Главная » Книги

Сологуб Федор - В толпе

Сологуб Федор - В толпе


1 2

    Федор Сологуб. В толпе

  Оригинал находится здесь: Литературная страница DRY_GINа
  
  
  
  I
  
  Древний и славный город Мстиславль справлял семисотлетие со дня своего основания.
  Это был город богатый, - промышленный и торговый. В нем самом и в его окрестностях понастроено было много фабрик и заводов, из которых иные славились на всю Россию. Население быстро возрастало, особенно в последние годы, и достигло внушительной цифры. Стояло много войска. Много жило рабочих, торговцев и чиновников, студентов и литераторов.
  Думцы решили праздновать на славу день основания города. Пригласили властей, позвали Париж и Лондон, а также Чухлому и Медынь, и еще некоторые города, но с очень строгим выбором.
  - Знаете, чтобы не лезли всякие, - объяснял городской голова, молодой человек купеческого происхождения в европейского образования, известный тонкой галантностью своего обхождения.
  Потом как-то вспомнили, что надо же позвать также Москву и Вену. И этим двум городам послали приглашения, но когда уже оставалось до праздника всего только две недели.
  Литераторы и студенты упрекали голову в такой неуместной забывчивости. Голова смущенно оправдывался:
  - Захлопотался. Совсем из ума вон. Так много дела, - вы не поверите. Редко и дома ночую: все комиссия за комиссией.
  Москва не обиделась, - свои, мол, люди, сочтемся, - и поспешила прислать депутацию с адресом. Веселая же Вена ограничилась открыткой с поздравлением. Открытка была художественно разрисована: голый мальчик в цилиндре сидел верхом на бочке и держал в поднятой руке бокал с пивом. Пиво пышно пенилось, мальчик весело и плутовато улыбался. Он был круглолицый и румяный, и члены городской управы нашли, что улыбка его вполне прилична торжеству, - веселая, добронемецкая. И весь рисунок нашли очень сильным. Только не совсем согласны были в определении его стиля;
  одни говорили: "модерн", другие "рококо".
  В городе немощеном, пыльном, грязном и темном - в городе, где было много уличных скверных мальчишек и мало школ, - в городе, где бедные женщины, случалось, рожали на улицах, - в городе, где ломали старые стены знаменитой в истории крепости, чтобы добыть кирпича на постройку новых домов, - в городе, где по ночам на людных улицах бушевали хулиганы, а на окраинах беспрепятственно обворовывались жилища обывателей под громкие звуки трещоток в руках дремотных ночных сторожей, "- в этом полудиком городе для съехавшихся отовсюду почетных гостей и властей устраивались торжества и пиршества, никому не нужные, и щедро тратили на эту пустую и глупую затею деньги, которых не хватало на школы и больницы.
  И для простого народа, - нельзя же и без него обойтись, - готовились увеселения на городском выгоне, в местности, именуемой почему-то Опалихой. Строились балаганы, - один для народной драмы, другой для феерии, третий для цирка, - ставились американские горы, качели, мачты для лазания на приз. Скоморошьему деду купили новую бороду, кудельную, и обошлась она городу дороже шелковой, - уж очень художественно сделана.
  Для раздачи народу изготовили подарки. Предполагали давать каждому кружку с городским гербом и узелок: платок с видом Мстиславля, и в нем пряники да орехи. И таких кружек да платков с пряниками и орехами наготовили много тысяч. Заготовляли заблаговременно, - а потому пряники стали ко дню праздника черствые, а орехи - гнилые.
  За неделю до дня, назначенного для народного праздника, на Опалихе поставили столы, и пивные буфеты, и две эстрады, - платную для публики и другую для почетных приглашенных.
  Между буфетами оставили узкие проходы, чтобы за подарками к столам подходили по очереди и по одному человеку. Так придумал голова, для вящего порядка. Он был умный и рассудительный молодой человек.
  Накануне праздника привезли подарки, сложили их в сарай и заперли.
  Народ, заслышав про увеселения и про подарки, толпами шел со всех сторон к древнему и славному городу Мстиславлю, крестясь издали на золотые маковки его многочисленных церквей. Говорили, что подарки-то подарками, а что, кроме того, будут еще на Опалихе бить фонтаны из водки и пить водки можно будет сколько хочешь.
  - Хоть опейся.
  Многие приходили издалеча. И заранее. Уже накануне праздника на городских улицах шлялось много дальних пришельцев. Больше всего было крестьян, много было и фабричных рабочих. Были и мещане из соседних городов. Приходили, а кто и приезжал.
  И вот уже несколько дней продолжалось празднование в городе. Веяли флаги на домах, висели гирлянды из зелени. Служились молебствия. Сделали парад войскам. Потом смотр пожарной команде. На торговой площади был базар, веселый и шумный.
  Наехало много знатных посетителей, своих и заграничных, лиц чиновных и сановных, и много любопытных туристов. Местные жители толпами выходили на улицы и глазели на приезжих гостей. Знатные иностранцы были предметом особого внимания, не очень, впрочем, дружелюбного. Старались и нажиться: квартиры, пища, товары - все вздорожало.
  Настал канун народного праздника. Город, как и все эти дни, горел праздничными огнями. В городском театре был назначен парадный спектакль, а после него - большой бал в губернаторском доме. А толпа валила на Опалиху. И надзора за ней не было. Раздача подарков назначена была с десяти часов утра, и городское начальство было уверено, что раньше раннего утра никто не пойдет на Опалиху. Но раньше раннего утра была ночь, и еще раньше был вечер. И с вечера стала толпа собираться па Опалиху, так что к полуночи перед сараями, отделявшими площадь народного гулянья от городского выгона, стало тесно, шумно и тревожно.
  Говорили, что собралось несколько сот тысяч. Даже полмиллиона.
  
  
  
  
  II
  
  На Никольской площади у самого обрыва стоял домик Удоевых. Над обрывом разбит был сад, и из него открывался великолепный вид на нижние части города. Заречье и Торговый конец, и на окрестности.
  С высоты все очищалось и казалось маленьким, красивым и нарядным. Мелкая, грязная Сафат-река отсюда являлась узкой лентой переменчивой окраски. Дома и торговые ряды стояли игрушечные, экипажи и люди двигались мирно, тихо, бесшумно и бесцельно, пыль вздымалась легкая, еле видная, и тяжкие ломовые грохоты доносились наверх едва слышной музыкой подземелья.
  Против дома Удоевых, через площадь - казначейство, окрашенное охрой, унылое двухэтажное здание. Там служил глава семьи, статский советник Матвей Федорович Удоев.
  Забор около дома Удоевых был серенький и прочный, беседка в саду стояла такая милая и уютная, сирень благоухала, плодовые деревья и ягодные кусты обещали что-то радостное и сладостное, - хозяйственно, основательно устроилась семья старого и почтенного чиновника.
  Дети Удоева, пятнадцатилетний гимназист Леша и его две сестры, Надя и Катя, девицы двадцати и восемнадцати лет, тоже собрались идти на Опалиху, на праздник. Оттого они были так веселы и так радостно волновались.
  Леша был белый, смешливый и прилежный мальчик. Особых, ярких примет он не имел: учителя в гимназии часто смешивали его с другим, тоже белолицым и скромным гимназистом. Девицы тоже были скромные, веселые и добрые. Старшая, Надя, была поживее, непоседлива и порой даже шаловлива. Младшая, Катя, была совсем тихоня, любила помолиться, особенно в монастыре, и очень легко переходила от смеха к слезам и от плача к смеху, - и обидеть ее было легко, и утешить, и насмешить - нетрудно.
  И мальчику, и девицам очень хотелось достать по кружке. Они еще заранее выпросились у родителей - идти на Опалиху.
  Отпускали их на Опалиху неохотно. Мать ворчала. Отец молчал. Ему было все равно. Впрочем, тоже не нравилось.
  Матвей Федорович Удоев был молчаливый, высокий, рябой и равнодушный человек. Пил водку, но в умеренном количестве, и почти никогда не спорил с домашними. Домашняя жизнь шла мимо него. Как и вся жизнь...
  Проходила мимо, как облака, пролетающие и тающие на пронизанном солнечными светами небе... Мимо, как неутомимо шагающий странник, мимо ненужных ему зданий... Как ветер, веющий из страны далекой... Мимо, мимо, все мимо...
  
  
  
  
  III
  
  Леша и обе сестры стояли у ворот и смотрели на прохожих. Было шумно и людно. Шли люди, нарядившиеся, и видно, что чужие. Шли больше в одну сторону - к Опалихе. Гул среди толпы наводил на детей смутную тревогу.
  Подошли соседи, Шуткины: молодой человек, мальчик и две девушки. Перебросились несколькими незначительными словами, как часто встречающиеся и привыкшие друг к другу люди.
  - Идете? - спросил старший Шуткин.
  - Идем, утром! - ответил ему Леша. Надя и Катя улыбнулись, радостно и слегка смущенно. Шуткины чему-то засмеялись. Переглянулись. Пошли к себе домой.
  - Они хотят раньше нас идти, - догадалась Надя.
  - Ну и пусть, - сказала Катя и опечалилась.
  Дом Шуткиных стоял рядом с усадьбой Удоевых. Выделялся своим неряшливым и ветхим видом.
  Молодые Шуткины были все порядочные сорванцы и шалопаи. Пускались на дерзкие шалости. Подбивали порой и детей Удоевых на шалости, и нередко довольно крупные.
  Шуткины были смуглые, черноволосые, как цыганы. Старший брат служил письмоводителем у мирового судьи. Лихо играл на балалайке. Сестры, Елена и Наталья, любили петь и плясать. Делали это с большим одушевлением. Младший брат Костя был отчаянный озорник. Учился в городском училище. Не раз грозили выгнать его оттуда. Пока еще держался кое-как.
  Удоевы вернулись домой. Было неловкое и тревожное настроение. Не сиделось на месте.
  Уже решили идти рано утром. Но сборы начались с раннего вечера. И чем ниже клонилось усталое солнце, тем сильнее нарастало беспокойство и нетерпение детей. Все выбегали к воротам, посмотреть, послушать, поболтать с соседями, с прохожими.
  Больше всех беспокоилась Надя. Она очень боялась, что опоздают. Досадливо говорила брату и сестре:
  - Вы проспите, непременно проспите, уж я это предчувствую. И нервно поламывала тонкие, хрупкие пальцы, что у нее всегда служило признаком сильной взволнованности.
  В ответ ей Катя спокойно улыбалась и уверенно говорила:
  - Ничего, не опоздаем.
  - Надо же и спать, - лениво сказал Леша.
  И вдруг ему стало лень, и он подумал, что неприятно и ни к чему рано вставать, и не захотелось идти. Надя быстро и горячо возражала:
  - Вот еще! Спать. Ничего не надо спать. Я совсем сегодня не буду спать.
  - И ужинать не будешь? - поддразнивающим голосом спрашивал Леша.
  И вдруг всем им стало казаться, что нарочно долго не дают ужина, и забеспокоились. Часто смотрели на часы. Приставали к отцу.
  Надя ворчала:
  - Что это, сегодня, как нарочно, часы у нас отстают. Ужинать давно пора. Этак немудрено и проспать завтра, если за полночь ужинать не дают.
  Отец угрюмо говорил:
  - Ну, чего пристаете? То один, то другой.
  И смотрел на детей не различающим взором, словно он видел в них только то, что их трое. Равнодушно вынимал часы и показывал. Было еще совсем рано. Никогда так рано не собирались ужинать.
  Между тем в дом к Удоевым с разных сторон приходили вести о том, что на Опалиху уже собираются, - идут толпами, - что там уже толпа, - целый лагерь, с ночлегами и чуть ли даже не с палатками. И ухе начали догадываться дети, что утром поздно будет идти на Опалиху, - уже тогда не добраться будет. И от этого настроение в доме Удоевых делалось тревожным не в меру.
  Мимо дома Удоевых шли. Все больше и больше народа проходило. В толпе были и плохо одетые. Было много мальчишек. Было шумно, весело и празднично.
  
  
  
  
  IV
  
  У ворот дома Удоевых остановилось несколько человек. Слышался оживленный говор, спор, смех.
  Леша и сестры опять выбежали за ворота.
  Стояли кучкой несколько мужиков и баб. С ними несколько мещан из здешних. Разговаривали громко, недружелюбным тоном, словно переругивались.
  Пожилая бойкая мещанка с остреньким и хитрым лицом, одетая в ситцевое платье, яркое от праздничной нарядности и шумящее от накрахмаленной новизны, с розовым платочком на масляно причесанной голове, говорила высокому, степенному крестьянину:
  - Да вы бы на постоялом остановились. Старик крестьянин отвечал неторопливо и вдумчиво, словно подыскивая точные слова для выражения значительной и глубокой
  мысли:
  - Дерут больно ваши дворники. Дерут, слышь. Никак, значит, ты с ними не сообразишься. Обрадовались. Креста на вороту нет у людей. Дорвались, слышь, до добычи. Дерут больно. Разбогатеть, знатко, охота.
  Добродушный паренек, белолицый и светлоголовый, с вечной улыбкой на пухлых губах и с кроткими ясно-голубыми глазами, сказал:
  - Есть добрые люди, что и даром пускают.
  На него все посмотрели насмешливо. Заговорили:
  - Есть, да не здесь.
  - Поищи-ка таких, да и нам скажи.
  Смеялись, почему-то злорадно, хотя, по-видимому, для злорадства не было никакого основания. Паренек ухмылялся, поглядывал вокруг невинными глазами и уверял:
  - А меня пустили. Правда. Одна тут пустила.
  - Гладок ты больно, - сказал рыжий и корявый мужик.
  Подошли две сестры Шуткины, Елена и Наталья, во всем похожие очень одна на другую, так что странно было смотреть, что одна из них рыжая, а другая черноволосая, и их старший брат. Слушали и лукаво улыбались, и почему-то казалось сегодня, что улыбки у них скверные и сами они нечистые.
  Подмаргивая сестрам Удоевым, старший Шуткин сказал:
  - Рано вставать будете завтра?
  - Да, - живо заговорил Леша, - встанем пораньше, до восхода, раньше всех придем.
  И вдруг вспомнил, что никак невозможно прийти раньше всех, и стало досадно.
  - Ну да, встанете, где вам! - сказал Шуткин. Сестры его смеялись нагло и лукаво. И непонятно было, зачем и чему они смеются. Старший Шуткин сказал:
  - Что рано ходить! Это выйдет, как мы в прошлом году в монастырь ходили к заутрене.
  - Вот то была потеха! - с хохотом крикнула Елена. И видно было, что и ей, и ее рыжей сестре все равно было, над
  чем смеяться, и вовсе не казалось странным и непристойным
  издеваться над собой же Шуткин рассказывал:
  - Это еще в прошлом году было. Легли мы рано, без огня. Выспались, встали. Часов у нас в те времена не было, они в ученье залежались по той простой причине, что у нас тогда было превышение расходов над доходами, и была необходимость прибегнуть к выпуску облигаций внешнего двенадцатипроцентного займа. Ну вот, мы и пошли. Пошли, пошли да и пришли. Видим, еще заперто все. Думаем, еще рано пришли. Сели мы на скамейку у врат обители святой. Сторож к нам подошел, спрашивает этак с довольно натуральным удивлением: - Вы что тут расселись? Ай дома, говорит, скучно стало? - А мы говорим ему очень даже непринужденно, - к заутрени, говорим, пришли; монахи-то ваши, говорим, разоспались сегодня. А он нам: эк вас, говорит, принесло ни свет ни заря! - да ведь еще только одиннадцать часов недавно било. Неужели, говорит, дожидаться будете? Пошли бы, говорит, домой. Ну, мы послушались разумного совета, пошли себе к дому. Было смеху.
  И Шуткины, и Удоевы смеялись.
  В это время прибежал, запыхавшийся и потный, младший Шуткин, Костя. Радостно кричал:
  - Я уже слетал на Опалиху.
  - Ну что? Как? - спрашивали его и свои и Удоевы. Костя с радостным хохотом говорил:
  - Мужичья привалило видимо-невидимо. Все поле чисто запрудили.
  - Вот чудаки-то! - с досадливым смехом сказал Леша. - Ведь в десять часов раздача начнется, а они с вечера пошли. Старший Шуткин засмеялся, подмигнул сестрам.
  - Кто вам это сказал? - крикнул он. - Начало в два часа будет, чтобы заморские гости успели посмотреть. Они рано не привыкли ложиться. И встают поздно.
  - Нет, это неправда, в десять начало, - горячо возражал Леша.
  - Нет, в два, в два, - в голос закричали все Шуткины. И по их наглому смеху и переглядыванию сразу было видно, что они лгут.
  - Ну, я сейчас верно узнаю, - сказал Леша. Сбегал к секретарю городской управы, - его дом был недалеко. Вернулся ликующий. Кричал издали:
  - В десять.
  Шуткины посмеивались и уже не спорили.
  - Да это вы нарочно придумали, - сказал Леша, - чтобы уйти пораньше, без нас. Ишь вы какие!
  Оживленно пробежал гимназист Пахомов, тонкий и вертлявый мальчик. Наскоро поздоровался с Удоевыми. Шуткины смотрели на него недружелюбно.
  - Ну что, идете? - спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: - Мы с вечера. Многие с вечера идут.
  Торопливо простился. Глянул на Шуткиных, хотел было поклониться, но передумал и убежал. Шуткины злобно смотрели за ним. Смеялись. Удоевым неприятно странен казался их смех, - к чему он?
  - Чистоплюйчик! - презрительно сказал Костя. Елена злобно и громко сказала:
  - Хвастунишка. Где ему! Врет.
  Вечер был такой тихий и прекрасный, что не нужно грубые слова Шуткиных звучали особенно режущим разладом.
  Солнце только что зашло. На облаках еще отражался пламенный отблеск его прощальных, его багряно-мертвых лучей.
  Такой прекрасный, такой мирный был вечер... А жгучий яд мертвого Змия еще струился над землей.
  
  
  
  
  V
  
  Удоевы вернулись домой. Было жутко и неловко, и не знали, что с собой делать. Из-за всякого пустяка вспыхивали ссоры и споры. Непоседливость обуяла всех.
  И Леша сделался вдруг беспокойным и тревожным, как Надя.
  - Придем к шапочному разбору, - громко и досадливо сказал он.
  Как часто бывает, эти незначительные слова решили дело. Надя сказала:
  - Так пойдемте лучше с вечера.
  И с ней все согласились и вдруг зарадовались.
  Весь вдруг покраснев, Леша кричал:
  - Конечно, уж если идти, так теперь. Побежали все трое к отцу, - спрашиваться.
  - Мы передумали, пойдем с вечера! - кричала Надя, вертясь перед отцом.
  Отец угрюмо молчал.
  - Ночь-то одну не поспать, - не беда, - говорил Леша, словно стараясь убедить в чем-то отца.
  Но отец продолжал молчать, и лицо его было по-прежнему неподвижно-угрюмо.
  Дети оставили его. Побежали к матери. Мать заворчала.
  - Папа позволил, - кричал Леша. И сестры смеялись, и болтали весело, звонко. С радостным визгом бегали все трое по дому, по саду. Торопили ужин.
  Вспомнили о Шуткиных. Почему-то досадно было воспоминание о них. Леша сказал сестрам:
  - Только Шуткиным ни гугу. Сестры согласились.
  - Само собой, - сказала Надя, - ну их! Катя нахмурилась, протянула:
  - Такие противные!
  И сейчас опять радостно засмеялась.
  За ужином дети ели торопливо, и не хотелось есть, и досадно было, что старики так копаются, как будто и нет ничего особенного.
  Когда уже кончали ужин, отец вдруг уставился на детей и долго смотрел на них, так долго, что они присмирели под его угрюмо-равнодушным взглядом, и наконец сказал:
  - С пьяными толкаться, - большое удовольствие. Надя быстро покраснела и принялась уверять:
  - Да нет пьяных. Никаких нигде нет пьяных. Право, даже странно, а только около нашего дома сегодня весь день совсем не видно было пьяных. Так что даже удивительно.
  Катя весело засмеялась и сказала:
  - Только о подарках и думают, и пить не хотят. Не до того. Наконец кончился ужин.
  Побежали - одеваться. Девицы хотели было принарядиться по-праздничному. Но мать решительно восстала.
  - Куда? Зачем? С мужиками толкаться? - сердито говорила она.
  И видно было по всей ее внезапно насторожившейся фигуре и по ее серому, незначительному лицу, что она ни за что не допустит порчи праздничного платья. -
  Пришлось девицам надеть наряд попроще.
  Наконец выбрались из дому. Побежали по крутому съезду к реке. И вдруг, едва спустились, увидели Шуткиных.
  Пришлось идти вместе. Было досадно.
  Досадно было и Шуткиным. Ни те, ни другие не придут раньше. Потерян случай похвастаться, подразнить.
  Шуткины придумывали разные насмешки над Удоевыми. Несколько раз по дороге чуть не поссорились.
  Вечер был как день, оживленный и шумный.
  Над городом тихо мерцали звезды, как всегда, такие далекие, такие незаметные для рассеянного взгляда, и такие близкие, когда вглядишься в их голубые околицы.
  Ясное бледное небо быстро темнело, и радостно было смотреть на неизменно совершающееся в нем таинство открывающей далекие миры ночи.
  В монастыре звонили, -отходила всенощная. Светлые и печальные звуки медленно разливались по земле. Слушая их, хотелось петь, и плакать, и идти куда-то.
  И небо заслушалось, заслушалось медного светлого плача, - нежное умиленное небо. Заслушались, тая, и тихие тучки, заслушались медного гулкого плача, - тихие, легкие тучки.
  И воздух струился разнеженно-тепел, как от множества радостных дыханий. Приникла и к детям умиленная нежность высокого неба и тихо тающих тучек. И вдруг все окрест, и колокольный плач, и небо, и люди, - на миг все затлелось и стало музыкой.
  Все стало музыкой на миг, - но отгорел миг, и стали снова предметы и обманы предметного мира.
  Дети торопились из города, туда, на долину Опалихи.
  А в городе людно было и шумно, и казалось, что весело. Над домами веяли флаги. На улицах горели праздничные огни, - и от этого кое-где пахло противным салом.
  Толпы ходили по улицам, по съездам, по набережной реки Сафат. Шныряли и смеялись в толпе дети. И все было звонко и весело, как в сказке и как не бывает в жизни, обычной и серой. И от этого, вся насквозь закутанная общим гулом, людская молвь казалась звучащей и вдруг сбыточной.
  Проезжали экипажи с почетными гостями, и улыбались толпе любезные липа важных господ и госпож.
  Слышался из экипажей тихий, невнятный, чуждый говор и легкий смех.
  Враждебными глазами глядели на проезжающих богатых господ Шуткины. И злые и глупые у них рождались мысли.
  И уже когда выходили из города, старший Шуткин, глупо скаля зубы, сказал:
  - Ловко бы теперь подпалить город. Иметь свою приятность, я вам доложу.
  Его сестры и Костя захохотали. Катя дрогнула, передернула плечиками, воскликнула тревожно:
  - Что вы, как можно? Какие вы страхи говорите!
  - То-то была бы суматоха, - восхищался Костя, прыгая и визжа.
  - Да ведь и вы погорели бы, - с удивлением сказала Надя, - что ж вам радоваться!
  - Ну вот, - возразила Наталья, - чему у нас гореть-то! Не жалко.
  Надя посмотрела на нее. В слабом отблеске дымных праздничных плошек ее веснушчатое лицо и рыжие волосы являлись пламенеющими, и оттого что ее ноздри трепетали, казалось, что по лицу бежит огонь.
  
  
  
  
  VI
  
  До Опалихи добежали быстро, подгоняемые лихорадочно-радостным волнением.
  Еще издали доносился смутный и грозный гул людского множества. Наводил жуткий и сладкий страх. В набегающей с порывами ночного ветра тьме они бежали. С ними, то перегоняя, то отставая, шли, торопились люди. Большие и малые. Мужчины, женщины, дети и старики. Больше молодежь. И все были так же взволнованы, и голоса звучали неровно, и смех поднимался и вдруг затихал.
  За поворотом дороги вся долина Опалихи открылась разом темная, жутко-шумная, тревожная.
  Кое-где горели костры, на окраине Опалихи, - и от этого поле казалось еще более темным.
  Видны были огни костров и дальше. Но видно было, как они один за другим дымно гаснут вдали дымно-шумного поля. Должно быть, толпа гасила их ногами, топтала грубыми сапогами их внезапные, пламенно-стремящиеся души.
  И еще более жуткий, и еще более сладкий страх охватил Удоевых, затрепетал за их дрогнувшими плечами. Но они храбрились.
  Шуткиных радовало, что будет давка, беспорядок, смятение и потом можно будет долго рассказывать любопытные и значительные подробности разных происшествий.
  Старший Шуткин смотрел на шумное темное поле, глупо ухмылялся и говорил с непонятной радостью:
  - Беспременно кого-нибудь из слабеньких раздавят. Вот уж вы увидите.
  Но не смели Удоевы поверить в близость несчастья и смерти. Это поле, где шумное множество, - и смерть. Не может быть.
  - Да уж не без того, что раздавят, - странно-незнакомым голосом сказала одна из сестер Шуткиных.
  И кто-то засмеялся грубо и невесело темным в темноте смехом.
  - Ну да! - равнодушно сказала Катя.
  Стало на минуту скучно. Оттого что темно. От мгновенных и неверных озарений костров. И стали смотреть, и слушать, и пошли вперед, куда-нибудь.
  По озаренным кострами лицам, - по большей части очень молодым, - по беззаботным голосам и смеху казалось, что всем очень весело.
  По всему полю ходили, стояли, сидели шумные множества людей.
  Втягиваясь все более в это смутное многолюдство, Удоевы заразились опять веселостью и бодростью толпы, оставившей привычные людские кровы и стены.
  Стало весело. Слишком весело.
  Шуткины отошли куда-то и уже не встречались больше. Но зато Удоевы встречали других знакомых. Многих видели. Перекидывались веселыми разговорами. Сходились и опять расходились в толпе.
  Шли вперед, а может быть, в сторону, и поле казалось бесконечным. И казалось так занимательно, что попадаются все иные лица.
  - Да тут превесело. И не заметишь, как ночь пройдет, - говорила Надя, нервно позевывая и поеживаясь тоненькими плечиками.
  И долго шли, останавливаясь, опять шли, путались среди костров, заслушивались чужих разговоров, сами разговаривали совсем с чужими людьми.
  Сначала казалось, что идут к какой-то цели, - все ближе к ней, и все было определенно и связно, хотя и тонуло в сладкой жуткости многолюдства.
  Потом вдруг все стало отрывочным, потеряло связность, и какие-то клочки ненужных и странных впечатлений зароились вокруг...
  
  
  
  
  VII
  
  Все стало отрывочно и несвязно, и казалось, что предметы, нелепые и ненужные, возникали из ничего. Из глупой и враждебной тьмы возникало неожиданно нелепое.
  Посреди поля была когда-то для чего-то вырыта канава. Оставалась она и теперь, ненужная, безопасная, поросшая черной в темноте, колючей травой, - и казалась почему-то страшной и странно-значительной.
  Дети подошли к ее краю. Два телеграфиста сидели, свесив ноги в канаву, и разговаривали. Вспоминали знакомых барышень и почему-то произносили, с большим удовольствием, непечатные слова.
  Удоевы пошли по краю канавы. Увидели мост через нее, дощатый, с корявыми перилами. Пошли по мосту. Перила казались непрочными, неверными.
  Леша сказал опасливо:
  - Сюда столкнут, ноги поломаешь.
  - А мы подальше уйдем, - сказала Надя.
  В темноте голос ее звучал неуверенно и робко. Странно было, что нельзя видеть, как движутся говорящие губы.
  И опять шли дальше, среди гулкого множества, переходя из озаренных кострами кругов в кромешную тьму, - и опять поле казалось бесконечным.
  - Ну и куда ты идешь? - говорил убеждающим голосом один пьяненький оборвыш другому. - Задавят тебя, как клопа постельного.
  - Пусть давят, - отвечал его товарищ, - жизни мне разве жалко? Задавят, плакать обо мне будет некому.
  Увидели колодец. Он был прикрыт полусгнившими досками. Слабо удивились почему-то.
  Пьяненький мужичок, мотая взъерошенной длинной головой, заглядывал в колодец и тянул:
  - И-их.
  Отбегал от колодца, вскрикивал:
  - Маланья!
  И опять возвращался к ветхому срубу мелкими падающими шагами пьяного человека.
  Поглядели. Посмеялись. Прошли. Долго еще слышали его пьяные вскрики.
  - Я нож припас, - хриплым голосом сказал длинный и тощий оборванец.
  Его товарищ, такой же оборванный и почти такой же длинный, ответил сладким тенорком:
  -И я.
  - На всяк случай, - опять послышался хриплый голос первого.
  И слышно было, как хихикает другой.
  В зыбкой темноте, в нервно-трепетном озарении костров, вдыхая сладковатый дым сырого дерева, шли дети куда-то, Леша вперед, за ним обе сестры.
  Притворялись, что не страшно. Опять поле казалось бесконечным, опять путали костры, а по усталости в ногах думали, что идут уже давно.
  - Колесим вокруг да около, - сказал Леша. И этими словами сказалась общая мысль. Кате стало грустно, а Надя притворно весело сказала:
  - Ничего, дойдем, куда надо.
  Вдруг Леша упал. Ноги мелькнули вверх, головы не видно. Сестры бросились к нему. Помогли выбраться, - оказалось, что он попал руками и головой в какую-то неожиданную яму.
  - Надо подальше от этого места, здесь опасно, - сказала Надя. Но и потом не раз спотыкались на неровностях почвы.
  
  
  
  
  VIII
  
  - И баре туда же, - послышался возле Удоевых гнусный тенорок.
  Не видно было, кто говорит и кто смеется, сочувствуя злым словам.
  И поняли дети, что здесь вся толпа насквозь была враждебная, чужая, - непонятная и непонимающая. И там, где горели костры, были видны липа, которые сердито хмурились, глядя на гимназиста и его сестер.
  Эти враждебные взоры смущали детей. Непонятно было, за что вражда? Откуда она выросла?
  Какие-то чужие люди хмуро, неприветливо смотрели на проходящих мимо детей.
  Порой слышались циничные шутки. И так как это было среди громадной толпы и никто не думал заступиться, то детям становилось страшно.
  Пьяный мастеровой встал от костра, подошел к детям.
  - Мамзель! - воскликнул он. - Со свиданием имею честь поздравить. Очень приятно. И всякое можем удовольствие доставить вам. Желаем поцеловаться.
  Он покачнулся. Снял картуз. Облапил Катю. Поцеловал прямо в губы. Грохочущий хохот раздался в толпе. Катя заплакала.
  Леша крикнул что-то, бросился на пьяного и оттолкнул его.
  Пьяный свирепо заворчал:
  - По какому праву? Толкаться? А ежели я желаю поцеловать? Какое в этом есть неудовольствие? Сестры схватили Лешу за руки. Быстро yвлекли в темноту. Были очень испуганы. Обида жгла томительно.
  Захотелось уйти из этого темного и нечистого места. Но не могли найти дорогу. Опять огни костров путали, ослепляли глаза, являли мрак чернее мрака и делали все непонятным и разорванным.
  Скоро костры стали гаснуть. И стало равно темно в воздухе, - и черная ночь приникла к гулкому полю, и отяжелела над его шумами и голосами. Оттого что не спали и были в толпе, казалось, что эта ночь - значительная, единственная и последняя.
  
  
  
  
  IX
  
  Еще не долго побыли, и уже стало противно, тошно, страшно. В темноте творилась для чего-то ненужная, неуместная и потому поганая жизнь. Бес покровные люди, далекие от своих уютов, опьянялись диким воздухом кромешной ночи.
  Они принесли с собой скверную водку и тяжелое пиво, и пили всю ночь, и горланили хрипло-пьяными голосами. Ели вонючие снеди. Пели непристойные песни. Плясали бесстыдно. Хохотали. То там, то здесь слышалась нелепая мышиная возня. Гармоника гнусно визжала.
  Пахло везде скверно, и все было противно, темно и страшно. И ухе повсюду голоса раздавались хмельные и хриплые. Кое-где обнимались мужчины с женщинами. Под одним кустом торчали две пары ног, и слышался из-под куста прерывистый, противный визг удовлетворяемой страсти.
  Кое-где, на немногих свободных местах собирались кружки. Внутри что-то делалось.
  Какие-то противные, грязные мальчишки откалывали "казачка". В другом кружке пьяная безносая баба неистово плясала и бесстыдно махала юбкой, грязной и рваной. Потом запела отвратительным, гнусным голосом. Слова ее песни были так же бесстыдны, как и ее страшное лицо, как и ее ужасная пляска.
  - Зачем у тебя нож? - строго спрашивал кого-то городовой.
  - Человек я рабочий, - слышался наглый голос, - инструмент захватил по нечайности. Могу и пырнуть.
  Хохот раздался.
  И вот, в этой противной толпе, брошенные в гнусный разгул не в пору разбуженной жизни, шли дети и терялись в многолюдстве. Поле оказалось бесконечным, потому что они кружили на небольшом пространстве.
  Проходить становилось все труднее, - все теснее делалось вокруг.
  Казалось, что встают и встают окрест неведомо откуда взявшиеся люди.
  И вдруг вокруг Удоевых сдвинулась толпа. Стало тесно. И сразу показалось, что по земле стелется и ползет к лицу тяжкая духота.
  А с темного неба темная и странная струилась прохлада. Хотелось глядеть вверх, на бездонное небо, на прохладные звезды.
  Леша привалился к Надиному плечу. Мгновенный сон охватил его...
  ...Летит в синем небе, легкий, как вольная птица...
  Толкнул кто-то. Леша проснулся. Сонным голосом сказал:
  - А я чуть не заснул. Что-то даже видел во сне.
  - Уж ты не спи, - озабоченно сказала Надя, - еще растеряемся в толпе.
  - А я бы заснула, - тихо и жалобно сказала Катя.
  - Право, как бы не растеряться, - говорила Надя. Старалась подбодриться. Заговорила живо:
  - Лешу поставим в середине.
  - Ну да, - сказал Леша вяло.
  Он был бледен и странно скучен.
  Но сестры поставили его между собой. Развлекались тем, что оберегали его от толчков. Пока толпа не нарушила их порядка, смятенно толкая их во все стороны.
  - Мы пришли, теперь бы и раздавать, - послышался странно веселый и равнодушный голос. И кто-то отвечал:
  - Погоди, - уже утром господа припожалуют, которые к раздаче приставлены.
  
  
  
  
  Х
  
  Было тесно и душно, хотелось выбраться из толпы, на простор, вздохнуть всей грудью.
  Но не могли выбраться. Запутались в толпе, темной и безликой, - как челнок запутался в тростнике.
  Уже нельзя было выбирать дорогу, повернуть по воле туда или сюда. Приходилось влечься вместе с толпой, - и тяжки, и медленны были движения толпы.
  Удоевы медленно двигались куда-то. Думали, что идут вперед, потому что все шли туда же. Но потом вдруг толпа тяжко и медленно пятилась. Или медленно влеклась в сторону. И тогда уже совсем непонятно стало, куда надо идти, где цель и где выход.
  Завидели близко, немного в стороне, темные стены. К ним почему-то захотелось выбраться. Что-то знакомое, домашнее почудилось в них.
  Ничего не сказали друг другу, но стали протискиваться к этим темным стенам.
  И скоро стояли около одного из народных театров.
  Казалось, что около стены есть что-то знакомое, защитное, - уют какой-то, - и потому не так было страшно.
  Темный верх стены подымался, закрывал половину неба, и от этого терялось жуткое впечатление стихийно-безбрежной толпы.
  Дети стояли, прижавшись к стене. Робко смотрели на серые, тусклые облики людей, которые колыхались так близко. И жарко было от дыханий близкого множества.
  А с неба холодная проникала порывами прохлада, и казалось, что душный земной воздух борется с небесной прохладой.
  - Идти бы лучше домой, - жалобно сказала Катя. - Все равно не протолкаться.
  - Ничего, подождем, - ответил Леша, стараясь казаться бодрым и веселым.
  В это время тяжкое по толпе прошло движение, - точно протискивался кто-то к стене, прямо на детей. Их прижали к стене, - и совсем стало душно и тяжело дышать.
  Потом толпа с усилием раздалась, и казалось, что стена дрожит и колеблется, - и из толпы словно вынырнули два очень бледные студента с ношей.
  Несли девочку, и она казалась неживой. Бледные руки ее свешивались, как мертвые, и на лице с тесно сжатыми губами и с закрытыми глазами лежала тусклая синева.
  В толпе послышался ропщущий говор:
  - Слабенькая, а лезет.
  - Чего родители смотрят, - пустили какую!
  В смущенном переговаривании толпы слышалось желание оправдать что-то недолжное, - и казалось, что эти люди на миг поняли, что не надо им быть здесь и теснить друг друга.
  
  
  
  
  XI
&

Другие авторы
  • Арнольд Эдвин
  • Квитка-Основьяненко Григорий Федорович
  • Писарев Модест Иванович
  • Костров Ермил Иванович
  • Жукова Мария Семеновна
  • Языков Николай Михайлович
  • Дудышкин Степан Семенович
  • Ларенко П. Н.
  • Троцкий Лев Давидович
  • Ауслендер Сергей Абрамович
  • Другие произведения
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Адо
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Московский литературно-художественный кружок
  • Крашенинников Степан Петрович - Рапорты и донесения С. П. Крашенинникова
  • Щеголев Павел Елисеевич - Шенрок Владимир Иванович
  • Олешев Михаил - Лотрек
  • Потапенко Игнатий Николаевич - Шестеро
  • Гиляровский Владимир Алексеевич - Гиляровский В. А.: Биобиблиографическая справка
  • Фурман Петр Романович - П. Ф. Фурман: биографическая справка
  • Клеменц Дмитрий Александрович - Клеменц Дмитрий Александрович
  • Блок Александр Александрович - Вечера "искусств"
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 377 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа