердец слушателей и смягчали их грубые порывы. Корабельщики, слушая игру и песни Тении, были довольны тем, что видели перед собою прекрасную певицу, и давали ей монеты, с которыми Тения потом уходила на рынок,- покупала здесь лучшей пищи для детей и для мужа, и для его матери Пуплии, а для себя уснувшую дешёвую рыбу. Обе эти женщины, Тения с Пуплией, и находившиеся при них дети, Витт и Вирина, ютились теперь за городом в убогом шалаше, смазанном из тростника и илистой грязи.
  Занятие арфистки и певицы, которое поневоле избрала Тения для пропитания семьи, не было, однако, для неё ни легко, ни приятно, потому что с растерзанным сердцем ей трудно было забавлять игрою и пением праздных и часто нетрезвых людей; но, не умея делать ничего другого, что могло бы дать ей заработок, Тения безропотно покорялась необходимости и несла свою долю, не обнаруживая своего страдания перед мужем. Между посетителями виноградных шатров встречались и такие, которые не довольствовались песнями, а не раз делали Тении предложения продать им за золото свои ласки. Тения не обижалась, ибо понимала, что теперь все могут почитать её сходною на такое дело, и отвечала спокойно и скромно:
  - Неустрашимые и добрые люди, я продаю только то, что предлагаю: я играю на арфе и пою мною сложенные нехитрые песни. Я пою и играю потому, что я не умею делать ничего другого, а должна питать детей и мужа. Слушайте мою игру и да минует вас и всех, кто вам дорог на родине вашей, всякое горе.
  Корабельщики, получая такой скромный ответ, стыдились оскорблять Тению своими приставаниями, но содержатель шатров Эпимах был ею за то недоволен и говорил ей:
  - Ты очень красивая, но совершенно безрассудная женщина: или ночи наши, на твой взгляд, не довольно темны, а сикоморы мои не молчаливы? Зачем ты не отходишь ни с одним, кто тебя кличет, в отдаленье к берегу моря? Там с глазу на глаз с ним ты могла бы спеть ему что-нибудь сладостней песни о горе, и в поясе у тебя зазвенело бы крупное золото, а не ничтожная мелочь. Ты и себя, и меня лишаешь хорошего дохода.
  Тения отвечала, что она получает довольно, и отходила от Эпимаха, стараясь выкинуть из памяти этот неприятный ей разговор. Эпимах же добивался другого,- он хотел услужить своим гостям и был очень недоволен Тениею. Он желал бы видеть на её месте в своих садах певицу, более благосклонную к исканиям его весёлых посетителей. А мореходцы, как бывалые люди, ему рассказывали о том, каких угодливых певиц они встречали в садах Александрии и Дамиеты, а Эпимах с укоризною сообщал эти рассказы Тении, но она ничему этому не хотела внимать.
  Тения разделяла своё время так, что утром она мыла и чинила носильную ветошь, какая осталась на её детях после изгнания из дома, и услуживала бабке их, старой и изнеженной Пуплии; потом шла на рынок и покупала горсть сухой чечевицы и щетинистого угря, или другую дешёвую рыбу, варила её с луком у варильщика при общем очаге и к полудню несла эту похлёбку в темницу мужу. Из темницы родственников заключённых не выгоняли и Тения оставалась с Фалалеем до самого вечера, когда, при заходе солнца, входил с бегемотовою жилой в руке темничник Раввула и, выгнав всех посетителей вон, закрывал на засовы двери темницы. Тогда изящная Тения вставала и шла в шатры своего бывшего виноградного сада и там играла на арфе и пела до тех пор, когда восходящее солнце напоминало гулякам о нужде и заботах вновь наступавшего дня.
  Так прошло несколько месяцев после заключения Фалалея, и телесные силы Тении стали подаваться, и красота её начала меркнуть. Происходило это сколько от горя, столько же от нового образа жизни, не отвечавшего ни её здоровью, ни её целомудренным навыкам; однако же, несмотря на это, Тения оставалась твёрдою в своей непреклонности и слишком прекрасною для того, чтобы непреклонность её не казалась досадительною, а красота слишком привлекательною, и всё это продолжало возбуждать порочные искания, которые и подготовили, наконец, чрезвычайно тяжёлое и большое испытание для добродетели Тении.
  Вышло так, что по этому поводу в Иродовой тюрьме в Аскалоне произошли события, отмеченные весьма кратко, но по ужасу своему достойные долгой памяти и сострадания.
  

    ГЛАВА ПЯТАЯ

  
  
  Вскоре после того, как Фалалей был заключён в Иродову темницу, из Дамаска прибыл в Аскалон ожидаемый для суда над Анастасом-злодеем именитый ипарх, по имени Милий. Он был прислан не только затем, чтобы осудить Анастаса, но также чтобы заодно осмотреть, как управляет областью аскалонский правитель Димас, и раздать подаяние, которое прислала через него в Аскалон от щедрот своих Феодора.
  Обходя аскалонскую темницу, Милий остановился перед впадиной, где был прикован пятью цепями безжалостный Анастас-разбойник, и когда темничник Раввула осветил факелом Анастаса, то Милий удивился, увидев его ужасное лицо,- так сильно и резко изображалось на нём беспощадное свирепство разбойника. Тут Милий не удержался и воскликнул вслух:
  - О, как он подл и противен! Клянусь, что я никогда не встречал на свете ничего более злого и омерзительного, как эти его косые глаза и эти вразлёт идущие густые брови! Земля с нетерпением должна ждать минуты, когда этот безжалостный зверь перестанет дышать её воздухом и тяготить её своими ногами. Впрочем, я об этом как можно скорей постараюсь.
  Злодей же Анастас, услыхав, что проговорил о нём Милий, запрыгал на месте и, тряся от гнева цепями, закричал на ипарха:
  - Я тебе мерзок а может быть, сам ты и ещё меня хуже. Твоё ли дело, злая душа, надо мной насмехаться? Жалею, что я не повстречал тебя раньше, и не здесь, где ты на свободе, а я крепко прикован цепями: иначе я посмотрел бы, что красней - твоя кровь или твоя пурпурная тога? А теперь будь ты проклят!
  Прокричав это неистовым голосом, Анастас так страшно ударил о стены своими цепями, что все другие невольники вздрогнули и сжались в страхе, а стражник Раввула и воины, сопровождавшие с зажжёнными факелами вельможу Милия, окружили его, чтобы страшный вид Анастаса его не тревожил. И тут-то, при дрожащем свете этих факелов, встревоженный взгляд благообразного Милия пал на лицо изящной Тении, которая в страхе за судьбу Фалалея старалась закрыть его своим станом. Милий же был большой сластолюбец, и изящный облик Тении сразу ударил его в страстное сердце, так что он остановился и обратился к сопровождавшему его отроку, скорописцу Евлогию, и сказал ему тихо:
  - Открой скорее кису присланных с нами доброхотных даяний. Здесь я вижу перед собой христианку, на лице которой читаю её невинность. Наверное, она страдает напрасно по языческой злобе, и я хочу облегчить её участь во славу величайшей в жёнах императрицы Феодоры.
  Отрок Евлогий потянул шнуры кожаной кисы, в которой лежали деньги, назначенные для раздачи христианской милостыни заключенным, а Милий обратился к Тении и сказал ей:
  - Приблизься, прекрасная христианка, возьми себе помощь и скажи нам скорее: за что ты томишься? Я уверен, что ты страдаешь напрасно, и кто тебя заключил в эту темницу, тот сам недостоин свободы.
  - Ты ошибаешься, благородный господин,- отвечала Тения,- я не христианка,- я дочь жреца Полифрона и держусь старой веры.
  Милий смутился и отвечал ей, что он сожалеет, зачем она сказала ему, что она язычница.
  - Теперь,- молвил он,- я не могу оказать тебе помощь, какую имел желание сделать,- и при этом он удержал своею рукой руки Евлогия скорописца, распускавшего связки кисы, где хранилось золото, присланное для раздачи новым христианам.
  Тения же, услыхав это сожаление Милия, не обнаружила никакой особой, усиленной тревоги и сказала ему спокойно:
  - Разве для Феодоры и для твоего милосердия не всё равно оказать помощь тому, кто в ней нуждается?
  - Нет,- отвечал Милий,- мы должны помогать прежде своим по вере, а потом чужеверным.
  - В таком случае, помоги моему мужу и детям,- они все вашей веры.
  Милий обрадовался.
  - Если муж твои и дети той веры, которой теперь отдают высшие люди высший почёт в Византии и в Дамаске, то тогда совесть моя дозволяет мне оказать тебе помощь. Подойди же сюда и возьми по монете для каждого из кисы добрых даяний.
  Тения отвечала:
  - Господин, мне некстати опускать самой руку в мешок: я питаюсь сам-пять,- повели, чтобы отрок твой дал мне, что определит твоя щедрость.
  Милий велел отроку дать ей десять цехинов, а потом спросил у неё:
  - Какое ты сделала зло, или чем проступилась против закона?
  - Милосердое Небо до сего дня хранило меня от злого деяния,- ответила Тения.
  - Ты, может быть, судишь так по своей языческой совести и тебе только кажется, будто ты не сделала ничего преступного.
  - Нет, я и в самом деле не сделала ничего преступного.
  - В таком разе за что же тебя лишили свободы и держат в этой душной и страшной темнице?
  Тения отвечала вельможе, что она вовсе не невольница и свободно может приходить сюда и выходить отсюда, а сидеть здесь, в этой душной и страшной темнице, её побуждает сострадание и любовь к мужу, который тут заключен и томится за то, что он не может заплатить денег купцам, доверившим ему свои товары.
  - Когда же ты надеешься выкупить своего мужа?
  - Я не имею на это никакой надежды и только делаю то, что могу: я приношу ему пищу и стараюсь его утешать и поддержать в нём бодрость.
  - Мне кажется, ты могла бы сделать для него гораздо больше, чем это.
  - Ах, яви свою милость, научи меня, что я могу сделать, чтобы возвратить свободу Фалалею, и ты увидишь, что у меня не окажется недостатка в решимости и твёрдости, я исполню всё, что для этого нужно.
  - Нужна только одна твоя решимость.
  - В таком случае, это уже сделано. Не медли же, говори как можно скорей и понятней, что я должна принести счастью семьи моей в жертву? Жизнь мою?
  - Нет.
  - Так что же? Умоляю тебя, не мучь меня и говори мне от раза.
  - На какую сумму простирается долг твоего мужа? - вопросил Милий, лаская взором изящную Тению.
  Тения отвечала ему по правде, сколько Тивуртий и купцы исчисляли долгу на корабельщике. Это составляло очень значительную сумму.
  Милий был вельможа богатый, но скупой, и притом сумма Фалалеева долга и для его больших средств была не ничтожна, а потому он сказал:
  - Муж твой, к сожалению, должен очень много! - и Милий отошёл от Тении и стал подвигаться дальше к выходу, но в это самое время к нему приблизился доимщик долгов, хитрый старец Тивуртий, который был чрезвычайно искусен на то, чтобы делать всякие сделки, лишь бы донять что-нибудь с содержащихся неплательщиков. Увидав, что Милий ласкается к Тении, Тивуртий сейчас же сообразил, что этим можно воспользоваться, и прошептал вельможе на ухо:
  - Долг мужа красивой женщины, которая сейчас имела счастие внушить твоему вельможеству высокое состраданье, очень велик, но она ведь не знает, что весь этот огромный долг может быть сильно понижен. Я здешний доимщик Тивуртий,- мне известны все дела в Аскалоне, и я знаю, что надобно сделать, чтобы всё вышло, как ты желаешь.
  Милий остановился, а Тивуртий продолжал ему говорить:
  - Поверь, что слова мои так же точны и верны, как верно и то, что женщины красивей и изящней Тении не легко отыскать во всех городах, которыми правит благословенная власть Феодоры, с которою,- мог ты заметить,- Тения, кажется, схожа.
  Милий же, вместо того, чтобы обидеться теми словами, с которыми подошёл к нему Тивуртий, забыл и свой сан, и своё положение в темнице среди заключенных, а продолжал любоваться издали красивыми линиями стана жены корабельщика, а Тивуртий, заметив это, сделался ещё более смел и прошептал:
  - Ты посмотри: слова нет, что Феодора прекрасна, и все говорят, будто в землях, Византии подвластных, нет другой женщины, которая могла бы с Феодорой сравниться... но ведь это только так говорят... На самом же деле время не щадит никого, и Феодора нынче уже не та, какой она раньше была, когда её знали актрисой,- правда, она зато теперь наша царица, и да дарует Всевышний ей многие лета,- но... вспомни, как она нынче поблекла, и посмотри опять на эту стыдливую Тению...
  - Зачем эти сравнения? Они обе прекрасны.
  - Да, они обе прекрасны, но та ведь на троне, в пурпуре и в венце многоценном, её плечи и шею ежедневно разглаживают навощёнными ладонями молодые невольницы, а египетские бабки обкладывают на ночь её перси мякишем душистого хлеба из плодов египетской пальмы, а, по правде сказать, и это всё ей уже не помогает: этот душистый египетский мякиш дает персям её лишь одну фальшивую нежность, но он не может им возвратить их былую упругость... Нет; это минуло... Смотри же, каковы перси Тении, а ведь Тения в горе и в тяжкой нужде,- она в бедном рубище, среди людей, усыпанных всякою нечистью, но и тут ты смотри, как краса её блещет... Смотри этот царственный взор, эти белые зубы, и особенно эти перси, которым не нужен египетский мякиш...
  - А до какой суммы можно уменьшить долг её мужа? - нетерпеливо волнуясь, перебил речь доимщика Милий.
  Тивуртий сразу же сбавил целую треть долга, а когда заметил, что Милий ещё находится в нерешимости, то сказал вкрадчиво:
  - Однако, я вижу, что ты очень тронут судьбою этой несчастной, и чтобы сделать тебе приятное и заслужить себе наперед твою благосклонность, я постараюсь склонить всех купцов, чтобы они уступили тебе долговые права на Фалалея не за две, а всего за одну треть того, что он им действительно должен. Не колебайся далее и повели быть этому так, как я предлагаю. Пусть Тения будет тебе обязана счастьем и постарается быть тебе благодарной.
  Милий ему отвечал:
  - Хорошо, я согласен,- благодарность её мне драгоценна, но только я не хочу принуждения. Дай мне сказать ещё несколько слов с этою Тенией, красота которой, действительно, не менее той, которая нынче достойно украшает собою престол византийский.
  Тивуртий нагнулся к уху Милия и прошептал:
  - Она её превосходит... Феодоре теперь не достичь того, чем обладает Тения... и притом...
  - Что ты хочешь сказать?
  - Феодора слишком многим известна.
  - Тсс... Ты дерзок.
  - Не опасайся... я знаю, что я говорю, и сказал только то, что Тения спит как попало, в шалаше, на рогоже, согнувшись и сжимая от холода перси руками, а Феодора покоится, заложа руки под пуховые подушки; но дай Тении ту же роскошь, и как её стан изовьётся, в каких очертаниях!.. О, да ты сам понимаешь, что стыдливость Тении может доставить то, чего не может дать всё любовное искусство Феодоры... Ты пылаешь, я вижу, и хотя я стар, но я тебя понимаю.
  - Ты прав, красота этой женщины помрачает мой разум,- отвечал Милий,- и, к тому же, ведь она язычница.
  - Да, она язычница, она дочь жреца Полифрона, который убил себя, не желая видеть новых порядков.
  - Язычницы ведь свободны располагать собою: они не знают стеснений...
  - Да, для них это привычно: они отдавались и Дионису, и иностранцам во славу Изиды. У них свой взгляд на эти вещи...
  Милий обратился к скорописцу Евлогию и приказал ему подозвать к себе Тению.
  

    ГЛАВА ШЕСТАЯ

  
  
  Услыхав от отрока приказание подойти к его господину, Тения сейчас же встала и подошла к Милию, а тот подал ей с ласковою улыбкой златницу и сказал:
  - От взора моего не сокрылось то, чего ты не в состоянии скрыть от всех, кто тебя видит,- ты нестерпимо прекрасна. Знай же, что твоею красотой смущено моё сердце и я готов на многие жертвы, чтобы получить твои ласки. Будь согласна на это - приди ко мне в дом сегодня вечером и останься в опочивальне моей только до утра. За это я дам тебе сколько ты хочешь.
  Лицо Тении покрылось румянцем, но она отвечала спокойно:
  - За это - я не хочу ничего.
  - Я тебе предлагаю пятьсот златниц.
  - Ты напрасно будешь предлагать мне и тысячу.
  - Две!
  - Все равно! - я к тебе не приду.
  - Я дам тебе пять.
  - Хоть и десять.
  - Двадцать тысяч!
  - Ты оскорбляешь меня этим торгом; но с тех пор, как я подпала несчастию, я уже привыкла к подобным обидам. Бедность должна много прощать людям с достатком, но любовь моя не продажна: я люблю мужа.
  - Ты его и люби, но ведь ты язычница, и по вере твоей тебе нет греха в том, на что я тебя приглашаю. Твой бог Анубис тебя не осудит. Принеси же ему втайн

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 353 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа