Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность, Страница 17

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

его обоих ахейских послов перед началом войны; но Кассандру защищали только святость места - от тех, кто вообще уважает святыни. Увы, ее преследователь к ним не принадлежал: это был Аянт Локрийский, Оилеев сын. Бросившись за Кассандрой в храм и увидев ее у ног кумира Паллады, он вначале было остановился, но затем страсть взяла свое. Он схватил просительницу за плечо, чтобы силой отторгнуть ее от кумира; началась борьба, и кумир, уступая силе, сам упал к ногам своей просительницы. "Нечестивец!" - крикнула Феано. Но Аянт, опьяненный своим преступлением, ее не слышал; с диким хохотом он увлек свою пленницу из храма.
   Вторично корабельная стоянка наполнилась народом; тут были и победители и побежденные. Там, на вое токе, занималась заря; но ее розовые персты бледнели перед багровым сиянием огня, пожиравшего замученную Трою.
  
  

Глава VIII КОНЕЦ ЦАРСТВА СКАЗКИ

65. ЕВБЕЙСКИЕ ОГНИ

   Троя разрушена, добыча разделена; чего же медлит ахейский флот в водах Геллеспонта? Нельзя пускаться в плавание со скверной нечестия; а таковая тяготеет над войском, если правда то, что говорят про Аянта Оилеева, что он силою отторгнул просительницу от кумира Паллады. Кто это говорит? Кассандра; она при разделе добычи досталась самому военачальнику, Агамемнону, но это неважно; важен самый вопрос, допущено ли нечестие или нет. Утверждает это Кассандра и подтверждает Феано, жрица Паллады, супруга Антенора; она - не пленница, вся семья Антенора получила разрешение свободно покинуть троянское пепелище и искать новых мест. Ее свидетельство - улики огромной важности; Агамемнон снаряжает суд над Аянтом. Что может противопоставить Аянт обвинению Кассандры и свидетельству Феано? По правде - ничего: он будет осужден и побит камнями. Но он этого не хочет, и боги ему нипочем: он дает клятву в своей невинности - лживую, безбожную клятву. Его оправдывают; отныне нечестие нависло над войском.
   Теперь ахейцы могли вернуться домой. Не все, однако, двинулись одновременно. Неоптолема Фетида, в предвидении того, что имело наступить, отправилась домой сухим путем; о нем у нас будет речь в дальнейшем. Нестор, ввиду его всегдашнего благоразумия и благочестия, был пощажен: отправившись в путь отдельно от остальных, он счастливо доехал до своего Пилоса и счастливо же закончил там свою долгую жизнь, сохраняя телесную и умственную силу и бодрость до самой смерти. В делах правления и хозяйства ему помогали оба его сына, Писистрат и Фрасимед; его род остался живуч и впредь, и притом не в одном только Пилосе; он стал также родоначальником и афинских царей в эпоху, которая последовала за нашей.
   Счастливым было также и плавание Диомеда, которому Паллада и теперь сохранила свою милость, перешедшую к нему от его отца Тидея. В Элладу он прибыл благополучно; мало того, ему удалось то, к чему напрасно стремился его отец - вернуться в Калидон, освободить своего деда Энея от позорного плена, в котором его держали его злые родственники, и упрочить его престол. Но затем неурядицы в его собственной семье заставили его покинуть Элладу и перебраться в южную Италию; с него начинается заселение ее побережья эллинами, имевшее такое огромное значение для судьбы обоих народов в дальнейшем.
   Над остальными же разразилась буря вследствие гнева Паллады уже вскоре после оставления ими троянского побережья. Корабли Менелая и Одиссея были ею оторваны от прочего флота; они испытали свои особые приключения, о которых будет рассказано в свое время. Главным предметом божьей кары был, конечно, корабль, везший Аянта Оилеева, насильника и клятвопреступника. Перун по воле оскорбленной богини его разбил; Аянт упал в море, но не утонул; как ни захлестывали его волны, он вплавь достиг ближайшего утеса и выбрался на его вершину. "Спасся! - крикнул он горделиво. - Спасся против воли богов!" Это самомнение его окончательно погубило. Разгневался Посидон; ударом трезубца он разбил надвое скалу, на которой сидел богоненавистный, вторично его поглотило море - и этот раз навсегда. А нечестие, допущенное им в храме Паллады на Пергаме, должен был до позднейших времен искуплять его род. Когда вокруг этого храма возник новый город, Новый Илион, локрийцы должны были исправно посылать туда двух своих дев для храмовой службы Палладе. Лишь через тысячу лет после разрушения Трои эта своеобразная дань была отменена.
   Вернемся, однако, к ахейскому флоту. Буря, разбившая корабль Аянта, не унималась и продолжала гнать его по всему Архипелагу, все далее с востока на запад. После двух дней плавания показались берега - никто не знал, что это была Евбея. Берег в бурю, конечно, желанен, но и опасен: нетрудно повредить судно об его утесы. Хорошо, если приветливый свет огней указывает пловцу гавань, куда можно направить свой бег! И действительно, огни показались. Крик радости раздался с измученных кораблей: теперь они спасены, есть где обождать неласковость моря и гнев богов! И кормчие приналегли на правильные весла, чтобы, преодолевая сопротивление ветра и течения, достигнуть вожделенной цели...
   Отец загубленного неправым судом Паламеда, Навплий, не добившись виры за смерть своего сына и восстановления его чести, вернулся в Евбею. С тех пор жил он на Каферейском мысе, у самого входа в пролив, по которому поныне следуют корабли, направляющиеся с малоазийских берегов к гаваням Аттики и Пелопоннеса. Он построил себе замок на нем с вышкой, с которой открывался вид далеко на восток и на юг. Здесь стражники непрерывно днем и ночью сменяли друг друга; чаще же всего сам владелец замка на ней сидел, вперяя свой взор в туманную даль; его воображению рисовались тени кораблей, призраки парусов, подплывающие с востока к его мысу. И дикий огонь сверкал тогда в его старческих глазах, и все его существо выражало одно чувство, и этим чувством была месть.
   У подножия мыса стояла наготове лодка, легкая и прочная, не боявшаяся бурных ветров и разъяренных волн. А утесы, в изобилии окружавшие мыс, были увенчаны каждый костром, сложенным из смолистых сосновых сучьев вперемежку с хворостом и сухим вереском, ждущим только искры, чтобы запылать ярким пламенем.
   Долго пришлось ждать Навплию; он не терял терпения и боялся только одного, как бы смерть его не отозвала раньше, чем он успеет совершить дело своей мести. Но наконец Эринии услышали его молитвы. В бурную ночь при свете молнии он увидел стаю мчащихся к его берегу кораблей, гонимую ураганом и пенящимися волнами. Крик восторга вырвался из его груди; призвав к себе своего сына Эакса, он с ним вместе бросился в лодку. Вскоре затем огни запылали на утесах Киферейского мыса.
   Это и были те огни, которые издали увидели бичуемые бурей ахейские пловцы; те огни, которые они приветствовали возгласами облегчения и радости. Все направили к ним свой бег: гавань, гавань! Да, гавань! Первый корабль, изо всех сил стремившийся к желаемой цели, налетел на риф и разбился пополам; другой, наскочив на отмель, был опрокинут ветром; третий, будучи вогнан между двух утесов, был раздавлен их стенами; четвертый, наткнувшись на острый выступ скалы, получил пробоину и пошел ко дну; пятый, шестой, много других погибло, который тем который иным образом. Пловцы, сброшенные в море, изнемогали в борьбе с волнами или же были ими швыряемы о жесткие камни; немногим из многих удалось вплавь достигнуть места, откуда представлялось возможным выйти на берег. Но тут поджидал их главный враг: море, скалы были милостивы в сравнении с этим старцем, стоявшим во весь рост в своей лодке с острогой в руках. Таким они видели его уже раз у троянского побережья. И это было довершением ужаса. Ураган, волны, утесы - это еще ничего; но вот при свете сверкнувшей молнии этот неумолимый призрак, этот старец, с развевающимися по ветру волосами и бородой, с высоко поднятой острогой - это был сам Аид; кто его раз увидел, тот уже ничего более увидеть не мог.
   Так под раскаты грома и свист бури была справлена тризна по Паламеде.
  

66. КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ

   Все же кораблю, везшему Агамемнона, и некоторым другим из его эскадры удалось избегнуть и бури и мести Навплия; на следующий день погода прояснилась, они обогнули Суний; обогнули остров Гидрею и вошли в тихие воды Арголического залива. Тут уже безопасность была полная; еще несколько часов - и гостеприимный полукруг аргосской гавани - мы уже знаем, что ее по созвучию с тем мстителем звали Навплией - открылся перед глазами пловцов.
   В Микенах их уже ждали - кто с тоской, кто со страхом. В душе царицы Клитемнестры всякий предполагал тоску, на деле же ее обуревал страх - и еще другое, более могучее чувство.
   Десять лет тому назад она вернулась из Авлиды, пылая жаждой мщения за свою закланную, как она была уверена, на жертвеннике Артемиды дочь; денно и нощно призрак Ифигении носился перед глазами ее души, оплакивая загубленный цвет своей молодости. Перед этим долгом все другие отступили, и в том числе долг супружеской верности. Клитемнестра не была подвластна любви, подобно своей сестре Елене: воспитанная в строгих правилах спартанского дома Тиндара, соседка суровой супруги-единобрачницы, микенской Геры, она бы при других условиях, даже и не любя своего мужа, до конца своей жизни сохранила имя и славу безупречной жены. Но она чувствовала жгучую жажду мести и нуждалась в помощнике. И тут вокруг нее стал кружиться именно такой человек, который ей был нужен, - двоюродный брат ее мужа Эгисф.
   Эгисф был сыном Фиеста, брата Атрея. О розни обоих братьев у нас речь была выше; она нашла пока свое завершение в отвратительном Фиестовом пире, на котором Атрей угостил своего брата плотью его собственных малолетних детей. Эгисфа тогда еще на свете не было; Фиест родил его уже впоследствии именно для того, чтобы в нем найти мстителя. И вот теперь этот мститель подрос. Правда, самого Атрея, как и Фиеста, тогда уже не было в живых, но это не изменяло дела: за отца отвечал сын, вражда Атрея и Фиеста продолжалась в наследственной вражде их сыновей, Агамемнона и Эгисфа - по понятиям тех времен иначе и быть не могло.
   Уезжая, Агамемнон оставил и царство и дом на свою жену, в уме и преданности которой он был уверен; но для государственных дел он учредил рядом с нею совет старейшин, а для домашних - дал ей в советники мудрого певца - это были руководители совести тех времен. Певец долго предостерегал Клитемнестру от происков Эгисфа; но под конец жажда мести восторжествовала, а неудобный учитель был по приказанию царицы отвезен на пустынный остров, где он и умер. Отныне никто уже не препятствовал союзу преступной четы. Эгисфом, разумеется, тоже руководила не любовь, а все та же жажда мести: не Гера свела эту пару и не Афродита, а Эриния.
   Все же, пока Агамемнон воевал под Троей, этот союз был тайным; в семье царицы о нем догадывалась только ее старшая после Ифигении дочь Электра; младшая Хрисофемида во всем была покорна своей матери, а сын Орест был еще малолетним. Жуткая минута должна была наступить с возвращением мужа; царица готовилась к ней и, чтобы не быть застигнутой врасплох, условилась с мужем - под видом заботы о нем - о целой цепи огненных сигналов, которые, будучи передаваемы от троянского побережья через острова в Микены, должны были известить ее в самое короткое время о падении осаждаемого города.
   Сигнал был подан; Клитемнестра в притворной радости стала приносить богам благодарственные жертвы. Несколько дней спустя приехал и сам победитель; Клитемнестра с такой же притворной покорностью вышла к нему навстречу. С чувством злобной радости увидела она рядом с ним на колеснице царевну Кассандру, почетный дар ему от войска; "Его любовница", - подумала она, торопясь обвинить своего мужа в том грехе, в котором сама была виновна перед ним. Доводя свое подобострастие до крайних пределов, она велела рабыням покрыть пурпуровыми тканями путь от колесницы до порога дома и уговорила мужа по ним проследовать - пускай, думала она про себя, вызовет он гнев богов, уподобляясь им! А внутри его ждала теплая купель, приятный отдых после долгих лишений...
   Тем временем Кассандра стояла в забытьи одна на колеснице. Не могли рассеять ее дум суровые слова ее новой повелительницы, требовавшей также и ее к участию в домовой "жертве"; лишь взор ее родного бога, кумир которого стоял у порога дворца Атридов, вернул ее к действительности. 6 последний раз ее обуяла вещая сила; она увидела секиру, занесенную над головой Агамемнона и над ее собственной, она поведала о ней - да к чему? Ей и этот раз не поверили; в отчаянии она вошла в роковую сень - и в следующее мгновение она, окровавленная, лежала рядом с трупом убитого царя.
   Теперь дом Атридов был открыт для Эгисфа; он и занял его во главе отряда наемных телохранителей, которых ему теперь не трудно было содержать на счет царской казны. Электра сразу почувствовала опасность, грозившую малолетнему царевичу Оресту. Воспользовавшись оцепенением, в которое преступление царицы погрузило весь дом, она схватила его за руку и повела к Талфибию, глашатаю, своего отца, приехавшему с ним из-под Трои. Она упросила его немедленно отправиться с мальчиком в город Крису под Парнассом, царство Строфия, лучшего друга убитого царя. Таким образом Орест был спасен.
   Прошел ряд лет. Эгисф насилием властвовал над ропщущей микенской землей, опираясь на свою рать наемников. Клитемнестра боязливо сторонилась пренебреженной могилы своего наспех похороненного мужа и ночными жертвами ублажала памятливых Эриний и Аластора, дабы он не потребовал еще новых жертв к тем, которые уже видел кровавый дом Пелопа. Электра жила в доме своей ненавидимой матери духом скорби и мести, не прерывая своего плача об отце, плача, который был также и вечной укоризной для его убийц; они ее ненавидели и в то же время боялись ее коснуться. Орест же рос на чужбине, стал из мальчика отроком, из отрока юношей - и вместе с ним рос и тот страшный долг, который на него бессознательно возложила его мать, занося секиру над головой его доверчивого отца.
   Понимаем мы это? Нет, конечно, по крайней мере не сразу. Если отец говорит сыну "убей", а мать - "пощади", то по нашему чувству священнее голос матери. Но мы должны представить себе не нашу веру, а веру эллинов тех времен. Согласно этой вере, душа безвременно убитого жила в преисподней, погруженная в глубокую, безутешную печаль - до тех пор, пока за него не была совершена месть; только эта месть могла ей дать тот покой, которым наслаждались другие души на асфоделовом лугу. Ореста, значит, душа отца молила о сокращении его грозившей стать вечной печали - мать о продлении на несколько лет своей земной жизни; а это меняет картину. Такова, повторяю, была вера эллинов в те времена; впоследствии и она изменилась.
   Обуреваемый сомнениями, Орест обратился в Дельфы; но Аполлон только подтвердил ему необходимость мести. С тяжелой нравственной обузой на душе он покинул Крису вместе со старым Талфибием и еще с молодым сыном своего хозяина, с которым, он успел подружиться, - с Пиладом. Орест и Пилад - это после Геракла и Иолая, Фесея и Перифоя, Ахилла и Патрокла четвертая чета друзей, которую нам завещала сказочная древность; четвертая и самая знаменитая.
   На первых порах, однако, нравственная тяжесть возложенного долга отступила в сознании Ореста перед его неудобоисполнимостью; как обмануть бдительность недоверчивых правителей Микен? Надо было улучить время, когда Эгисф был в отсутствии; пусть тогда Талфибий войдет в дом и доложит Клитемнестре, что Орест погиб в Дельфах во время игр, на ристании колесниц. Он так и докладывает; но его слова слышит, кроме Клитемнестры, и Электра, и они повергают ее в отчаяние. Последняя надежда погибла; неоткуда ждать ей помощи! Но если так, то не на ней ли лежит отныне и этот страшный долг мести, которого уже не может исполнить ее погибший брат?
   Мрак сгущается; приходят двое с мнимым прахом мнимого умершего. Что это - Орест с Пиладом, этого она не знает, она плачет о своей воображаемой потере так искренне, так раздирающе, что Орест не может долее исполнять свою роль притворства: он открывается ей. Завеса мрака мгновенно раздирается, солнце вглядывает - и нам приятно почить взорами на этой сцене, видеть нежным братом того, которого мы вскоре увидим матереубийцей. Вскоре, да: рок не ждет, с окровавленным мечом выйдет Орест из этого дома, и кровь на этом мече - кровь его матери.
   Опять мрак спускается" на сцену; черный, беспросветный, и в этом мраке мелькают страшные образы... другие их не видят, но он их видит, что пользы в том, что народ признает его месть правой? Он сам себя оправдать не может. С трудом успевает он произнести несколько прощальных слов: "Передайте их Менелаю, когда он вернется"- затем его охватывает безумие, он бежит, сам не зная куда.
  

67. МЕНЕЛАЙ И ЕЛЕНА

   Гнев спартанского царя против неверной жены, уже при первой встрече смягченный ее красой, при дальнейшем общении исчез совершенно. Нельзя было применять к дочери Немезиды обычную мерку: как годы, проведенные в Трое, бесследно скользнули по ней, не тронув ее, так и нравом она стояла выше человеческого закона. Она хотела вновь стать женой Менелая и вновь стала ею - и не она у него, а он у нее был в плену.
   Впрочем, пока что оба они были в плену у прихотливой богини, решившей держать их вдали и от ее старой, и от ее новой родины. Буря, оторвавшая корабль Менелая от других, скоро отбушевала; но когда небо прояснилось, ни Менелай, ни его искусный кормчий не знали, где они и куда им держать путь. Брали направление наобум, чтобы доехать хоть куда-нибудь, к каким-нибудь людям и от них узнать дальнейшее; и действительно, они видели населенные города, пасущийся скот, обработанные поля, но люди их языка не понимали и об Элладе и Трое никакого представления не имели. Иные их встречали гостеприимно, от иных приходилось спасаться в поспешном бегстве. Иногда нужда заставляла пловцов превращаться в морских разбойников и внезапным набегом на приморское селение обеспечивать себе продовольствие на ближайшие дни. Так протекали дни, месяцы, годы - девять полных лет. Все устали и одичали, а конца все еще не было видно.
   Наконец судьба сжалилась над скитальцами: в приютившей их стране они узнали Египет, древнюю родину Даная, родоначальника аргосских царей. Хотя гостеприимство не принадлежало if исконным качествам его народа, все же урок, данный некогда Гераклом Бусириду, не прошел бесследно: египетский царь принял эллинских странников радушно и указал им путь, которого следовало держаться, чтобы доехать домой. С радостью в сердце двинулись они дальше, доехали до острова Фароса - вдруг погода изменилась, подул резкий северный ветер, продолжать путь не было никакой возможности. Бездеятельно блуждали пловцы по пустынному острову; им вспомнились далекие авлидские дни. Припасы, данные гостеприимным царем, быстро пришли к концу; матросы стали удить рыбу, отчасти чтобы убить скуку, отчасти чтобы прокормиться. Но ветер оставался все тот же, конца бедствию никто предсказать не мог.
   С тоской в душе блуждал и Менелай по унылому берегу плоского острова. Вдруг видит - среди пены разбивающихся об утесы волн показывается русая голова девушки, за ней плечи, грудь - и внезапно перед ним стоит неописуемая красавица. На волосах венок из водорослей, с синего платья стекает морская вода; подходит к герою, кладет ему руку на плечо: "Что призадумался? Не могу ли я помочь беде?" Он ей все рассказал. Она покачала головой. "Очевидно, - говорит, - какой-то бог гневается на тебя, но какой, за что и как его умилостивить - этого не знаю; тут требуется некто поумнее бедной Идофеи". - "Кто же такой?" - спросил Менелай. "Мой отец, Протей". - "Так веди меня к нему, я его умолю". Идофея засмеялась. "Так он тебя и послушается! Нет, тут хитрость нужна. Послушай; возьми с собою трех надежных товарищей и приведи их сюда; тем временем и я пойду за делом".
   Исполняя ее волю, Менелай привел с собою трех своих лучших матросов и стал дожидаться появления ласковой нимфы. И действительно, она скоро выплыла вновь из своего подводного терема и принесла с собою четыре моржовых шкуры. "Мой отец, - сказала она, - выйдет скоро сюда из морской глубины, чтобы погреться на солнце со своим стадом моржей. Если он вас признает людьми, то он тотчас скроется, и тогда все погибло. Но я покрою вас этими шкурами, и он вас примет за моржей. Сосчитав свое стадо, он вздремнет; тогда вы набросьтесь на него и держите крепко, крепко. Слышите? Крепко держите и не пускайте, что бы он ни делал, как бы вас ни пугал. Вредить вам он не может, а напугать может: не будьте же трусами!"
   С этими словами она надела на каждого моржовую шкуру. Но дело оказалось не очень легким. Очутившись в шкуре морского чудовища, Менелай Один из них в испуге отскочил, но другие, помня слова Идофеи, не выпускали чудовища из рук: они знали, что это превращение было только обманом для глаз, что сил у мнимого льва было не больше, чем у прежнего старика. Видя, что лев не подействовал, Протей вдруг обернулся дельфином, чтобы прыжком в море спастись от врага. Но прыгнуть ему не удалось: веревки его держали за плавники и хвост, а товарищи Менелая вдобавок сели ему один верхом на спину, другой на его плоскую морду. Чтоб избавиться от этих неприятных всадников, Протей стал внезапно гладким змеем, и вначале дело пошло недурно. Оба ахейца покатились на песок, и из веревок ему удалось выскользнуть. Но зато Менелай, схватив его за горло, принялся его так жестоко душить, что он вскоре сник. И вдруг змей расплылся струей воды, которая постепенно стекает по отлогому берегу в море. Но герой не дал себя смутить и этой хитростью: мгновенно он провел пятой глубокую борозду в мягком песке, вода собралась в этой борозде, дальше течь было невозможно. Образовалась обыкновенная лужа; сидят наши пловцы по ее краям и смотрят, что дальше будет. Замутилась лужа, закипела, брызнула фонтаном - а фонтан стал чайкой с расправленными крыльями, готовой вспорхнуть. И это, однако, не удалось: и крылья и ножки чайки оказались в цепких руках ахейцев; как она ни барахталась, а освободиться не могла. Уперлась она в землю и как бы приросла к ней; крылья стали раскидистыми ветвями, и в одно мгновение перед удивленными глазами ахейцев стоял огромный тополь, зеленая вершина которого весело шумела под порывами северного ветра. Это было неприятно; конечно, бежать в этом виде Протею нельзя было, но он мог, если бы пожелал, - взять измором своих противников. "Принеси топор!" - крикнул Менелай одному из товарищей. Тополь, видимо, испугался: он съежился, зашипел и внезапно стал огнем. "Шкурой его!" - крикнул Менелай, и вольный сын эфира под моржовой шкурой, точно в печке, утратил свою прыть и принялся смиренно лизать ее мокрую поверхность. Не понравилось ему это занятие; исчерпав круг своих семи превращений, он опять принял свой прежний вид морского старика. "Вижу, - сказал он угрюмо, - что вас моя негодная дочь научила; говорите, чего вам нужно!" Менелай поставил свой вопрос. "Чем вы богов прогневили? - переспросил Протей. - Тем, что всегда бессмысленно торопитесь. Так вы поступили и под Троей; твой брат говорил тебе, что надо перед отправлением принести жертву бессмертным богам; а у тебя не хватило терпения. Зато он, принесши гекатомбу, уже через несколько дней был на родине; правда, он тут же погиб от руки своей нечестивой жены, но в этом уже боги неповинны. А тебя..." - "Постой, - крикнул Менелай, побледнев, - ты сказал, что мой брат, Агамемнон, погиб от руки своей жены? Как же это случилось?"
   И Протей рассказал ему то, что мы уже знаем - о кровавой купели, приготовленной Клитемнестрой в Микенах для вернувшегося мужа, об ее преступном царствовании, о том, как Орест изгнанником растет на чужбине - это было еще до его мести. Затем он продолжал. "И теперь снова, когда вам блеснула надежда на возвращение в Элладу, ты не подумал о том, чтобы принести подобающую жертву бессмертным богам. Вернись же в Египет, исполни свой долг, и тогда ласковый южный ветер направит тебя через Ливийское море к берегам Пелопоннеса".
   Менелай последовал совету старца, и его желание исполнилось. Но то, что он услышал о судьбе своего брата, заставило его первым делом отправиться в Микены. Он прибыл туда на следующий день после Орестовой мести; Клитемнестру и Эгисфа он похоронил и учредил временно правящий совет старейшин впредь до очищения и возвращения законного наследника Ореста. Только после этого он вернулся в Спарту, где принял бразды правления из рук престарелого Тиндара. Свою дочь Гермиону он во исполнение данного еще под Троей слова выдал за Неоптолема; об этом браке еще будет рассказано. Вообще его дальнейшая жизнь была мирная и счастливая; дожив до глубокой старости, он, не изведав смерти, был перенесен богами в Елисейские поля, где и наслаждается вечным блаженством с другими любимцами богов.
   Но Елена за ним уже туда не последовала: она была ему дана только в земные супруги. Одновременно богами было решено еще в день великого примирения создать и силу выше силы, и красоту выше красоты, создать Ахилла и Елену, дабы возникла великая война и была облегчена обуза Матери-Земли. Эта задача была исполнена; теперь они оба, и сын Пелея и дочь Немезиды, были поселены вместе на Белом острове, что у самого входа в Понт Евксин.
  

68. ОРЕСТ

   Преследуемый Эриниями своей убитой матери, Орест бессознательно стремился к храму того бога, который подвинул его на его ужасное дело - к Аполлону Дельфийскому. Он вошел под умиротворяющую сень святой обители; Эринии, правда, вошли вместе с ним, но все же они заснули и дали краткую передышку его измученной душе.
   Аполлон очистил своего просителя по установленному им же обряду; отныне люди могли безбоязненно общаться с матереубийцей, но покоя это очищение ему не дало: оно смыло бы всякую кровь, но материнскую - нет. "Беги, - сказал ему бог, - не давай усталости одолеть тебя. Они не перестанут тебя преследовать. Беги в Афины, упроси Палладу установить суд над тобой; остальное будет делом ее святой воли".
   Орест опять последовал совету Аполлона. Разбуженные мстительным духом Клитемнестры, его мучительницы погнались за ним; они нашли его в Афинах, обнимающим кумир Пал-лады. Богиня вняла его мольбе; она обратилась к Эриниям с вопросом, принимают ли они ее суд. Все Эринии согласились его принять, кроме трех самых озлобленных: Мегеры, Тисифоны и Аллекто. Эти три с тех пор - и особенно первые - стали постоянным олицетворением злобы в женском образе.
   Не желая давать Эриниям доступа к святыням своего Акрополя, Паллада свой суд учредила на соседней с ним скале, которая некогда была укреплена амазонками в их войне с Афинами и носила имя Ареопага. Из граждан своего города она назначила двенадцать самых почтенных судьями над Орестом и его преступлением. И этим она на все времена дала людям завет: "В суде лучших из равных себе найдете вы свое оправдание".
   Обвинительницами были Эринии; давая почин обычаю, потом неукоснительно соблюдаемому в суде Ареопага, они же и допрашивали обвиняемого. "Убил ты свою мать?" - "Да, убил". - "Нарушил этим общечеловеческий закон?" - "Да, нарушил". Этими необходимыми признаниями две, так сказать, позиции защиты были взяты, фактическая и законная; оставалась третья: "Чем же ты оправдаешь свое преступление?" Если бы он мог ответить: "невольно", или "по принуждению", или "по праву самообороны" - он бы выиграл дело. Но он мог сказать только одно: "Потому что мстил за убитого ею моего отца". И еще был вопрос, признает ли суд это оправдание удовлетворительным.
   В эту минуту крайней опасности сам Аполлон явился свидетелем в пользу своего просителя; он заявил, что сам вменил ему в обязанность эту месть. Да, это свидетельство веское; но есть же у человека и нравственный закон, говорящий голосом его совести; может ли приказ, хотя бы и бога, его упразднить?
   Прения были кончены; пришлось судьям подавать свои голоса. При подсчете оказалось, что они разделились поровну: шесть за подсудимого, шесть против него. Как быть? Тогда Паллада объявила, что она присоединяет свой голос к голосам оправдания. И с тех пор и на все времена подсудимый считается оправданным при равенстве поданных за и против него голосов: полагалось, что в таких случаях "голос Паллады" незримо присоединяется к оправдывающим голосам.
   После этого суда те Эринии, которые его приняли, должны были отказаться от дальнейшего преследования Ореста: делом Паллады было их умилостивить, чтобы они не направили своего гнева против оправдавшей матереубийцу общины и из гневных "Эриний" обратились для нее в благодетельных "Евменид". Но те три, которые не приняли суда, объявили, что его приговор для них не обязателен и что они не отступаются от своих прав. Пришлось Аполлону и Афине вступить с ними в переговоры; и они пришли к следующему соглашению.
   Одного оправдательного приговора мало; нужна искупительная работа, только она может восстановить в душе человека нравственное равновесие, нарушенное его преступлением. Пусть же Аполлон с Афиной назначат Оресту такую искупительную работу; по ее исполнении Эринии дадут ему полную свободу.
   И работа была назначена; она должна была состоять в следующем. Есть у дикого народа тавров - по имени которого и ныне названа Таврида - старинный кумир Артемиды, сестры Аполлона, оскверняемый повторяющимися человеческими жертвоприношениями. Артемида тяготится этим омерзительным обрядом; пусть же Орест вызволит оттуда ее кумир и перевезет в Аттику - это и будет ему искупительной работой.
   Она была нелегка; чтобы попасть в Тавриду, нужен был прежде всего корабль; такового у несчастного изгнанника и скитальца не было. Но у него был друг, уже знакомый нам Пилад. Он ему и корабль добыл, и сам согласился ему сопутствовать, чтобы ходить за ним - Эринии ведь не перестали его преследовать безумием - и разделить его опасность. И вот корабль был готов, товарищи гребут на своих местах; помчалась эллинская ладья по зеленым волнам, со времени подвига аргонавтов уже хорошо знакомым предприимчивой эллинской молодежи.
   Достигши Тавриды, Пилад, руководивший ввиду недужности своего друга всем предприятием, приказал морякам спрятать судно в укромном месте скалистого побережья; сам он с Орестом отправился на предварительную разведку. Храм они нашли; но как из него похитить строго оберегаемый кумир? Орест окончательно пал духом, требование Аполлона показалось ему насмешкой; Пилад старался поддержать бодрое настроение у него и у себя, но и он не мог не видеть, что их задача представляет огромные трудности. В довершение беды с Орестом произошел новый припадок его безумия, во время которого он обращался то к Эриниям, то к матери, то к другу; им не удалось скрыться от местных жителей, они были схвачены и, как иностранцы, доставлены жрице для принесения в жертву Артемиде Таврической.
   Жрица справилась у поймавших об их именах; те знали только, что одного звали Пиладом. Она приказала привести обоих. "Ты - Пилад; а тебя как зовут?" - "Несчастным". - "Это - твоя судьба, а не твое имя". - "На что тебе мое имя; кончай свое дело, только поскорее!" Но жрица не торопилась. "Не будет хуже, если ты ответишь на мои вопросы". - "Что же, спрашивай!" И она стала его расспрашивать - про Элладу, про Микены, про судьбу Агамемнона, Клитемнестры, Электры, Ореста... Юноши дивились: откуда у нее это знание, это участие? "Не сама ли ты будешь из тех мест?" - "Ты угадал; и вот мое предложение. Одного из вас... это будешь ты, - сказала она, обращаясь к Оресту, - я освобожу с тем, чтобы он занес мое письмо в Микены". - "Твое предложение прекрасно, - ответил Орест, - но освободить ты должна не меня, а его", - и он указал на Пилад а. Тот долго не соглашался, но Оресту удалось убедить жреца, и она пошла за письмом.
   Теперь предстояло последнее - разлука друзей и принесение в жертву Ореста. Жрица вернулась к Пиладу с письмом. "Но ты дашь мне клятву, что доставишь письмо по назначению". - "Согласен; но ты должна считать меня свободным от клятвы в том случае, если я потерплю кораблекрушение и твое письмо станет добычею волн". - "Ты прав; но чтобы ты и в этом случае мог сослужить мне ту важную службу, о которой я тебя прошу, я хочу тебе его прочесть, а ты его запомни".
   И она стала читать: "О реет, твоя сестра Ифигения, которую ты считаешь погибшей, жива и ждет твоей помощи, чтобы ты ее освободил от таврического плена и возвратил на родину".
   И, смотря на Пилада озабоченными глазами, она заключила: "Ты исполнишь, Пилад, мое поручение?"
   - Исполню, Ифигения, и притом тотчас! - с радостной улыбкой ответил юноша и полученное от жрицы письмо передал своему другу: "Вот тебе, Орест, письмо твоей сестры!"
   ...Радость брата и сестры, признавших друг друга на самом обрыве смерти, не поддается описанию - как не поддается описанию и благодарность обоих Аполлону и Артемиде, приберегших их для этого чудесного свидания. Конечно, задача, поставленная дельфийским богом, этим еще не выполнена; но теперь, когда сама жрица была привлечена к участию, она уже не представляла большой трудности. И прежде чем солнце того дня погрузилось в море, корабль Пилада принял и обоих друзей, и жрицу, и богиню. Эринии покинули многострадального юношу, и он не только Аполлону привез его сестру из варварской Тавриды, но и себе свою.
   Дальнейшее было уже сплошной радостью. Ифигения сохранила жреческий сан, для которого ее некогда спасла Артемида, но она служила ей уже в Аттике, и по эллинской, а не по варварской обрядности. Пилад женился на Электре и был с ней так счастлив, как этого заслуживала его преданная, самоотверженная дружба. Орест тоже женился, но на, ком и как - это будет видно из следующего рассказа.
  

69. НЕОПТОЛЕМ

   Возвращаемся к моменту, предшествовавшему отплытию ахейского флота от троянского побережья.
   Неоптолему при разделе добычи была присуждена в виде почетного дара Андромаха, вдова Гектора - правда, без ее младенца Астианакта, которого ахейцы предали смерти, следуя жестокому правилу, что "глуп, кто, отца умертвив, оставляет нетронутым сына".
   Эта потеря сломила ее гордость; она как бы потеряла связь с окружающим миром, ею овладела какая-то тупая покорность, полное равнодушие к тому, что происходило с ней и кругом нее. Кроме Андромахи находился при Неоптолеме еще в качестве пленника ее деверь Елен, пророк Аполлона, пощаженный ахейцами из уважения к его дару. Феникс, воспитатель его отца Ахилла, тоже был в его свите; он был, однако, очень стар и не перенес трудов и лишений обратного пути. Брисеида уже раньше была отправлена к Пелею, как память по его сыне, и услаждала его старость своими, как бы дочерними заботами.
   Неоптолем был еще очень молод - и все же ему не удалось сохранить ту чистоту, которая до конца жизни была Уделом его отца. Кровь старца Приама была темным пятном на его совести, и над ним нависло угрожающее слово Аполлона: "Не доживет до старости, кто сам старости жить не дает".
   Пока его охраняла своей милостью его бабка, вечно юная дочь Нерея, Фетида; по ее совету он избрал сухой путь на родину, что и спасло его дружину от бури и от евбейских огней. Через равнины Фракии и Македонии, мимо подножия Олимпа и Оссы достиг он Фтии и дворца своего деда Пе-лея. Обрадовался старец своему внуку, которого он теперь впервые увидел; во главе своих победоносных мирмидонян юноша быстро прогнал врагов и, сам правя во Фтии, предоставил деду в полное владение соседний город Фарсал. Андромаху он на первых порах имел при себе, как жену, и прижил с нею сына, Анхиала; но его законной супругой и царицей она, как пленница-варварка, быть не могла.
   Свою будущую супругу и царицу своего фтиотского царства он видел в Гермионе, дочери Менелая и Елены. Еще под стенами Трои она была ему обещана ее отцом; но, чтобы ее получить, он должен был дожидаться его возвращения, так как ее деды, у которых она жила, - Тиндар и Леда - ничего об этом обещании не знали. Что же касается самой Гермионы, то фессалийский жених уже потому ее не пленял, что она с давних пор породнила свои девичьи думы с другим человеком, за судьбой которого она тревожно следила; это был Орест. Единственный сын Агамемнона был естественным женихом для единственной дочери Менелая; так это и понимали и признавали деды обоих, Тиндар и Леда. Вполне понятно, что вздохи юной девы получили определенное направление к Криссе под Парнассом, где проводил свои отроческие годы наследник Микен, никогда еще не виденный ею жених. И вот он юношей вернулся в Микены - вернулся для того, чтобы стать матереубийцей. Тиндар с Ледой, родители Клитемнестры, его тогда прокляли; но Гермиона не могла оторвать своего сердца от несчастного, которому рок помимо его воли назначил первым подвигом страшное преступление. Любовь Гермионы незримо сопутствовала Оресту в его скитаниях; теперь, казалось, она более чем когда-либо ему нужна, когда клеймо матереубийства закрывает ему все дома Эллады, кроме родственников.
   Таков был предначертанный Гермионе путь ее любви; и она стала бы второй Алфесибеей по преданности и самоотвержению, если бы ей дали его избрать. Но нет: явился Менелай, и вслед за ним явился Неоптолем; данное под Троей обещание прежде всего должно было быть исполнено. Да и можно ли было колебаться в выборе? С одной стороны, сын Ахилла, сразу ставший одним из первых витязей Троянской войны, победитель грозного Еврипила, участник славной засады в троянском коне, покоритель Трои - с другой стороны, выросший далеко от войны юноша, единственным подвигом которого было матереубийство! Менелай не колебался, и его воля, конечно, пересилила желания его дочери. Так была разрушена супружеская жизнь Гермионы; ей не дали стать нежной, самоотверженной женой любимого мужа, она стала злою женой нелюбимого.
   Выданная за Неоптолема, она последовала за ним во Фтию. Там первое, что ей представилось, были Андромаха и ее сын Анхиал. Она показалась себе излишней: варварка уже владела сердцем ее мужа. Конечно, люби она его, она нашла бы в себе силу для прощения; но именно этой любви не было, и она почувствовала себя оскорбленной, лишенной того единственного, что ей еще давал нежеланный брак.
   Неоптолем заметил ее угнетенность и угадал ее настоящую причину: Андромаха это лишь предлог, вся же сила в том, что она сама любит другого, любит Ореста. Его гордость вспыхнула: как, ему, сыну Ахилла, победителю Илиона, предпочитать матереубийцу? ""Так что же? - гневно ответила Гермиона. - Орест, как благочестивый сын, отомстил убийцам своего отца; а у тебя не хватает духу отомстить убийце твоего!" Неоптолем удивленно на нее посмотрел. "Парис убит", - ответил он ей. "Кто говорит о Парисе! - презрительно возразила Гермиона. - Ведь всем известно, что настоящим убийцей твоего отца был Аполлон!" Удивление Неоптолема все росло и росло: "Ты хочешь, чтобы я потребовал к ответу Аполлона?" - "Это твое дело; но пока ты не исполнишь своего сыновнего долга, я тебе не жена". И она гневно удалилась в свою женскую хорому и больше с ним не разговаривала.
   Неоптолем предался глубокому раздумью; но чем более он думал, тем более ему казалось, что его жена права. Долг сына отомстить за насильственную смерть отца. Исключения не допускалось - Орест, тот даже родной матери не пощадил. Конечно, бога он убить не может; но эллинский закон признает и другое удовлетворение - виру, ту виру, которую и Навплий потребовал от убийц своего сына за невозможностью отомстить им всем.
   Неоптолем отправился в Дельфы, ко дню вещания; там уже ждало много паломников. С ними он и бросил жребий о порядке допущения к богу, когда священнослужитель подошел и к нему с вопросом: "Кто ты, чужестранец, и о чем приходишь ты спросить бога?" Он ему ответил: "Скажи Аполлону, что Неоптолем, сын Ахилла, требует от него виры за смерть своего отца". Священнослужитель молча удалился, недоумевающе качая головой; никогда еще не приходилось ему идти пред облик бога с подобным поручением.
   Тем временем дерзновенное слово Неоптолема успело распространиться среди дельфийцев. "Этот фессалийский разбойник, - говорили они друг другу, - пришел, чтобы разграбить богатый храм нашего бога!"
   Стали образовываться кучки, то здесь, то там; их вид и слова становились все более и более угрожающими. Наконец, они сплошной массой двинулись на пришельца. С десятком победитель Еврипила бы справился; но тут были сотни. Тут рядом алтарь Аполлона, еще дымящийся от принесенной жертвы. Неоптолем бросился к нему: священного права убежища дельфийцы не нарушат. Да, здесь он спасен... но внезапно его Глазам представилась другая, схожая картина: седобородый старец у алтаря Зевса, там, далеко, в замученной Трое, Приам, под двойной охраной и старости и алтарной сени - и перед ним опьяненный успехом победитель, презревший и ту и другую. Не имеет права дожить до старости тот, кто сам старости не дал Жить - и не имеет права искать убежища у алтаря тот, кто сам это убежище осквернил. Ему показалось, что алтарь отталкивает его от себя; внезапным прыжком он бросился в самую гущу нападающих - десяток перебил, но от сотен сам погиб.
   Гермиона не сознавала того, что она посылает своего мужа на гибель; его отсутствием она решила воспользоваться для того, чтобы извести Андромаху и ее младенца. Это ей не удалось: старый Пелей вовремя явился и простер свою все еще могучую руку над своим правнуком и его обиженной матерью. Тогда обидчицей овладел безумный страх: вернется муж, узнает про ее покушение... Она уже готова была бежать из его дома - вдруг она увидела перед собою незнакомого юношу. Незнакомого, да; и все же это был тот, вокруг которого кружились все ее думы, уже столько лет, очищенный, вернувшийся из Тавриды Орест. "Иди со мной!" С ним? О, как охотно! Но ведь уже поздно: она теперь уже - мужняя жена. "Не жена, а вдова..."
   После долгого несчастного обхода свершилось то, чему лучше было бы свершиться раньше: Орест женился на Гермионе, стал царем Микен и оставил после себя наследника, которому он на память о своем деянии дал имя Тисамена, то есть "Мстителя". И с ним мы уже оставляем предел царства сказки.
   Когда смерть Неоптолема стала известна во Фтии, старый Пелей поручил Андромаху с ее сыном заботам Елена; во Фтии они царствовать не могли, но они нашли новую родину в смежном с Фессалией Эпире. Цари последнего еще в позднейшую эпоху производили себя от Анхиала и через него от Неоптолема и Ахилла; среди них и тот знаменитый царь Эпира, которым мы займемся в свое время, - Пирр, воевавший с Римом.
   Сам же Пелей оставил на произвол желающим и Фарсал и Фтию: после его вторичной потери ничто более его уже не привязывало к жизни. Он побрел на восток, туда, где грозный Пелион спускается к морю. Здесь давно-давно его божественная невеста, впервые виденная им с высокого борта "Арго" в хороводе Нереид, вышла к нему, чтобы стать его женой. Помнит ли она еще о нем? Тихо плещет волна, не тем бурным прибоем, как некогда, нет - тихо, тихо; и тихо из своего подводного терема вышла та, которой ждало его сердце. Она взяла его за руку, разверзлась перед ними пурпурная глубина - и снова сомкнулась навеки, скрывая от взора смертных тайну подводного блаженства богини и ее избранника, Фетиды и Пелея.
  

70. ВОЗВРАТ ОДИССЕЯ

   Корабли Одиссея тоже были оторваны бурею от общегреческого флота; все же они остались вместе и - к великому неудовольствию Навплия - избегли ужаса евбейских огней. Его проклятию, однако, суждено было исполниться, хотя и иным путем.
   Так как родина Одиссея, Итака, лежала в Ионийском море, то ему необходимо было обогнуть юго-восточный мыс Пелопоннеса, Малею. Тут-то и подхватил его ветер и унес далеко-далеко в неведомые пределы. Наконец они увидели берег; вождь отправил отборных товарищей к местным жителям попросить продовольствия. Эти жители оказались людьми ласковыми: они угостили посланцев той пищей, которою питались сами, - цветком лотоса. И так вкусна была эта пища, что отведавший ее уже не хотел уезжать; он забывал о своей родине; ему хотелось вечно жить среди тех людей и питаться цветком лотоса. Пришлось самому Одиссею выйти на берег за пропавшими товарищами; он быстро понял чары лотоса, отказался сам заставил товарищей вернуться на корабль. И долго потом вспоминали они лотофагов и их чудесный цветок, ради которого забываешь об отчизне.
   Затем, - новые скитания и новый неведомый берег; оставив прочие корабли в защищенном месте, Одиссей на своем собственном проехал дальше в глубь бухты и вышел с товарищами на берег. Осмотревшись кругом, он увидел емкую пещеру и в ней, к своему удивлению, целое молочное хозяйство: молоко в кувшинах и мисках, творог и сыр в корзинах. "Заберем, что можем, - советовали товарищи, - и поскорее на корабль!" - "Нельзя, - ответил Одиссей, - надо обождать хозяина и честно с ним поговорить". Но как только пришел этот хозяин, Одиссей раскаялся, что не последовал благоразумному совету товарищей. Это был великан, дикий, косматый, с одним круглым глазом посередине лба - из-за него товарищи его тотчас прозвали Киклопом, то есть "круглоглазым", но его собственное имя было, как потом обнаружилось, Полифем, и был он, подобно многим известным нам великанам, сыном Посидона. Вогнав свое стадо баранов и овец в пещеру, он осмотрелся кругом, запер вход огромной скалой и спросил пришельцев, кто они такие и где оставили свой корабль. Одиссей ему правды, разумеется, не сказал - корабль, мол, разбился среди моря; он и не стал его более расспрашивать, а схватил двух его товарищей и тотчас их съел, запивая эту дикую трапезу овечьим молоком. После этого он завалился спать.
   Итак, было ясно: они попали к людоеду. Но что было делат

Другие авторы
  • Ладенбург Макс
  • Шмелев Иван Сергеевич
  • Ярков Илья Петрович
  • Филимонов Владимир Сергеевич
  • Корсаков Петр Александрович
  • Быков Петр Васильевич
  • Гуро Елена
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Толстой Илья Львович
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Очарованный странник
  • Гайдар Аркадий Петрович - Табель о рангах
  • Краснов Петр Николаевич - Чего войска ожидают и чего желают от молодых офицеров
  • Некрасов Николай Алексеевич - Были и небылицы... И. Балакирева. Книжка первая
  • Чернышевский Николай Гаврилович - О поэзии. Сочинение Аристотеля
  • Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Юлии Жадовской
  • Андреев Леонид Николаевич - Молчание
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - (О переводе)
  • Гербель Николай Васильевич - Прокопович Н. Н. Заметка по поводу статьи "О рукописях Гоголя"
  • Николев Николай Петрович - Сорена и Замир
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 296 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа