Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность, Страница 16

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

орый считал его одним из своих лучших друзей. Вообще от был в своей душе благороден - точнее говоря, от умел быть благородным там, где этому не препятствовали расчеты высшей пользы или же непреоборимая страсть.
   Итак, Одиссей пришел к Ахиллу; умной, ласковой речью он уговорил его не терпеть долее на себе несмытой крови и подвергнуться установленному Аполлоном обряду очищения, вызвавшись сам быть его очистителем. Это их еще более сблизило. Ахилл ему стал поверять свои сокровенные мысли, не перестававшие преследовать его со времени его ночного посещения царем Приамом. Сам Одиссей смотрел на дело трезвыми очами умудренного житейским опытом человека; щадя чувства своего молодого друга, он все же не видел на пути его дум возможного исхода.
   Тем временем произошли первые сражения между войском Мемнона и ахейцами, и перевес был на стороне первого. Вмешательство Ахилла могло сразу изменить картину; но Ахилл упорно отказывался от такового; не потому, чтобы он гневался на своих, а потому, что битвы с их нескончаемыми цепями убийств ему опротивели, что он не хотел более "мучить Приама и детей его", что он искал иного исхода и не мог найти его.
   И все-таки события заставили его еще - в последний раз - вернуться в бой.
   Дело происходило на берегу Скамандра; Мемнону удалось прорвать рать ахейцев, даже бойцы на колесницах в спешном бегстве отступили к корабельной стоянке. Среди бегущих был и старый Нестор; преследовал же его сам предводитель заморских врагов. Вдруг один из коней бегущего пал, пораженный издали стрелой Париса; колесница остановилась. А страшный сын Зари подъезжал все ближе и ближе, высоко поднимая свое копье. Еще немного - и старый витязь заплатил бы своей кровью за свою смелость; вскружилась голова у него, и он с криком призвал своего сына.
   Антилох находился поблизости, руководя отступлением своей пилосской рати. Вмиг поняв опасность своего отца, он устремился ему на помощь - и своею грудью принял поднятое против старца копье. Все это случилось быстро; долго нежный юноша не мог задержать исполинского врага. Но для спасения Нестора этого было достаточно: он успел перерезать ремни, связывавшие колесницу с павшим конем, и, безопасно продолжая путь, достиг стоянки. Правда, он сам был не рад своему спасению: слишком дорогою ценою было оно куплено. Но в глазах эллинов, высоко ценивших сыновнюю любовь, Антилох пал самой славной смертью, какую только можно было пожелать человеку, все восторженно о нем отбывались, все поздравляли Нестора с таким сыном, усиливая своими поздравлениями его тоску и горе.
   Весть о смерти Антилоха дошла и до Ахилла, вдвойне его поражая. Он любил юношу: после смерти Патрокла это был его лучший друг - чистый, открытый, веселый. Все же желание отомстить за него не вовлекло бы его в водоворот войны - слишком памятна была его месть за Патрокла и то, что последовало за ней. Но он чувствовал на себе укоризненный взор старого Нестора, и этот взор говорил ему: неужели ты оставишь неотомщенной смерть твоего лучшего друга? Нет, еще один раз он примет участие в бою, только один раз. Он объявил об этом во всеуслышание, узнали об этом все друзья, узнали и враги.
   Узнали подавно и боги. И две богини явились к престолу Зевса и бросились на колени перед ним, умоляя его каждая за жизнь своего сына. То были - Фетида и Заря.
   Зевс тотчас воздвиг в пространстве призрачные весы, сиявшие как солнце, - весы Рока. Вызвав души обоих витязей, он разместил их на двух противоположных чашках. Они колебались некоторое время, но затем чашка Ахилла стала медленно, но неумолимо опускаться. Фетида всплеснула руками и поникла.
   В эту минуту златокрылый юный бог в венке из роз пролетал по поднебесью. Поравнявшись с весами, он задел своим крылом чашку Ахилла - она стала подниматься, и в такой же мере опускалась чашка Мемнона, пока не исчезла в тумане Аида.
   Заря надвинула покров на свои ясные очи и молча удалилась. И когда на следующий день светила ночи погасли, колесница Солнца одиноко поднялась на небесную твердь, не сопутствуемая радостным сиянием Розоперстой.
   Мемнон вышел из Скейских ворот. Узнав накануне о решении Ахилла вмешаться в бой, он, помня пример Гектора, поступил благоразумнее, чем тот, и еще ночью ввел всю свою рать в стены города. Он сам, как царский родственник, поселился во дворце и получил покой рядом с покоем Париса, который теперь, после гибели Гектора, был первым среди сыновей Приама и вождем троянского войска. С ним самим он заключил тесную дружбу.
   Итак, Мемнон вышел из Скейских ворот; его рать отчасти последовала за ним. Все знали, что общей битвы не будет: поединок вождей решит все. Сам царь Приам вышел на стену, как зритель великого дела; ему сопутствовали жена его Гекуба и дочь Поликсена, затем Антенор и прочие старцы.
   Вскоре со стороны корабельной стоянки появилась ахейская рать, впереди всех Ахилл, затем прочие вожди на колесницах. Глашатаи обеих сторон, Талфибий и Идей, отмежевали поле для поединка; затем противники выступили друг против друга. Когда они так стояли, их не сразу можно было отличить одного от другого; на обоих были доспехи, изготовленные рукой и молотом Гефеста, слепившие глаза яркостью своей позолоты.
   Глашатаи кинули жребий, кому из обоих первому метнуть копье, и счастье улыбнулось Мемнону. Все притаили дыхание. Мемнон замахнулся - черное древко бросило длинную, столь же черную тень на мураву луга и полетело. Но добрый щит Гефеста выдержал удар, и копье эфиопского владыки бессильно упало к ногам фессалийского витязя.
   Собираясь ответить противнику, Ахилл заметил, что его щит, по обычаям его родины, был меньше и оставлял непокрытым верхний край его груди. Туда и направил он свой удар. Но Мемнон вовремя уклонился, и пелионский ясень со свистом пронесся мимо его головы.
   Глашатаи подняли копья и возвратили их владельцам.
   Второй удар Мемнона был направлен туда же, куда и первый, но со значительно большей силой. Пробить медную облицовку щита ему и на этот раз не удалось, но Ахилл дрогнул, зашатался и должен был податься на несколько шагов, чтобы не упасть. В эту минуту резкий, жалобный крик раздался со стены. Что это? Не иначе как царевна Поликсена. Опасность врага, значит, вызвала крик этой девы, равнодушной к опасности своего бойца? Или это просто был испуг?
   Ахилл вмиг понял все. Не Зевс один, видно, с одинаковым участием взирает на враждебные друг другу рати, распределяя свою милость согласно с достоинством и заслугами каждого воина: есть еще один бог, для которого не существует созданных людьми перегородок. Исход, которого он тщетно искал, был найден. Теперь начнется истинное, великое служение; но сначала должна пасть еще одна жертва.
   Обуянный внезапным восторгом, он почувствовал, как чудесная, неземная сила наполнила все его существо. Никогда еще его доброе копье не показалось ему таким легким. Он метнул его даже не целясь - и его острие пробило медный щит противника, пробило его медную броню и глубоко вонзилось в его тело. Пал Мемнон, как подрубленный дуб; его доспехи жалобно зазвенели на нем, и его душа вторично умчалась в туманную обитель Аида.
   Среди раскаленных песков страны, омываемой волнами Чермного моря, одиноко возвышается гранитный исполин на гранитном престоле. Молча выносит он порывы знойного ветра пустыни, слепящего желтой пылью его недвижные очи; молча взирает он днем на караваны верблюдов, проходящих своей мерной поступью мимо его скованных ног; молча внимает по ночам вою шакалов, испуганных тихим течением часов. Один только раз на меже ночи и дня, когда с невидимой глади моря поднимается багровое сияние, чудесная жизнь вселяется в его каменное тело, и он издает тихий, протяжный, жалобный стон.
   Это, поясняли эллины, Мемнон, некогда царь этих мест, стоном неизжитой жизни встречает свою мать, божественную Зарю.
   Он поныне там сидит, уже тридцатый век после своей горестной смерти. Поныне его обвевает самум, поныне верблюды и шакалы нарушают тишину его царства; но его стонов уже не слышит и не услышит никто. Он замолк с тех пор, как был сорван таинственный покров с эллинского Олимпа, и обезбоженное солнце безучастно взирает на обезвоженную Землю.
  

61. ПОЛИКСЕНА

   Опять, как в день великого примирения, засветилась аметистовым сиянием разверзшаяся на вершине Олимпа пещера.
   - Помни, Зевс, что этого быть не должно. Данное мне обещание не исполнено. Златокрылый сын Афродиты своим прихотливым полетом изменил тягу весов Рока. Созданные нами силы позабыли о своем назначении. Сын, что могучее отца, хочет утопить свою разрушительную доблесть в деле всеобщего мира, спасая от уничтожения давящую меня обузу; дочь Немезиды долгим покаянием в доме своего мужа хочет искупить тот грех, для которого она была рождена. Готовится уже теперь то, чему даже через тридцать веков еще не настанет время. Помни, Зевс, что этого быть не должно.
   Зевс слушал ее, грустно опустив - голову. Когда она исчезла, он перевел свои взоры на побережье Геллеспонта - на равнину Скамандра - на рощу Фимбрейского Аполлона.
   Там вскоре закипела такая жизнь, которой ее лавры давно не видали. Были расставлены столы; их окружали скамьи, покрытые звериными шкурами. Затем пришли хозяева, оставив оружие у порога ограды: Приам с сыновьями, среди которых одного не было, Париса, - Антенор и Антенориды, много других знатных троян, старых и молодых; они сопровождали деву, осененную густым покрывалом. Несколько позднее вошли в рощу и ахейцы, впереди всех Ахилл, за ним Аянт и Одиссей, потом отборная дружина прочих. И они оставили оружие у окраины рощи.
   О цели свидания обе стороны заранее условились через обоюдных глашатаев. Ею была помолвка Ахилла и Поликсены, а затем, как ее и условие, и последствие, окончательный мир между Элладой и Троей. Конечно, Елена должна была быть возвращена Менелаю - это соответствовало ее собственным желаниям, так как сознание бедствий, вызванных ее изменой, ей становилось все невыносимее, особенно после смерти Гектора. Сверх того, Приам согласился уплатить ахейцам известное вознаграждение, о размерах которого они и должны были сговориться.
   Ахилла это не занимало; он предоставил Одиссею вести общее дело с Приамом и Антенором, а прочим товарищам - беседовать за кубком вина с троянами; сам он подошел к невесте и, взяв ее за руку, усадил ее рядом с собою на бугорок, с которого открывался вид на Трою, равнину Скамандра и море. Вскоре все внимание участвующих было поглощено разговором; никто не заметил, как из храма Аполлона, крадучись, вышла какая-то тень и расположилась за одной из его лицевых колонн.
   Витязи вспоминали испытания долгих лет нескончаемой войны; да, будет о чем петь их потомкам! Одиссей с троянскими старцами рассуждал о требованиях настоящего, причем каждая сторона старалась выгадать для своих возможно лучшие условия. Ахилл же с Поликсеной говорили о будущем - о том невыразимо светлом будущем, которое их брак готовил и Элладе, и Трое, и всему человечеству.
   - Смотри, - говорил он ей, указывая рукой на побережье Геллеспонта, - там наша корабельная стоянка, и крайние суда налево - это мои. Они уже десятый год сохнут, вытянутые на береговой песок, но это ничего: пелионские сосны надежны, и я уже распорядился, чтобы их высмолили основательно. Тотчас после нашей свадьбы их спустят в море, и если Нереиды дадут нам счастливое плавание, то уже на третий день мы достигнем моей родной Фтии. И конечно, они дадут его: ведь старшая из них - Фетида, моя родная мать... Да, Поликсена, ты будешь снохой богини.
   А там, в тени колонн, кто-то дрожащей рукой натягивал тетеву на упругий лук. Это был особый лук, искусно составленный из двух рогов огромного козерога. Так живо представлялась его владельцу эта славная охота. Он долго поджидал гордого зверя среди утесов Иды, притаившись в тени... вот как теперь. И наконец, зверь появился на вершине отвесной скалы, оглянулся кругом беспокойными глазами, втянул в себя струи свежего утреннего воздуха... Видно, он почуял что-то подозрительное, он уже готов был ускакать и скрыться в лабиринте скал. Но пущенный умелой рукой охотничий дрот поразил его прямо в грудь; он грохнулся к ногам своего врага и сразу испустил дух... Почему же теперь эта картина так неотвязно преследует владельца лука? Да, то была честная охота, и честна была любовь, наградившая счастливца в пастушьей хижине среди идейских лесов. А теперь...
   А теперь Ахилл ничего подозрительного не чует. Его рука все еще простерта к побережью Геллеспонта, и он продолжает рассказывать невесте о том, что их ожидает в фессалийской Фтии.
   - И выйдет нас встречать мой старый отец Пелей. Перед ним я более всего виновен: увлекшись славой, я оставил его одиноким среди его завистливых соседей. Это был грех: любовь священнее славы. Но теперь и этому греху конец: мы вдвоем вознаградим его за то, что он вынес за долгое время моего отсутствия, так ведь, Поликсена?
   Она молча пожала его руку.
   - А затем, - горячо продолжал Ахилл, - откроется поле для новой славы. Смотри, здесь у стола Одиссей с твоим отцом спорят о размере вознаграждения; но думают ли они о том, что они, собственно, основывают в эту минуту? Они сами этого не знают, а я знаю. Это - начало великой амфиктионии под сенью Аполлона Фимбрейского! У вас - Фимбрейский, у нас - Дельфийский, но ведь это тот же Аполлон. Приам - это вся Азия, а Одиссей говорит от имени Агамемнона, главы всей Эллады. Азия и Эллада - это первые члены великой амфиктионии. Дальше - Финикия; там тоже почитают Аполлона, хотя и под другим именем. А дальше - Египет. А там - Карфаген, Италия с ее многими народами. Все они должны войти в великую амфиктионию, и когда это случится - вражда будет изгнана из среды людей так же, как она уже изгнана из среды богов. И это будет, Поликсена, верь мне: с нами Аполлон!
   А там в тени колонн предательская рука извлекла стрелу из колчана и, испробовав ее острие, положила ее на роковой лук. И уже собиралась она направить ее к намеченной цели, как внезапно другая, более могучая рука сбросила стрелу на каменную плиту и заменила ее другой, золотой. Владелец лука испуганно оглянулся - за ним в тени колонн стоял другой величавый образ, с глазами, гневно сверкавшими из-под нависших золотых кудрей...
   Поликсена с восторгом смотрела на своего жениха.
   - А ты? - спросила она его.
   Внезапное замешательство не дало ему ответить. В рощу ворвалась женщина изумительной красоты, но с блуждающими взорами и распущенными волосами.
   - Граждане! - вопила она. - Пока время, погасите роковой факел! Сон исполняется. Не верьте тишине: факел вспыхнул, дымится, и мой жених его держит в руке! Да, мой жених ополчился на ее жениха; смотрите, как пылают троянские чертоги, смотрите, как разрушаются ее крепкозданные стены. Во прахе старец отец, в неволе мать и сестры, и среди них твоя бедная невеста! О граждане! Погасите роковой факел...
   Ропот поднялся среди троян.
   - И зачем ее, полоумную, выпустили? Уведите ее! - распорядился Приам.
   К пророчице подошли двое юношей и насильно увели ее обратно в Трою.
   - Это Кассандра, моя несчастная сестра, - пояснила Поликсена, - Аполлон тронул ее ум, когда... но я расскажу тебе это потом; а теперь ты хотел мне сказать, что будешь делать ты, когда мы будем во Фтии.
   - Я буду вестником и пророком великой амфиктионии! Подобно тому, как наш Триптолем элевсинский, по приказанию Деметры, повсюду разъезжал в ее запряженной змеями колеснице и учил людей хлебопашеству и кротким нравам, так и я на колеснице моей матери Фетиды буду навещать племена людей. Конец томлениям железного века! Опять сверкнули золотые нити, спускающиеся с прялки Мир. Конец войне! В амфиктионию, народы, несите ваши зазнобы, обиды, тяжбы, дабы их разрешил правый суд слова, а не неправая сила булата. Изгнан неправый Арес, да и Аполлон сложил свой лук; отныне он для нас владыка золотой кифары, великий умиротворитель... Аа!
   Он выпустил ее руку - мгла покрыла его светлый лик - вдохновенная речь замолкла навеки.
   И свои, и трояне сбежались на его предсмертный крик. Все были ошеломлены; но стрела, глубоко впившаяся в могучую грудь, слишком ясно свидетельствовала о случившемся. Одиссей вырвал ее.
   - Предатели! - крикнул он, высоко поднимая ее в своей руке.
   - Это - не троянская стрела! - громко завопил Приам, заметив ее золотой блеск.
   - Не троянская, - подхватил Антенор и другие, - таких стрел ни у кого из нас не найдется!
   Но ахейцы их не слушали. "Предатели! Предатели!" - носилось по их рядам. Двое схватили бездыханное тело Ахилла, остальные бросились к оружию. Бросились к оружию и трояне, но Приам запретил им нападать на отступающих. Аянт и Одиссей понесли убитого товарища вниз, вдоль русла Скамандра. Но, когда они поравнялись с Троей, из города высыпала вооруженная дружина Париса с явным намерением отбить тело Ахилла и умертвить его товарищей. Пришлось Аянту одному взять ношу на свои могучие плечи, в то время как Одиссей с копьем в руке прикрывал отступление. Трудно было горстке храбрецов, не один из них принял смерть от троянского дротика, прежде чем остальные со своей печальной ношей достигли корабельной стоянки.
   Поликсену в глубоком обмороке доставили в Трою.
  

62. СУД О ДОСПЕХАХ

   В ахейском стане злоба против троян была велика; все были уверены, что Ахилла коварной стрелой убил Парис, негодуя, что заключаемый мир лишает его Елены. Но старый Нестор покачал головой, когда ему показали извлеченную из тела убитого стрелу: "Благородны были и убитый и убивший", - ответил он. Калхант подтвердил это подозрение: от него узнали, что Парису принадлежали только лук и воля, а стрела и рука - Аполлону.
   Ближайшей заботой были все-таки похороны героя и тризна по нем. Агамемнон ревностно принялся за дело, но его заменила мать убитого, потребовавшая себе руководительство тем и другим. Тело было сожжено на костре, и прах, смешанный, согласно раньше выраженному желанию покойного, с прахом Патрокла, похоронен под высоким курганом у Сигейского мыса; похоронный плач пропела Фетида с сестрами Нереидами, и пропела так, что вся природа молчала, пока лились дивные голоса, и ахейцы еще долго вспоминали об этой беспримерной и неповторимой божественной песне. Тризна, по эллинскому обычаю, была украшена играми, призы для которых были взяты из добычи героя; но напоследок Фетида объявила особое состязание из-за его доспехов, выкованных не так давно Гефестом. Их она заранее назначила "лучшему" - это значило: тому, кто будет признан таковым собравшимися вождями ахейцев.
   Все поняли, что это и есть главная часть состязания, та, перед которой меркнут все остальные: и слава была самая завидная, и награда самая роскошная. Стали перебирать достоинства и заслуги каждого; добрых было немало, но не было лучше Аянта и Одиссея. Фетиде эти двое были особенно дороги: они ведь спасли тело ее сына. Но все же - из них который был лучше? Сам Агамемнон стал во главе суда, в который вошли все ахейские вожди, кроме обоих намеченных; много спорили, но к определенному решению прийти не могли. И вот одному из судей пришло в голову следующее: узнать, как сами враги судят о сравнительном достоинстве обоих.
   Отправленные разведчики незаметно подкрались к троянской стене; так как военные действия еще не возобновлялись, то эта стена служила излюбленным местом для прогулок горожан. В одном месте сидела группа троянских девушек - по-видимому, в оживленной беседе. Туда и направили разведчики свои шаги.
   - Странно, - сказала одна, - что ахейцы все еще не возобновляют войны.
   - Это наступит, вероятно, скоро; пока у них происходит суд о доспехах Ахилла.
   - Кто же на них заявил притязание?
   - Говорят, двое: Аянт и Одиссей.
   - Неужели же они долго будут колебаться между ними?
   - А кому же, по-твоему, признать победу?
   - Конечно, Аянту; кто же вынес тело Ахилла, как не он?
   - Это ты рассудила неосновательно: носить тяжесть может и женщина. А вот Одиссей все время защищал отступающих один против многих и столько из наших уложил. Этого уже женщина не сделает.
   - Это верно, - крикнуло несколько голосов, - конечно, Одиссей лучше!
   С этим ответом разведчики вернулись в ахейский стан. Теперь ничто не мешало приступить к голосованию. Судьи подавали голоса в виде разноцветных камешков; при подсчете значительное большинство оказалось поданным в пользу Одиссея. Ему Агамемнон и передал доспехи Ахилла. Минута была грозная: как-то перенесет честолюбивый Аянт свое поражение? Но он смолчал, и все успокоились.
   Смолчал, да; но все же среди судей нашелся такой, которому это молчание показалось подозрительным: это был второй сын Асклепия, Подалирий. И он, подобно своему брату Махаону, был искусным врачом; но в то время как предметом науки Махаона были болезни тела, Подалирий особенно тщательно изучал душевные недуги человека. Теперь, внимательно всматриваясь в лицо Аянта, он в его глазах прочел нечто такое, что ему не понравилось. Он сообщил свое наблюдение Агамемнону; тот только повел плечами.
   - Все-таки, - настаивал Подалирий, - я бы счел долгом предупредить его брата Тевкра.
   - Да, когда он вернется: я отправил его в Мисию за добычей для войска.
   Суд был распущен; Аянт вернулся в свою палатку. Подобно другим вождям, и он обзавелся пленницей-хозяйкой; это была Текмесса, дочь одного фригийского князя, город которого пал жертвой ахейского набега уже несколько лет тому назад. С нею он жил давно "имел от нее маленького сына, которого он в честь своего огромного щита назвал Еврисаком. К ним и вернулся он, покинув суд. Текмесса тотчас поняла по выражению его лица, что он потерпел поражение; поздоровавшись с нею, он опустился на свое ложе и впал в грустное размышление.
   Ему вспомнилась его жизнь - вся жизнь, от самого рождения и даже раньше, от того радостного знамения, которое Зевс по просьбе Геракла послал его отцу Теламону и которому он был обязан своим именем. Был ли полет его жизни орлиным? Трудов он перенес немало, не раз он выручал товарищей, когда другие изнемогали или малодушно прятались. Так было тогда, когда гордый Гектор бросил вызов лучшим из ахейцев... да, тогда никто ничего не имел против того, чтобы лучшим оказался он, Аянт. И поединок между ними состоялся, и Аянт бы в нем победил, если бы ночь не заставила бойцов разойтись. Тогда они учтиво обменялись подарками; подарок Гектора, добрый меч, и теперь висит там, на стене. Сколько раз он с тех пор один встречался на поле брани! Так в тот памятный день, когда три полководца были ранены, и он, Аянт, один прикрывал отступление своих и потом долго, стоя на корме, отражал огонь от корабля Протесилая, спасая всю корабельную стоянку. Также и вечером того дня, когда пал Патрокл; кто тогда спас его тело? Тогда это было тело Патрокла, теперь тело Ахилла; и ту и другую ношу понес он - "как женщина"! Да как же! Аянта зовут в годину труда и опасностей, а когда дело доходит до наград, тогда другие ближе, а ему - оскорбления, насмешки!
   А теперь что? Честь у него отнята его товарищами; за все его добро ему ответили самой черной неблагодарностью; есть ли выход из этого положения? Об этом он и думал, только об этом. Как вернуть себе отнятую честь? Солнце зашло. Нетерпеливо и резко ответил он на ласковый зов Текмессы, приглашавшей его подкрепиться ужином: есть другой голод, гораздо мучительнее этого. Как его утолить? Как вернуть себе отнятую честь? Все покрылось густым мраком, все исчезло: все равно, на душе у него еще мрачнее. Солнце чести закатилось; как сделать, чтобы оно вновь взошло?
   Как сделать? Сноп лучей поднявшейся луны проник через ставень в палатку и осветил на ее стене меч, дар Гектора. Это ли ответ? Он встал; какая-то непреодолимая сила притягивала его к этому мечу. Да, это ответ; в крови врага смывается оскорбление, из купели крови честь выходит чистой и непорочной... Врага? Но кто же он, этот враг? Прежде всего - счастливый соперник, затем судьи, затем все, кто одобрял, все, кто не препятствовал. Стан уже спит; кровопролитие будет обильным... Он направился к выходу, отцепив меч.
   - Куда ты, Аянт?
   Он вышел. Да, стан заснул. Его корабль крайний, у самого Ретейского мыса. Темно. Ничего; он столько раз шел по этой дороге и днем и ночью. Да, вот уже и первые палатки. И вдруг все озарилось каким-то багровым сиянием, как это кстати! Теперь он их ясно различает: все вожди, все ахейцы тут, они спят на голой земле. Он начинает их рубить одного за другим; кровь течет рекой, усиливая багровое сияние. Вот Идоменей, вот Диомед; долой головы обоим! А этот белый, не старый ли это Нестор?.. Все равно, и он судил, смерть и ему. Но где же Одиссей? А, вот он где! Нет, его он убьет не сразу: пусть сначала отведает позора под его бичом. Его он вяжет и заодно привязывает к нему обоих Атридов для той же участи. А затем опять удар направо, удар налево, все быстрее, все быстрее.
   Слава богам, все полегли; пусть попробуют теперь еще раз отнимать у него честь! Теперь только ему дышится свободно. Он хватает пленников и с ними устремляется в обратный путь - для последней, для главной потехи. Вот он уже дома. Он привязывает пленников к столбу хоромной стены, берет бич и начинает их хлестать. Одиссею! Агамемнону! Менелаю! Свищет бич, сыплются удары; наконец рука устала. Довольно с них; можно их прикончить. Еще три удара мечом - и все дело сделано.
   Он опускается на землю; вся земля липкая, но это-то и приятно - это ведь кровь врагов. Хорошо ему? И как хорошо! Даже смех одолевает, особенно как вспомнишь, как они кричали под ударами его бича. Не своими голосами кричали: не то это был крик, не то какое-то глухое блеяние. Да, ему хорошо... и все-таки не совсем хорошо. Какая-то тяжесть на сердце все растет и растет. Хоть бы эта ночь скорее прошла! Все время было так светло, точно от тысячи факелов, а теперь мрак, густой мрак. И на сердце все тяжелее; давит невыносимо. И в ушах это глупое блеяние. Крикнуть бы Тек-мессу, чтобы пришла со светильником. Да, крикнешь с этим камнем на груди! Но все же: Текмесса! Хрип какой-то, а не его голос; не услышит. Еще раз: Текмесса! Так бык ревет, а не человек, не он. Но все же она услышала, примчалась со светильником.
   - Аянт! Наконец-то ты пришел в себя! Где ты был? И для чего ты бичевал этих баранов?!
   Баранов? Каких баранов? Да, тут как будто три зарезанных барана валяются в крови. Наваждение! Он протирает глаза. Да, бараны, ничего не поделаешь. Он схватывает Текмессу: говори все, что знаешь, все без утайки!
   Настал день, приходят друзья, сала-минские воины. Весь стан волнуется: стадо перерезано, кто-то видел его с мечом на месте кровавой расправы, теперь придется ему держать ответ перед другим судом.
   - Гнев людей не страшен, - кротко отвечает Аянт, - страшен гнев богов. Меня постигло безумие по воле Паллады; я должен смыть с себя ее наваждение чистой водою моря и там же похоронить этот злополучный меч, орудие моего позора. А там, когда я буду чист, я сам предстану перед царским судом.
   Он нежно простился с Текмессой, с сыном, с товарищами и пошел по берегу, удаляясь от корабельной стоянки.
   Тем временем вернулся из Мисии Тевкр. В стане его едва не побили камнями, как брата изменника, - ахейцы уже успели сообразить, что Аянт только вследствие обуявшего его безумия направил на баранов и овец те удары, которые, собственно, были предназначены для них. Узнав от Подалирия, как обстояло дело, он бросился в палатку брата, чтобы предупредить дальнейшую беду. Поздно! Аянт уже покинул ее, якобы для очищения. Очищения! Да, как же! Теламонид сразу понял то, чего ни подруга, ни родные, ни воины понять не могли. Приговор суда мог лишить Аянта внешней чести; это еще полбеды. Внутреннюю же честь мы только сами у себя можем отнять позорящим деянием; Аянт, мечтая о том, чтобы вернуть себе внешнюю честь, и ее не вернул, и внутреннюю потерял. А значит...
   - Идем! - крикнул он своим. - Идем все, отыщем его, живого или мертвого!
   Искали, искали - вдруг крик Текмессы дал понять, что ее поиски увенчались печальным успехом. Среди чахлых кустов на берегу лежал Аянт в луже крови; меч Гектора, воткнутый рукояткой в землю, выдавался своим острием из его спины. Таково было очищение героя!
   Немногие последовали за Тевкром, чтобы оказать последнюю почесть сыну Теламона. Но новый курган, насыпанный на другом краю корабельной стоянки, у Ретейского мыса, возвещал потомкам, что честь - великое благо, и ее утрата - великое зло.
  

63. ЭНОНА

   После гибели обоих внуков Эака - Пелеева сына Ахилла и Теламонова сына Аянта - силы ахейцев были так ослаблены, что им нечего было рассчитывать на успехи в войне с троянами. Пришлось думать о привлечении новых витязей; но кого? Человеческие расчеты подсказывали различные имена, более или менее громкие; но желательно было узнать мнение богов. Тут указания двоились. По одним, Троя могла быть взята лишь Эакидом; по другим - лишь взявшим ее однажды луком Геракла. Единственным Эакидом был Неоптолем, сын Ахилла и Деидамии, росший при матери на Скиросе; правда, он был еще очень молод, но зато - сын Ахилла. Лук Геракла находился в руках Филоктета, брошенного товарищами на пустынном берегу острова Лемноса.
   Пришлось Одиссею съездить за тем и другим. Вызвать Неоптолема было очень нетрудно: отрок сгорал желанием увидеть поле славы и смерти своего отца. В стане его обласкали: "Ты не сын Ахилла, ты сам Ахилл!" - с восторгом повторяли мирмидоняне, старые ратники его отца. Одиссей благородно уступил ему Гефестовы доспехи, присужденные ему не так давно судом товарищей; Менелай принял с особой нежностью нового борца за его честь и обещал по окончании войны выдать за него свою дочь Гермиону, так же напоминавшую свою мать Елену, как он - своего отца Ахилла.
   Труднее было уговорить Филоктета вернуться к прежним товарищам. Отправившись за ним с Неоптолемом, Одиссей нашел его там же, где он оставил его десять лет тому назад: его жилищем была пещера, его пищей - всякая птица, которую он добывал волшебным луком своего покойного благодетеля. Когда наконец удалось привлечь и его, враги могли высмеять плоды стараний Одиссея; весь прирост состоял в одном отроке и одном калеке, едва передвигающем собственные ноги. Но этот отрок был героем, а этот калека, получив полное исцеление под искусной рукой Махаона, стал вскоре грозой вражьего стана.
   Помощь обоих явилась очень кстати. К троянам прибыл новый союзник; это был молодой царь мисийского Пергама Еврипил. Пока был жив его отец Телеф, исцеленный некогда Ахиллом, клятва, бывшая условием этого исцеления, была исполнена свято: Телеф и сам не двигался с места и сыну не давал. Но после его смерти его вдова Астиоха, сестра Приама, получила полную власть над сыном: забывши, что он делается нарушителем клятвы своего отца, поклявшегося и за себя и за свой род, Еврипил взял с собою свою мисийскую рать и поспешил на помощь Приаму. Подобно Мемнону, и он был принят с великой честью вождем троянских сил, своим двоюродным братом, и Приамом.
   И вот наконец после долгого перерыва война возобновилась. Всеобщее внимание возбуждали, понятно, новоприбывшие: Филоктет и Неоптолем на ахейской, Еврипил - на троянской стороне. Первые два, привлеченные оба на основании вещаний, смотрели на себя как на носителей рока и в бой шли вместе; точно так же, впрочем, и Парис не отходил далеко от Еврипила. И вышло так, что битва этого дня должна была быть решена двойным поединком обоих латников, Неоптолема и Еврипила, и обоих стрелков, Филоктета и Париса. Первые на близкое расстояние подъехали друг к другу: опять поднялось пелионское копье, некогда сверкавшее в руках Ахилла на горе его противнику Телефу - но теперь им потрясал сын против сына. Но исход был этот раз более решительным: не раною, а смертью в цвете лет искупил Телефид свое неповиновение отцовской клятве.
   И в тот же миг стрела, пущенная из победоносного лука Геракла опытною рукою Филоктета, рассекла шкуру пантеры, покрывавшую грудь Париса, и глубоко вонзилась в его тело.
   Это значило - смерть; Парис это знал. Смерть... неужто смерть? В вихре мыслей, пронесшихся внезапно в сознании пораженного, одна прозвучала так явственно, что ему показалось, будто чей-то голос, певучий и нежный, громко произносит ее перед ним: "Когда твой рок исполнится, вспомни, что я тебя жду".
   Друзья хотели его отвести в Трою, но он отказался: "На Иду! К ней!" Они поняли его. Поддерживаемый ими, он, хотя и с трудом, побрел вверх по тенистым склонам троянской горы. Чем дальше, тем более старинные, забытые образы воскресали перед ним. Тропинки, усыпанные сухими листьями, ручеек, с тихим журчаньем прыгавший с камня на камень, могучие вязы, на морщинистой коре которых он вырезывал ее имя, сплетая его со своим, - свидетели далекого, невинного, безоблачного счастья. А вот и она, роковая поляна, на которой ему явились три богини... если только это не был сон...
   Тут силы оставили его. Друзья уложили его на мягкой мураве луга, а один из них пошел отыскивать отшельничью пещеру Эноны. Найти ее было нетрудно: ее выдавала неумолчная песнь жалобы из уст ее обитательницы. Коон - так звали троянца - быстрым шагом вошел в пещеру. "Да будет нам счастливой приметой, - сказал он с жаром, - что ты поешь про него! Он здесь, близ тебя, он смертельно ранен, он ждет помощи от своей давнишней подруги". Но Энона сурово покачала головой. "Я пою, - ответила она, - про Александра, своего погибшего друга; Париса, мужа Елены, я не знаю". Но Коон не прекращал своих просьб, и оскорбленная красавица дала себя наконец тронуть. Она взяла с собою разные целебные снадобья и последовала за троянцем на роковую поляну.
   Парис лежал с закрытыми глазами; он был так прекрасен и теперь, с печатью смерти на лице! Энона прильнула к его устам, к его груди: да, он еще дышит, сердце еще бьется, но еле заметно: смерть еще не совсем оторвала его душу, но она уже на самом краю и вот-вот улетит. Энона вынула стрелу, перевязала рану, влила умирающему в рот живительного зелья... он вздохнул глубоко, веки дрогнули... да, смерть выпустила свою добычу! Еще несколько капель: прекрасный лик расцвел счастливой улыбкой, он втягивает в себя ее благовонное дыхание; да, несомненно, он чует ее присутствие. Боги! Неужели он ей возвращен, неужели прежнее счастье для них начнется вновь?
   Вот уста дрогнули, они точно что-то шепчут... Энона с замиранием сердца прислушивается... да, они шепчут... слово... имя... имя: Е-ле-на...
   Мгновенно она отпрянула от него; разбив сосуд с живительным зельем о ближайший камень, она молча отправилась назад в свою пещеру. Улыбка застыла на устах Париса; смерть вторично вцепилась в свою добычу и этот раз уже не вернула ее жизни.
   Зазвучал топор в зарослях Иды: здесь, на роковой поляне, где начался тернистый путь славы для Александра-Париса, был в глубокой яме для него сооружен костер. Так решили друзья, чтобы не расширять розни между его родителями и разлюбившей его женой. С наступлением вечера все было готово; промежутки между бревнами были заполнены смолистыми сучьями и буреломом. Тело царевича положили на костер, старательно окружили отовсюду туком зарезанных овец с ближайших загонов; лишь только на небе затеплились звезды, Коон факелом поджег костер. Тотчас поднялся высокий столб пламени; он возвестил о похоронах и лежавшему в равнине городу, и всем зарослям и пещерам Иды.
   И вскоре затем женский образ, весь в белом, точно туманный призрак, выплыл из-за окружающих поляну деревьев, скользнул легкой поступью по ее мураве и скрылся в огненном столбу. Все прошло быстро, точно видение.
   Костер горел до самого утра...
  

64. ДЕРЕВЯННЫЙ КОНЬ

   После гибели Париса трояне совсем перестали выходить в открытое поле; опять началась осадная война, которая грозила затянуться до бесконечности. Одиссей, более чем когда-либо душа стана, видел, что только хитростью можно сломить упорное сопротивление врага. В хитростях он не находил себе равного; но те, которыми он приобрел себе громкую славу "многохитростного" и у своих и у врагов, доставляли ему только мелкие успехи - до того мелкие, что нам ими и заниматься не приходилось. Здесь же требовалась хитрость крупная, решающая, такая, которая положила бы конец всей войне.
   Долго беседовал он о ней с неким Эпеем, зодчим ахейского стана; о предмете их беседы знали только вожди. Потом они стали что-то сооружать в старательно отгороженной части корабельной стоянки. Потом - это было уже к началу ночи - войско получило внезапный, приказ спустить все корабли в море и отплыть. А когда трояне на следующий день проснулись - им представилась такая картина, что они много раз протирали себе глаза, чтобы убедиться, что они видят действительность, а не продолжение ласкового ночного сновидения.
   Корабельная стоянка исчезла. Стояли там и сям срубы, служившие палатками вождям, но и они были совершенно безлюдны. Зато посередине площади возвышался исполинских размеров деревянный конь.
   Но, быть может, это засада? Быть может, войско и флот ахейцев скрываются вблизи, за Сигейским мысом? Отправили разведчиков: нет, там все пусто. Тут безумная радость охватила троян: сбылись желания десяти лет! Теперь уже никто не сомневался, что ахейцы, отчаявшись в успехе, уплыли домой. Вся Троя покинула стены, чтобы навестить родное побережье, наконец-то очищенное от врага. Глашатай Идей служил проводником: вот палатка некогда Ахилла, затем Неоптолема; вот - Диомеда, вот - Нестора, а вот - Атридов. А перед ней - деревянный конь. Что бы он мог значить? Читают надпись: "Благодарность Палладе". Посвящение, стало быть. Но что с ним делать? Здесь оставить? Или ввести в город, или бросить в море?
   В эту минуту жрец Посидона Лаокоонт с обоими своими сыновьями приближался к побережью; его сам бог сновидением вызвал туда для искупления греха, о котором знали только они оба. Увидев деревянного коня и услышав споры о нем, он не вытерпел. "Безумцы! - крикнул он. - Неужели вы доверитесь коварному врагу? Мне подозрительны даже и дары ахейцев; следует, по крайней мере, заглянуть вовнутрь этого чудовища". И, взяв у ближайшего воина его копье, он могучим махом метнул его в живот коня. Задрожал он, и изнутри послышался точно медный звон. "Слышите?" - торжествующе крикнул Лаокоонт.
   Но его не слушали: внимание было привлечено приходом горсти юношей, ведших с собою пленного ахейца. Тотчас все его окружили и повели его к царю Приаму, стоявшему недалеко. "Кто ты? Откуда?" - "Мое имя - Синон, - ответил пленник, - я товарищ Палам еда, несправедливо умерщвленного благодаря коварству Одиссея. После того как вожди решили вернуться домой, я стал грозить убийце, что на родине займусь прежде всего делом мести. Этим я нагнал страх на него. По сговору с ним Калхант стал распространять вещание, что путь обратно, как и путь сюда, должен быть искуплен человеческой жертвой - и таковой наметил меня. Я бежал и скрылся в тростниках Симоента, где меня и нашла твоя молодежь!"
   Своим, казалось, бесхитростным рассказом он всех расположил в свою пользу. "Но что значит этот деревянный конь?" - продолжал Приам. "Это посвятительный дар Палладе". - "Это мы уже знаем; но почему он такой огромный?" Синон замялся; но обещание Приама, что он получит троянское гражданство, как будто рассеяло его сомнения. "Для того, - сказал он таинственно, - чтобы вы не могли ввести его в ваш кремль. Вещание о нем таково: что если вы его уничтожите или повредите, то на вас обрушится неумолимый гнев Паллады; если же вы его введете в ваши стены и поставите перед ее храмом в Пергаме, то ваш город станет несокрушимым".
   Раздирающий крик с берега прервал дальнейшие расспросы. Лаокоонт с обоими юношами стоял у воздвигнутого для Посидона алтаря. Вдруг со стороны моря показались два огромных змея, с быстротой молнии бросились на жреца и его сыновей и окружили их неразрывными кольцами своих гладких и липких тел. Никакая помощь не была возможна; и вскоре все трое испустили дух. Разумеется, это была кара Посидона за тайный грех Лаокоонта, но так как трояне об этом грехе ничего не знали, то они истолковали его гибель иначе. "Видите? - говорили многие. - Синон прав: кара богини настигла того, который дерзновенно метнул копье в ее дар. Скорее в Пергам, в Пергам!" Соорудили низкий помост на колесах, поставили коня на него и повезли; а так как чудовище не проходило через Скейские ворота, то пришлось разобрать значительную часть стены.
   После этого все население отдалось безудержному веселью. Везде гремели пиры, кружили хороводы; вино лилось рекой. Пригласили и Си-нона участвовать в общей попойке. И уже была глубокая ночь, когда пирующие, изрядно охмелевшие, разошлись по своим покоям.
   Если бы они обратили внимание на свое море, они бы заметили ряд теней, огибавших Сигейский мыс, - пять, десять, много. Тихо-тихо подплыли призраки кораблей, и столь же тихо стали с них спускаться призраки людей и, выстроившись, направились к сонному городу. Когда настало время, с переднего корабля поднялся столб огня; по этому сигналу Синон, избравший себе ночлегом паперть храма Паллады, подошел к деревянному коню и, надавив пружину в его животе, вышиб плоскую плиту в два локтя длиной и шириной. Через образовавшуюся дыру стали спускаться один за другим - Одиссей, Неоптолем, Эпей, Диомед и ряд других витязей, всего десять. Они отправились к Скейским воротам и тайным нападением осилили полусонную стражу, а затем впустили приблизившуюся к тому времени ахейскую рать. Она была уже в Пергаме, прежде чем кто-либо из троян ее заметил. И лишь тогда, когда огонь был брошен во дворцы, окружающие храм Паллады, и багровое зарево окутало кремль - лишь тогда население поняло, что его родина во власти врага.
   Ахейцы разделились. Неоптолема Агамемнон послал во дворец Приама, там у алтаря Зевса пал от его руки престарелый царь, якобы во искупление убийства Ахилла. Необузданный юноша не знал, что он был в нем совершенно неповинен; но Аполлон это знал. Негодующе тряхнув головой, он сказал: "Не доживет до старости, кто старости жить не дает".
   Менелай бросился к дому Деифоба, где, как ему было известно, после смерти Париса жила Елена. Здесь произошел жаркий бой; Деифоб под конец пал; пронзенный копьём Менелая, остальные разбежались. Толкнув дверь, спартанский царь вошел в хорому. Елена была одна - ее прислужницы покинули дом. Возбужденный пролитой кровью, он и на нее накинулся с поднятым мячом. Елена не думала ни о защите, ни о бегстве, не думала и о том, чтобы мольбами разжалобить своего оскорбленного мужа: она стояла молча, с опущенной головой и правой рукой расстегивала пряжку, сдерживавшую ее хитон над левым плечом. Пала цветная риза, обнажая белоснежную грудь... для удара кровожадного меча. Менелай остановился, его меч замер в поднятой руке - и тихо опустился. "За мной!" - сказал он неверной жене голосом, в котором суровость была уже смягчена новым невольным чувством. И дочь Немезиды, свершившая участь приютившего ее города, беспрекословно последовала за своим первым мужем.
   Кругом уже бушевало пламя, улицы были загромождены трупами. Из открытых дверей то здесь, то там выходили группы победителей. Одни несли на плечах или везли на мулах добычу - золото, серебро, медь, ткани; другие вели пленниц. Среди них Елена узнала многих близко ей знакомых: вот Поликсена, вот - Андромаха с малюткой Астианактом на руках, вот сама царица печали, престарелая Гекуба: движением проклятия встречает она роковую сноху.
   Но где Кассандра? Из своей светлицы во дворце Приама она пошла искать убежища в храме Паллады и бросилась к ее ногам: тут же стояла жрица Феано, нарочно открывшая храм, чтобы в нем преследуемые могли найти спасение. Особа Феано была священна для ахейцев: она была женой Антенора, гостеприимно принявш

Другие авторы
  • Ладенбург Макс
  • Шмелев Иван Сергеевич
  • Ярков Илья Петрович
  • Филимонов Владимир Сергеевич
  • Корсаков Петр Александрович
  • Быков Петр Васильевич
  • Гуро Елена
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Толстой Илья Львович
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Очарованный странник
  • Гайдар Аркадий Петрович - Табель о рангах
  • Краснов Петр Николаевич - Чего войска ожидают и чего желают от молодых офицеров
  • Некрасов Николай Алексеевич - Были и небылицы... И. Балакирева. Книжка первая
  • Чернышевский Николай Гаврилович - О поэзии. Сочинение Аристотеля
  • Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Юлии Жадовской
  • Андреев Леонид Николаевич - Молчание
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - (О переводе)
  • Гербель Николай Васильевич - Прокопович Н. Н. Заметка по поводу статьи "О рукописях Гоголя"
  • Николев Николай Петрович - Сорена и Замир
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 337 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа