Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность, Страница 13

Зелинский Фаддей Францевич - Сказочная древность


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

ближайшего, хотя и дальнего родственника, Менесфея.
   Пока что Аттикой управлял поставленный Фесеем совет при близком участии Ипполита и Федры; молодые люди - таковыми они ведь были - поэтому часто виделись между собою. Ипполит с мачехой обращался почтительно, но и только; ее общества он не избегал, но и не искал. Зато сын амазонки был страстным охотником, наездником и атлетом, но особенно охотником; его любимым местопребыванием были леса Парнета, он чувствовал там живое покровительство своей любимой богини Артемиды и даже иногда слышал ее голос. Но Федра не могла не замечать, что ее чувства к взрослому пасынку чем далее, тем менее были похожи на материнские. Только в его обществе она и чувствовала себя хорошо; ей доставляло удовольствие смотреть украдкой на него, как он гарцует на коне или состязается с товарищами в просторном дворе царя Фесея. А когда отсутствие Фесея стало затягиваться, когда его тайные противники распространили слух о том, что он погиб, она и подавно стала льнуть мысленно к нему, как к своей будущей опоре. И в конце концов она должна была сказать себе, что она любит Ипполита - любит не как своего сына, а как жениха и будущего желанного мужа.
   Ей самой стало страшно при этой мысли. Такая любовь была нечестием - она это прекрасно сознавала. Она будет грешницей, преступницей, если уступит ей, Эриний она вызовет из подземной тьмы, ее отлучат от алтарей богов, от жертвоприношений и праздников. А ее дети? Каково будет им под гнетом материнского позора? Нет, лучше смерть! И притом сейчас же, пока страсть ее не опутала совсем, пока у нее есть еще силы для сопротивления. И она постановила не принимать пищи и угаснуть тихой, медленной голодной смертью, никому не говоря о причине... Пусть думают, что это Геката наслала на нее безумящие привидения ада.
   Проходит день, другой - Федра голодает, молчит и чахнет. Ее бывшая няня, вывезенная ею из Крита, теряется в догадках, мучится и за нее и за себя - ведь и ее жизнь связана с жизнью ее питомицы, без нее она ничто. Она старается узнать скрываемую Федрой тайну, спрашивает ее и прямо, и обиняком; долго она трудится понапрасну, но настойчивость берет свое - Федра признается. "А, вот оно что: ты любишь Ипполита; конечно, это нехорошо, но все же из-за этого не дело лишать себя жизни. Фесей и впрямь погиб; а если так, то ты свободна. Пусть же Ипполит будет афинским царем и твоим мужем, а твои дети - его наследниками; это - лучший исход".
   Льстивые речи старушки на минуту заворожили сомнения и страхи царицы; няня, не дожидаясь возвращения ее строгости, побежала заручиться согласием Ипполита. Тот как раз выходил из дворца на охоту. Он обомлел от ужаса. Как, ему предлагают в жены мужнюю жену, да еще жену его родного отца! Одною мыслью об этом он чувствует себя оскверненным. Он разражается потоком возмущенных и обидных слов против нее. Теперь она чувствует себя оскорбленной. Нет, это слишком, этого она не заслужила - она ведь готова была умереть, чтобы только не доводить себя до греха. Теперь, значит, ей уже и умереть нельзя в доброй славе, ее память будет опозорена, ее дети будут в течение всей жизни влачить клеймо своего происхождения от нее...
   Вдруг она слышит: Фесей вернулся! Он скоро, скоро будет здесь... Да, надо действовать быстро. Конечно, Ипполит его встретил - конечно, он рассказал ему о происшедшем - конечно, афинский царь строго накажет неверную жену. Она умрет, это решено; но сначала она спасет от позора и своих детей, и свою собственную память и заодно отомстит своему слишком суровому судье, чтобы не гордился чрезмерно своей чистотой, не был чрезмерно неумолим к грешникам. Она пишет своему мужу предсмертное письмо, обвиняя Ипполита в том, в чем была виновата сама - а затем добровольно расстается с жизнью.
   Таково было то несчастье, которое встретило Фесея в его доме. Не радость, не ликование по случаю возвращения хозяина и царя - стоны и плач услышал он, входя. О причине нечего было и спрашивать: в главной хороме лежал труп его жены. Как она умерла? Артемида ли ее поразила своей невидимой стрелой? - Нет, от собственной руки. - Почему? - Никто не знает; но, может быть, эти таблички, которые она сжимает в своей окоченевшей руке, раскроют тайну. Это ее предсмертное письмо мужу; вероятно, ее последняя просьба - не вводить мачехи к ее детям. Не бойся, дорогая, этого не будет... Нет, не об этом, что-то другое... О боги, боги!
   Немыслимо, невообразимо... Ипполит, его любимый сын, покусился на честь своего отца! Быть этого не может! Нет, это так: недаром же она с собою покончила... Позвать Ипполита! Где Ипполит?
   - Его в Афинах нет; уехал в Трезен.
   - А, уехал, бежал от суда и справедливой кары! Он вне досягаемости для моего гнева, обида останется неотомщенной...
   В эту минуту Аластор, дух подземной тьмы, шепнул ему: "Зачем? У тебя есть еще одно - третье желание!"
   Гнев, горесть, отчаяние не дали Фесею времени для размышления. Подымая молитвенно руки, он воскликнул:
   - Посидон! Убей моего сына!..
   Ипполит как раз тогда на своей четверке ехал по взморью, направляясь к истмийской дороге. Вдруг видит - с Саронического залива катится на сушу огромная водяная гора, брызжа пеной вокруг себя. Докатилась, выкатилась - и выбросила на морской песок чудовищного быка. Бык мчится прямо на колесницу. Лошади испугались чудовища, понесли. Тщетным было все искусство Ипполита: колесница разбилась, он выпал, запутался в вожжах - кони продолжали бешено мчаться и остановились только тогда, когда возница, израненный, разбитый, уже едва дышал. Все же его удалось еще живым доставить в Афины, перед очи Фесея; правда обнаружилась - и отец понял, что он, поверив клевете, обрек незаслуженной гибели невинного, любящего, чистого душою сына.
   После этого даже те, которые его раньше поддерживали, отшатнулись от него: всем было ясно, что он, нечестивец, призвал гнев богов на свою голову. Он и сам, впав в отчаяние, не противился тому, чтобы его власть была передана Менесфею. Но что было делать с детьми? Он запросил своих родственников в Евбее: детей согласны принять, его - нет. Послав к ним детей, он сам сел на корабль и отправился на остров Скирос, к своему старому кунаку Ликомеду. Тот его сначала радушно принял, но затем, испугавшись и сам божьего гнева, велел его сбросить в пропасть.
   Много веков спустя, когда Афины после победы над нагрянувшим с востока насильником-врагом находились на вершине своего могущества и своей славы, они вспомнили о своем величайшем царе. Власть находилась тогда уже в руках народа; его вождь, Кимон, человек столь же благочестивый, сколь и храбрый, по указанию дельфийского оракула отправился на Скирос за останками Фесея. Найдя их, он их перенес в Афины. Похоронив их там, он выстроил прекрасный храм над могилой и учредил в честь "героя" ежегодные игры... Этим он и все Афины дали понять людям, что, хотя бы человеку и не удалось соблюсти до конца чистоту своей жизни - если в этой жизни были светлые дела и великие заслуги, его именно ими и следует поминать, прощая ему его вольные и невольные грехи.
  

45. ЭГИНА И САЛАМИН

   Когда стоишь на скале Паллады, на том самом выступе, с которого царь Эгей выжидал появления возвращающегося с Крита корабля, перед глазами расстилается голубая полоса моря, а за нею целый лабиринт гор. Взоры сначала беспомощно блуждают среди них, но мало-помалу более близкие цепи начинают отделяться от более отдаленных. И различаешь на переднем плане мягкие волны саламинских холмов, а за ними - строгий профиль Эгины. Что дальше, то уже Пелопоннес.
   Эти два острова Афины считали по праву своими; они им были нужны для беспрепятственного плавания по Сароническому заливу. Позволительно поэтому заняться их преданиями в связи с афинскими.
   В те времена, когда Зевс считал нужным создавать себе от нимф и смертных женщин богатырей, борцов с беззаконием в зверином и человеческом образе, он остановил свои взоры на нимфе Эгине, дочери пелопоннесской реки Асопа. Он перенес ее на пустынный остров в самом центре Саронического залива, который получил впоследствии ее имя, и она дала жизнь младенцу Зевсовой крови - Эаку. Тоскливо было ему расти одному в безлюдии; стоя однажды перед огромным развесистым дубом, посвященным его отцу, он поднял руку к его небесной обители и взмолился к нему, чтобы он этих муравьев, которые в большом количестве ползли вверх и вниз по морщинистой коре дерева, превратил в людей. Зевс внял его мольбе, и Эгина была внезапно заселена людьми. Людей этих стали звать мирмидонянами, то есть муравлинами (от греческого слова myrmex - "муравей").
   Теперь было Эаку кем править - и правил он данным ему народом справедливо и мудро, и словом и делом вводя благозаконие в его нравы. И когда он умер, Аид назначил его своим сопрестольником в царстве теней и одним из трех судей над умершими. Обоими другими были два сына Зевса и Европы, Минос и Радаманф. Не удивляйтесь, встречая и Миноса среди них; помните, что он был законодателем своей родины, так же как Радаманф - ее судьей, и помните также слова, которыми я закончил свой предыдущий рассказ.
   Но это случилось уже после смерти Эака: при жизни же он женился на мегарской царевне Эндеиде и стал от нее отцом двух сыновей, Пелея и Теламона. Мы обоих уже знаем как принявших участие в походе аргонавтов. Уже древние удивлялись тому что ни тот, ни другой не унаследовали отцовского царства; они объясняли это тем, что они убили - не то нечаянно, не то даже умышленно - своего сводного брата. Но умышленное братоубийство совсем не вяжется с характером этих добрых и честных витязей; нечаянное скорее можно допустить, так как это - несчастие, a не преступление. Но это вообще темная для нас история. Во всяком случае они оба покинули Эгину - причем Теламон перешел на соседний остров Саламин по приглашению его бездетного царя. В дальнейшем мы видим его самого царем этого острова. Остальное о нем вам известно: он женился законным браком на афинянке Эрибее, той самой, которая была зачислена в седьмицу отправленных на пожрание Минотавру дев и за которую так рыцарски заступился Фесей; от нее он имел сына Аянта. Он был также соратником Геракла в первом походе против Трои и получил от него в виде почетного дара дочь троянского царя, Гесиону; от нее он тоже имел сына, которому на память о происхождении его матери дали имя Тевкр (троян называли также тевкрами, по неизвестной нам причине. Оба сводных брата росли в теснной дружбе между собою под любовной опекой Эрибеи: она любила свое мужа и ради него относилась xoрошо также и к его незаконному сыну. Мы еще встретимся с обоими под стенами Трои.
   Сложнее была судьба другого сына Эака, Пелея. Вы помните, как он, еще будучи аргонавтом, увидел в морских волнах дочь Нерея Фетиду и с тех пор не мог ее забыть. Ее образ сопровождал его всюду, делая его равнодушным к женской красоте и в. - ласковом царстве Ипсипилы, и в других местах его странствий. Убежище он нашел в феесальском Иолке уже после изгнания оттуда Ясона, при дворе Акаста, тут с ним случилось то же самое, что раньше с Беллерофонтом при дворе царя Прета: жена Акаста Асти-дамия пленилась его красотой и, не добившись взаимности с его стороны, оклеветала его перед мужем. Акаст ей поверил; все же он не решился прямо убить своего гостя, а постановил извести его иным способом. Он пошел с ним охотиться в леса Пелиона; и когда тот, утомленный охотой, заснул, он похитил у него меч и оставил одного. А в лесах Пелиона тогда еще обитали беззаконные кентавры - это было до их истребления Фесеем и лапифами и даже до ухода Хирона с частью их в Пелопоннес. Акает рассчитывал, что это дикое племя убьет безоружного гостя; и так оно бы и случилось. Но Зевс не покинул своего внука в его крайней опасности: спустившись к нему еще во время его сна, он положил рядом с ним другой, чудесный меч, работы самого бога-кузнеца Гефеста. Вскоре затем топот несметного числа копыт рассеял сон Пелея. Он проснулся и увидел себя окруженным толпою кентавров, угрожающе размахивающих огромными древесными ветвями. Но он увидел также лежащий рядом с ним меч; схватив его, он бросился на чудовищ и нескольких убил, после чего остальные разбежались.
   Убедившись, что сами боги охраняют Пелея, Акает устыдился своего подозрения и покушения и предоставил ему пустынную, но плодородную область в предгориях Пелиона. Пелей, послав в Эгину, вывел оттуда часть ее жителей и вместе с ними основал здесь город Фтию. И наконец он дождался времени, когда его заветное желание исполнилось; но как, это вы узнаете из дальнейших рассказов.
  
  

Глава VII ТРОЯНСКАЯ ВОЙНА

46. ВЕЛИКОЕ ПРИМИРЕНИЕ

   Золотые столы сияют на ясной вершине Олимпа; за ними пируют гости старые и новые, боги и титаны. Между Зевсом и Посидоном сидит Прометей, к первому обращена его речь, но слышит ее также и второй.
   - То старое глубинное слово рока, которое мне поведала моя мать Фемида, которого никакие муки не могли исторгнуть из моей груди за весь этот ряд веков - его, мои друзья, я вам теперь добровольно выдам. Я знаю, Зевс, тебя пленила дочь Нерея Фетида не одной только своей красотой: ты усмотрел печать великого будущего на ее сияющем челе. Знаю, Посидон, что и тебя ее чары не раз заставили роптать против всепобеждающей воли твоего брата. Так знайте же оба: прикосновение Фетиды гибельно для вас. Ее рок - родить сына, который будет могущественнее своего отца. Если это будет сын Зевса или Посидона - в его руках засверкает оружие сильнее перуна или трезубца, и Олимп или море познают нового владыку. Нет, Фетида слишком велика - для божьей доли; только смертному она не опасна. Только смертный может желать себе сына превосходнее, чем его отец.
   Оба пожали руку Прометею, благодарные за его совет.
   - Но где, - спросил Зевс, - тот смертный, которого мы осчастливим рукою Нереиды?
   - Поискав - найдем; теперь возможно то, что несколько веков назад было невозможно. Человечество значительно облагородилось с тех пор, как...
   - С тех пор как ты ему принес огонь и с ним условия лучшего быта? Да, ты оказался прав: я тогда тебя не понимал, но теперь понимаю. Да, друг, ты имеешь право гордиться своим делом.
   В эту минуту что-то нетерпеливо закопошилось и злобно захихикало у ног Зевса. Беседующие увидели какое-то странное существо. Ростом он был с карлика; его голова была заострена кверху и покрыта жидкой растительностью, его серые колючие глаза косили, на всем его лице был отпечаток хитрости и злобы - одним словом, это был Мом, дух хулы и отрицания.
   - Никакого права не имеет он гордиться, - сердито вставил он, поднимая на беседующих богов свои колючие глаза, - конечно, с виду человек ничего себе, но зачем не смастерил он ему дверцу в груди, чтобы можно было заглядывать внутрь? Оттого-то вся фальшь пошла, все хитрости, притворства и прочее.
   Посидон хотел ударом ноги отбросить непрошеного собеседника, но Зевс за него вступился.
   - Оставь, он тоже приносит свою долю пользы. Итак, по-твоему, человек не совершенен; но зато, может быть, зверь совершеннее?
   - Ничуть. Взять хотя бы его, - он указал на Посидона, - любимое животное - быка. Какой смысл в том, что рога у него приделаны к самой слабой части тела, к голове, да еще выше глаз, так что он даже не видит, куда бодает? Из плеч должны бы они были вырастать!
   - Значит, даже среди зверей совершенства нет. А как же насчет нас? Посмотри, вот там сидит Афродита; какой недостаток найдешь ты у нее?
   - Именно в том ее недостаток, что никакого.
   Боги засмеялись.
   - Тебе, вижу я, трудно угодить, - сказал Зевс.
   - Это бы еще ничего. А вот приближается другая: постарайтесь-ка угодить ей!
   Действительно, под поверхностью Олимпа послышался глухой шум, сначала тихо и глубоко, затем все громче, все ближе. Что это? Новый гигант приходит смущать покой и веселье богов? Разверзлась поверхность Олимпа широкой пещерой, и в ее глубине, в аметистовом сиянии, появился, лишь грудью выдаваясь из почвы, образ величавой жены. Ее глаза были закрыты; она говорила точно сквозь сон.
   - Тяжело мне... Давят... Мое тело болит от их множества, моя душа изранена их преступностью... О Зевс олимпийский, о дева рамнунтская, помогите!
   Аметистовое сияние исчезло; исчезло все видение. Умолк веселый шум олимпийской трапезы; шепот пробежал по рядам пирующих: Мать-Земля!
   - В первый раз она приходит сюда, - сказал Зевс - Она требует своей доли от победителей, и эта доля - истребление чрезмерно размножившегося и ставшего преступным рода человеческого. Нельзя презреть ее святой воли. Но как ее исполнить? С твоей ли помощью, Посидон, послать новый поток на поверхность земли? Или с твоей, Прометей, испепелить его огнем?
   Из-под ног Зевса раздался прежний, режущий голос.
   - Все у вас, боги, крутые, стихийные меры: потоп, огонь. К чему это? Да разве есть у человека враг более лютый, чем человек? Взвесьте это и поступите соответственно!
   - А что же, по-твоему, нужно, чтобы человек пошел на человека?
   - Нужно не одно, а два: герой брани и предмет брани. Нужна сила превыше силы и красота превыше красоты. Из них возникнет брань превыше брани - и облегчится обуза Матери-Земли.
   - А как создать и ту и другую?
   О первом вы уже совещались: выдайте Фетиду за лучшего в мире витязя - ее намеченный роком сын, долженствующий превзойти своего отца, - это будет сила превыше силы. На второе указала сама Мать-Земля: это дело твое и рамнунтской Девы...
   Боги продолжали свое совещание. И когда они кончили его - из праздника великого примирения богов выросли будни великой войны - во исполнение Зевсовой воли для облегчения обузы Матери-Земли.
   Вскоре затем поляны фессалийской Фтии озарились несметными огнями: радостные напевы плыли по вечернему воздуху, хороводы вились, неумолчная беседа оживляла ряды мраморных столов. Это царь Пелей праздновал свою свадьбу с дочерью Нерея, Фетидой, венчая, наконец, исполнением свое давнишнее желание. Геракл ли на него указал, обоготворенный его товарищ по походу аргонавтов? Это навеки осталось тайной олимпийской трапезы. Но среди гостей был и он, и прочие небожители. Не было того, кто бы не поздравил жениха с его прекрасной невестой, невесту - с ее могучим женихом. Аполлон ударил в струны своей золотой кифары, чествуя пэаном будущего сына счастливой четы: не будет прекраснее, сильнее, прославленнее его...
   Одного он ей не сказал, что сын, благородный Ахилл, падет в цвете лет от его, Аполлона, стрелы. Но и мы пока об этом забудем. Нам много грустного придется пережить вместе с героями нашего нового рассказа; отдохнем же душою на этой радостной свадьбе доблестного аргонавта с прекрасной дочерью морского царя.
   Незримо для смертных, на выступе скалы, что над аттическим Рамнунтом, сидит суровая Дева, неумолимая Немезида; ее сопрестольница - Правда, ее прислужницы - Эринии. Она видит все людские дела и карает тех, кто в своей гордыне возносится над долей человека.
   Однажды Зевс, покинув Олимп, странником прибрел к ее горной обители. Они долго совещались; долго сопротивлялась Дева, гнушаясь службы, которой он от нее требовал во исполнение святой воли Матери-Земли. Наконец, она склонила голову; вмиг белоснежные перья одели ее девичий стан, руки выросли в крылья - она вспорхнула и взвилась в небеса. Зевс последовал ее примеру; белыми лебедями они улетели - никто не знал, куда.
   Пришло время - и в женской хороме дворца спартанского царя Тиндара свершилось чудо. Белая лебедь влетела в открытое окно и тихо опустила большое яйцо на колени сидящей тут же царицы Леды. Честно исполнила царица то, чего от нее требовали, берегла и холила чудесное яйцо - и когда исполнились дни, из него вылупился младенец, девочка - Елена. Ее многие считали, как то и было понятно, дочерью Тиндара и Леды и сестрою их старшей, Клитемнестры; более догадливые звали ее про себя дочерью Зевса и Леды; но лишь пророки, проникшие в сокровенные тайны богов, знали, что, собственно, она была дочерью Зевса и Немезиды.
  

47. СПАРТАНСКАЯ СВАДЬБА

   Дом Тиндара полон гостей со всех концов Эллады: теперь впервые имя Спарты, его скромной столицы на берегу зеленого Еврота в юго-восточном Пелопоннесе, прогремело повсюду. Этой славой она была обязана не подвигам своего царя, а красоте своей царевны, Елены. Она знает об этом; отец и мать в подчинении у нее; ее мужем будет тот, кого выберет она сама. Да, но все-таки кто же? Женихов сошлось много, свыше тридцати. Отметим некоторых из них, отчасти знакомых нам, отчасти таких, с которыми стоит познакомиться. Мы узнаем Диомеда, Тидеева сына, славного Эпигона; другого Эпигона, Ферсанда, сына Полиника; афинянина Менесфея, занявшего Фесеев престол; Филоктета, сына Пеанта, оказавшего Гераклу предсмертную услугу, обоих Теламонидов, Аянта и Тевкра. Из новых остановят на себе наши взоры умный царь острова Итаки, Одиссей; сын Нестора пилосского Антилох; другой Аянт, сын Оилея из соседней с Парнассом Локриды; фессалиец Протесилай, не подозревавший, что он заплатит своей жизнью за это сватовство; Менелай, сын Атрея (старший Атрид, Агамемнон, тоже здесь, но не в числе женихов, а как муж старшей сестры невесты, Клитемнестры); наконец, Патрокл, близкий друг отсутствующего Ахилла.
   Тридцать с лишком женихов, цвет эллинской молодежи.
   ...Оно, конечно, почетно; мир еще не запомнит такого собрания. Но оно также и убыточно: гости живут на счет хозяина, опустошая его амбары, кладовые и стойла ежедневными пиршествами. Если это ему неудобно - пусть решает дело поскорее. А решать его боязно: одного осчастливишь, тридцать с лишком оскорбишь, пылких и злопамятных молодых людей. Как тут быть? Исхода нет, а дни текут.
   Нет, исход найден, и нашел его умнейший во всем сборище женихов, Одиссей. Он скоро убедился, что выбор Елены вряд ли падет на него. Положим, он был очень умен и знал это, но ведь молодым красавицам обыкновенно не это нужно, а по блеску он с другими соперничать не мог; да и его маленькая каменистая Итака, отдаленный островок Ионийского моря, вряд ли соблазнит спартанскую царевну. И, говоря правду, на что ему красота выше человеческой доли? Ему нужна жена верная, приветливая, хозяйственная; такую он высмотрел себе в лице дочери Икария, Тиндареева брата, - тихой, ласковой и посвоему тоже прекрасной Пенелопы. И вот он идет к Тиндару и говорит ему: "Добудь мне твою племянницу Пенелопу, и я укажу тебе такой выход из затруднения, при котором мы все, сколько нас ни есть женихов, окажемся твоими не врагами, а союзниками".
   Тиндар с радостью согласился.
   - Но, - спросил он, - что же это за выход?
   - Свяжи всех клятвой, что мы, на кого бы ни пал выбор твоей дочери, будем помогать ему против каждого, кто бы ни оказался его обидчиком в деле брака.
   - А если не согласятся дать клятву?
   - Как не согласятся? Ведь каждый считает себя намеченным счастливцем, будущим избранником твоей дочери; а стало быть, и клятву - полезной для себя.
   Одиссей оказался прав. Не один, подобно Тиндарею, беспокоился при мысли, что в случае успеха все отвергнутые женихи составят заговор против него; идея клятвы была поэтому принята с восторгом. Она была дана после жертвоприношения, в самой торжественной обстановке. После нее в хорому была введена Елена. У той выбор был давно решен, притом такой, который вполне соответствовал желанию ее семьи: войдя в хорому, она подала руку Менелаю, брату своего зятя Агамемнона. Это была только помолвка; после нее женихи разъехались - было бы жестоко требовать от них, чтобы они были свидетелями счастья своего победоносного соперника.
   Одиссей тоже уехал, но не один: Тиндар дал ему возможность похитить его племянницу. Икарий, однако, вовремя хватился, снарядил погоню и настиг беглецов. Обращаясь к дочери, он спросил ее, за кем она намерена последовать, за отцом или за похитителем. Пенелопа, вместо ответа, покраснела и покрыла свое лицо, сдвинув края своего покрывала. Тут гнев Икария остыл; он благословил скромную беглянку и на месте встречи велел поставить кумир Стыдливости. Впоследствии примеру Одиссея стали подражать и другие, и в Спарте возник обычай "умыкания невест".
   Когда дом Тиндара был чист от шумных гостей, начались приготовления к свадьбе Менелая и Елены; гостями были родственники жениха и невесты и именитые граждане Спарты. Агамемнон был тогда после смерти Атрея царем Микен, и не только Микен, но и всей Арголиды: Аргос ведь тоже к нему отошел, так как Адраст, потеряв своего единственного сына в походе Эпигонов, умер бездетным. Правда, был там еще Диомед, сын его второго зятя Тидея, которому обстоятельства все еще не позволяли вернуться в Калидон; и Агамемнон охотно позволял ему жить у себя, пользуясь бранными услугами этого несравненного витязя. Менелай, его младший брат, теперь, благодаря браку с Еленой, стал наследником спартанского престола: оба сына Тиндара, аргонавты Полидевк и Кастор, были бездетны и скоро умерли. Так росла сила и власть Агамемнона в Пелопоннесе.
   Боги не были гостями спартанской свадьбы, но Зевс с понятным участием за ней следил. Так мирно, семейно складывались дела. Елена выходит за брата своего зятя - в чем же скажется роковое значение дочери Немезиды? Его супруга, единобрачница Гера, тоже была довольна выбором Елены, скреплявшим семейные узы и подчинявшим стремления сердца соображениям государственной власти. Довольна была и Паллада, покровительница всего разумно рассчитанного и исполненного. Зато очень недовольна была Афродита. Будучи сама богиней красоты и любви, она видела в Елене, прекраснейшей из смертных, свою избранницу, как бы вторую земную Афродиту. Менелай был дельным, честным и благообразным витязем, но не более: Елена избрала его не по личному влечению, а потому, что он был братом Агамемнона и что этого желала семья. "Ты еще не знаешь любви, моя дорогая, - подумала она, - но я сделаю так, что ты ее познаешь". И она постановила расторгнуть этот состоявшийся не по ее законам брак.
  

48. ЯБЛОКО РАЗДОРА

   Царице троянской, Гекубе, приснился однажды зловещий сон: ей показалось, что она родила не младенца, а пылающий факел и что от огня этого факела загорелась вся Троя. Она рассказала об этом своему мужу Приаму; тот созвал вещателей. Все в один голос решили, что от сына, имеющего родиться от Гекубы, родине грозит гибель. Когда поэтому этот сын родился, Приам, как ни больно ему было, постановил его принести в жертву отчизне. Он справил все обряды, положенные по случаю рождения ребенка, назвал его Парисом и затем передал его верному слуге Агелаю для того, чтобы он бросил его в лесах Иды, возвышающейся над Троей горы.
   Агелай исполнил требуемое; через несколько дней он опять пошел проведать ребенка: наверное, думает, дикие звери его растерзали. Но, к своему удивлению и страху, он увидел ребенка живым и сосущим вымя добродушной медведицы. Видно, подумал он, сами боги берегут это дитя. Царю, однако, он ничего не сказал и постановил не спускать глаз с младенца. Вскоре затем дитя нашли пастухи и по месту нахождения назвали Идеем; так он и вырос между ними пастушком. Прошли годы; Идей стал отроком. (Однажды на стада напали разбойники; робкие пастухи оплошали, но Идей отважно вступил с ними в бой и прогнал насильников. Тут они прониклись уважением к нему и дали ему почетное имя Александр. Оно значит "отражающий мужей"; здесь впервые появляется это позднее столь славное имя.
   Александр стал юношей, но юношей, во многом отличающимся от своих сверстников. Те любили шумные попойки, драки, ухаживания за деревенскими девушками - Александр чуждался и их, и их подруг, и хотя он всех их превосходил своей красотой и многие на него засматривались, но сам он ни одной не удостаивал своей взаимности. Зато он любил охоту, лесное уединение, любил переклички птиц, шум деревьев и прочие голоса природы, столь непонятные и столь близкие нашему сердцу. И тут он увидел одну из дочерей природы - или она его увидела - нимфу Энону; она пленила его, и они сошлись. Прекрасная, как и все нимфы, она согласилась разделить с ним его убогий кров и еще более убогий стол, стала хозяйкой его пастушьей избы. И началась для обоих счастливая жизнь, такая счастливая, что можно было только желать ее продления до старости и тихой смерти. Александр так и умер бы идейским пастухом, мужем нимфы Эноны.
   И опять пара прекрасных очей с недовольством взглянула с неба на безмятежное счастье смертных: в этом ли любовь? Нет, она в дерзании, в страдании - если надо, в грехе и гибели.
   Однажды Александр, возвращаясь вечером со стадом домой к своей заботливой хозяйке, показался ей как-то странно озабоченным и расстроенным. "Что случилось?" - он долго не хотел ей признаваться. Но ее нежная настойчивость склонила его к откровенности. Он начал:
   - Присел я, по обыкновению, под сенью дуба; близился полдень; было жарко; я заснул. Вдруг чувствую чье-то прикосновение; просыпаюсь, вижу - передо мной Гермес, он касается меня своим золотым жезлом. Я тотчас вскакиваю на ноги. "Не пугайся, - говорит он мне, - благодари богов за высокую честь, которую они тебе оказывают. Мы праздновали свадьбу Пелея и Фетиды; все боги были приглашены, кроме злоименной Эриды, богини раздора. Она обиделась и решила нам отомстить. Сорвав особенно красное яблоко, она нацарапала на нем слово "Прекраснейшей" и бросила его в наше собрание. И все подняли спор о том, кому оно должно принадлежать. Разумеется, богине, но какой? Поспорив, другие отказались; но три настаивали на своем превосходстве, а именно Гера, Паллада и Афродита. Зевс решил поручить смертному третейский суд о их красоте - и судьею назначил тебя".
   Вижу - тут же недалеко с летучей золотой колесницы спускаются они, многочтимые, все три. У меня даже в глазах потемнело; так ослепительна была их красота. Подошла ко мне Гера, с ласковой улыбкой отвела в сторону. "Если ты, - говорит, - мне присудишь первенство - я подарю тебе власть над Азией и над Элладой". За нею и Паллада: "Если ты мне присудишь первенство, я тебя сделаю первым полководцем и в Азии и в Элладе, и ты удивишь мир числом и блеском твоих побед". И напоследок Афродита: "Если ты мне присудишь первенство, я дам тебе в жены прекраснейшую женщину в Азии и в Элладе".
   Во время их ласковой беседы со мной я несколько освоился с неземным сиянием их красоты, и мой страх прошел; но он вернулся, когда покровы пали с божественных тел и они предстали передо мной, как сама, ничем не затемненная красота. Долго переводил я беспомощно взоры с одной на другую. Но надо было наконец решиться. Я взял у Гермеса принесенное им яблоко и передал его Афродите.
   Гера и Паллада гневно сверкнули на меня очами и ушли, не удостоив меня ни одним словом на прощание; но Афродита, победительница, положила мне руку на плечо и сказала: "Снаряжай корабль и отправляйся в Спарту; там во дворце Менелая ты найдешь его жену Елену: она и есть та, которую я обещала тебе. Чем на небесах Афродита, тем на земле Елена. Итак, поезжай в Спарту и предоставь мне остальное". С этими словами она ушла. Затем ко мне подошел Гермес и опять коснулся меня своим золотым жезлом; я снова погрузился в глубокий сон, от которого проснулся лишь к вечеру.
   Энона внимательно прослушала его рассказ; ее лицо не раз принимало не столько гневное, сколько озабоченное выражение. Но последние слова Париса ее, казалось, успокоили.
   - Теперь для меня ясно, мой друг, что все это приключение тебе лишь приснилось. Какой там спор на свадьбе Пелея и Фетиды? Эта свадьба состоялась уже давно, и теперь у Пелея есть взрослый сын. И легко было Афродите посылать тебя в заморскую Спарту: не царевич же ты, право, чтобы по собственному желанию снаряжать корабль? Нет, не иначе, как "полуденный демон" тебя искушал картиной соблазна: он любит это делать. Но тут есть другая сторона, более важная: хотя и во сне, а все же ты согрешил против трех великих богинь, и притом трижды. Во-первых, ты приписал им недостойное небожителям тщеславие: подумать, что девственная Паллада, строгая Гера спорили с Афродитой из-за первенства в красоте! Во-вторых, они у тебя даже спорить не могли честно, а старались тебя подкупить подарками, да еще такими несообразно большими. А в-третьих, ты даже - в чем я особенно узнаю действие полуденного демона - заставил их сбросить свои покровы перед тобой! Такой сон оскверняет, мой милый, и я не буду спокойна до тех пор, пока ты не смоешь его проточной водой и не очистишь души молитвой оскорбленным тобой богиням.
   - Ты права во всем, - грустно ответил ей Александр, - особенно же в том, что ты говоришь о корабле. Да, конечно, я не царевич, чтобы таковой снарядить. Забудем об этой безумной мечте.
   Но сам он о ней забыть не мог. Жизнь потекла дальше тем же порядком, но прежней невинной веселости уже не было.
   Пришел однажды к пастухам Агелай: царь, дескать, приказал ему выбрать лучшего быка из их стада и привести в Трою. Выбор пал на Александрова любимца, непорочного цвета белого быка. Жаль его стало отдавать; да на что он царю?
   - Приближается, - ответил Агелай, - двадцатая годовщина рождения погибшего царевича Париса; царь хочет ознаменовать ее торжественными играми, и бык назначен наградой победителю.
   У Александра отлегло: есть, значит, надежда получить обратно; надо только победить на играх.
   В первый раз в жизни отправляется Александр в Трою. Место игр - под стенами, между Скейскими воротами и храмом Аполлона Фимбрейского. Сколько тут блеска! Гектор, как старший сын Приама, распоряжается играми, сам в них участия не принимая; среди состязующихся Деифаб и другие царевичи; затем близкий родственник Эней (Aineias), сын Анхиса и Афродиты, затем сыновья Антенора и других вельмож. Все любуются на красавца пастуха, расспрашивают его. Он, видя их хорошее к нему отношение, просит у них милости: чтобы ему позволили участвовать в играх. Деифоб возмущен его дерзостью: ему ли, рабу, тягаться со свободными, да еще с вельможами! Но Гектор его усовещивает: неужели он боится, что раб отобьет у него победу?
   Дается сигнал к состязаниям: ко всеобщему удивлению, Александр побеждает в целом ряде их, и между прочим, в том, для которого наградой был бык. Досадно; но делать нечего. Происходит раздача наград: уж тут, надо думать, раб будет знать свое место? Да, он держит себя скромно; но, когда дело доходит до быка, он заявляет о своем праве. Деифоб вне себя: он подходит к зазнавшемуся и наносит ему удар. Раб - о ужас! - не остается в долгу. Тогда все с мечами бросаются на него - Александр ищет убежища у алтаря. Они и там не согласны его пощадить; но тут вмешивается старый Агелай и с трудом убеждает их передать дело на решение царя.
   Все, уводя Александра, как пленника, отправляются в Пергам - так назывался троянский кремль. Приам, тронутый красотою юного пастуха, сначала готов отнестись к нему снисходительно, но нанесенный Деифобу удар возмущает и его. Нет, этого простить нельзя: раб, поднявший руку на царевича, должен быть казнен.
   Агелай, с тревогой следивший за-царским судом, уже не может молчать, видя готовящееся преступление. "Царь! Ты не имеешь права его казнить". - "Не имею права казнить мятежного раба?" - "Он вовсе не раб". - "А кто же он такой?" - "Он I свободный... он - вельможа... он тот твой сын Парис, которого ты считаешь умершим..."
   Это слово - что удар грома. Собирается вся царская семья - братья, сестра, сама царица Гекуба. Агелай рассказывает про исполнение царского поручения, про чудо с медведицей, про воспитание Париса-Идея, про [подвиги Париса-Александра. Все в восторге, Гекуба плачет от радости, братья обнимают признанного брата, Деифоб - первый. Вдруг поднимает голову одна из сестер, полоумная, как полагали, Кассандра; вместо крика радости вопль отчаяния вырывается из ее уст...
   Кассандра не была полоумна. Прекраснейшая из дочерей Приама, она пленила своей красотой самого Аполлона, бога-покровителя своей родины, и он дал ей дар пророчества как награду за ее любовь. Но она, получив от бога этот дар, не ответила ему взаимностью. Данного он уже не мог отнять; но он прибавил проклятье, что никто не будет верить вещаниям вероломной девы.
   Это оправдалось и теперь. Кассандра громким плачем нарушила общую радость; напомнив о сне Гекубы и его толковании, она твердила, что в лице новонайденного царевича Пергам свою собственную гибель принимает в свои стены. Все только пожимали плечами, а спрошенные вещатели ответили, что бояться нечего, так как сон уже исполнился: Парис уже был факелом для своей родины, внеся в нее пламя раздора. Успокоенный Приам принял его в свою семью.
   И ему вспомнились слова Эноны: "Не царевич же ты, чтобы снаряжать корабль!" Теперь он был царевичем; мечта могла быть превращена в действительность. Сильнее и сильнее чувствовал он тоску по ней, по той, что была Афродитой на земле. Застучали секиры в лесах Иды; вскоре новый, роскошный корабль был спущен в море.
   Эноны Парис не видел со времени своего возвращения; теперь он пошел проститься с ней. Со слезами радости бросилась она к нему:
   - Александр! Я уже считала тебя погибшим!
   - Ты не ошибалась, Энона; твой муж Александр действительно погиб, перед тобой - царевич Парис. Новое имя, новый сан, новая жизнь. Не поминай лихом того; а этот во исполнение своего рока уезжает завтра в Спарту.
   Энона отошла от него и взглянула ему в очи глубоко, глубоко взором, Полным безотрадной грусти:
   - Когда твой рок исполнится, вспомни, что я тебя жду.
   После этого она ушла в свою девичью пещеру и уже не покидала ее до последнего дня.
  

49. ПОХИЩЕНИЕ ЕЛЕНЫ

   Спартанской гаванью на южном коре был город Гифий, населенный наполовину греками-ахейцами, наполовину финикийскими торговцами и порфироделами. Морская торговля была в те времена в руках финикиян, а в море близ Гифия водилась раковина-багрянка, из которой те же финикияне умели добывать сок для окрашивания тканей, что и доставило им, к слову сказать, имя "финикиян", то есть багряных".
   Этот Гифий среди своих многих кораблей принял и тот новый и нарядный, на котором Парис прибыл из Трои и который он предназначил для своей царицы-мечты. Оттуда пришлось царевичу и его свите следовать на повозках вверх по долине Еврота в. Спарту. Царь Менелай с почетом примял заморских гостей: имя царя Приама успело прогреметь на всю Элладу, и ни один из ее городов не мог сравниться по богатству и блеску с его родной Троей - или Илионом, как его тоже называли, - ни Микены, ни Спарта, ни Коринф, ни Афины, не говоря уже о некогда великих и в ту пору разрушенных Фивах. И вид царевича и его спутников вполне подтверждал славу о троянских богатствах: столько было на них золота, и камней, и драгоценных тканей.
   С замиранием сердца ждал Парис появления своей царицы-мечты; оно при староэллинском гостеприимстве Менелая не заставило себя ждать. Трудно было ему себя сдержать, чтобы руки и голос не дрожали, и неуместный румянец не окрашивал щек, и подозрительный блеск не озарял глаз; Елена все замечала, но замечала тоже, что все к нему шло и что он ей нравится. И когда он стал рассказывать про свою юность - не все, конечно, - и про свои опасности, она за него боялась и торжествовала; и когда он описывал ей блеск троянского двора, ее спартанская жизнь показалась ей пресной и однообразной. Мало-помалу она убеждалась, что та любовь, которую она знала, любовь тихая и гражданская, ведущая к построению дома и продлению рода за пределы личной жизни, - не единственная; что есть другая, ведущая быть может, к греху и гибели, но и таящая в себе ключ неисповедимого блаженства. Она была счастливой женой Менелая, счастливой матерью Гермионы - и все же ее чем далее, тем более тянуло от той любви к этой.
   Менелай, тот не замечал ничего; не потому, чтоб он сам по себе был недогадлив, а потому, что он слишком уважал своего гостя и свою жену, что его благородная душа вследствие своей собственной неспособности к предательству была также не способна подозревать предательство и у других. Когда поэтому семейные дела потребовали его отправления на Крит - его мать Аэропа, неверная жена Атрея, была внучкой царя Миноса, - он по староэллинскому обычаю поручил своего гостя заботам своей жены, а свою жену - охране своего гостя. На обоих покоились взоры Зевса, покровителя гостеприимной трапезы, и Геры, покровительницы чистого брака; чего же ему было опасаться?
   Да, но на обоих покоились также и взоры Афродиты, сплетающей человеческие особи по своим природным, не гражданским законам; она давно назначила Париса и Елену друг для друга и теперь решила осуществить свое намерение. Начались тайные свидания между влюбленными при содействии старой няни Елены; начались разговоры о побеге, сначала внушавшие царице ужас, затем только смущение и под конец даже любопытство и тайное сладостное ожидание. Раньше невозможное стало возможным, желанным, необходимым. И когда троянские гости, наконец, оставили слишком гостеприимные хоромы Менелая - среди них находились и две новые женские фигуры - Елена и ее няня. Но как, спросите вы, их бегство могло остаться незамеченным? Ведь Спарта не была приморским городом, от нее до Гифия, где стоял корабль Париса, было довольно далеко. Как могла челядь не хватиться своей хозяйки? Как не дали знать Тиндару и Леде, которым нетрудно было снарядить погоню за беглецами?
   Парис не забыл слова Афродиты, чтобы он "остальное" предоставил ей; она и позаботилась об этом остальном.
   Никто ничего не заметил. Да, Елена мчалась с Парисом в крытой повозке по гифийской дороге; но Елена же по-прежнему давала приказания челяди, принимала отчет от ключницы, ласкала маленькую Гермиону. Елена качалась на корабле Париса по голубым волнам Архипелага; но Елена же с дочернею почтительностью принимала старого Тиндара и разговаривала с матерью Ледой об их микенской родне. И когда Менелай, покончив с критскими делами, вернулся к своему очагу - Елена его любовно встретила у порога его дома, Елена угостила его купелью и ужином, Елена постлала ему ложе в брачном терему, а затем, тихо удалившись в его внутренний угол, остановилась и уже не двигалась с места. Тщетно он звал ее, она не откликалась; и когда он, схватив светильник, к ней подошел, холод камня ответил на жар его руки, и нега Афродиты застыла в каменных глазах истукана.
   В это время корабль Париса, подплыв к троянскому берегу, глубоко врезался в приморский песок между Сигейским и Ретейским мысами. Глашатай был немедленно отправлен в город; на мосту через Скамандр Гекуба с брачным факелом в руке, окруженная многочисленной свитой, встретила сына и его невесту. У храма Фимбрейского Аполлона было совершено брачное жертвоприношение; после этого толпа с радостными кликами вошла через Скейские ворота в город и поднялась на Пергам. Елена сияла красотой и счастьем; она сама казалась себе точно проснувшейся от долгого сна. Все были очарованы ею, как если бы богиня спустилась с небесных высот и внесла частицу своего блаженства в скромную долю однодневок на земле. Далеко за полночь затянулись шум, и песни, и веселье; всем казалось, что они переживают нечто новое, небывалое, единственное в своем роде.
   А там в светелке пергамского дворца уединившаяся от всех "полоумная" царевна Кассандра изливала в унылой песне свое горе и свой страх за свою счастливую родину, вступившую в этот день на путь греха и гибели. Плачась алмазным звездам на небесной тверди, она посылала свою весть другой птице печали, той, которая в мраке идейской пещеры оплакивала быстролетное, невозвратное счастье своей молодости.
  

50. РАТЬ НЕМЕЗИДЫ

   "Елена в Трое! Елену увез Парис! Парис осквернил гостеприимную трапезу похищением жены своего хозяина!" Эта весть пронеслась негодующим гулом с одного конца Эллады на другой.
   Оскорбленный супруг Менелай обратился за советом к Агамемнону, своему старшему брату, владыке Микен и Аргалиды и первому по могуществу царю всей Эллады;

Другие авторы
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Розанов Александр Иванович
  • Зорич А.
  • Дитмар Фон Айст
  • Фалеев Николай Иванович
  • Крашевский Иосиф Игнатий
  • Шестов Лев Исаакович
  • Горбов Николай Михайлович
  • Кьеркегор Сёрен
  • Тургенев Андрей Иванович
  • Другие произведения
  • Красницкий Александр Иванович - Красное Солнышко
  • Бичурин Иакинф - Описание Пекина
  • Михайловский Николай Константинович - (О Ф. М. Решетникове)
  • Толстая Софья Андреевна - Письмо графини С. А. Толстой к Митрополиту Антонию
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Дон-Аминадо. Нескучный сад
  • Ростопчин Федор Васильевич - Стихи Графу Федору Васильевичу Растопчину
  • Быков Петр Васильевич - П. А. Фролов
  • Успенский Глеб Иванович - Л. Троцкий. О Глебе Ивановиче Успенском
  • Сомов Орест Михайлович - Сказка о медведе костоломе и об Иване, купецком сыне
  • Шаховской Александр Александрович - Феникс, или Утро журналиста
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 277 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа