Главная » Книги

Сементковский Ростислав Иванович - Антиох Кантемир. Его жизнь и литературная деятельность, Страница 5

Сементковский Ростислав Иванович - Антиох Кантемир. Его жизнь и литературная деятельность


1 2 3 4 5

жизни. Он умирал, а ему с трудом согласились дать отпуск, и, когда согласились, то лишь с условием соответственного вычета из жалованья за проведенное в отпуске время. О пособии и слышать не хотели, и Кантемиру даже угрожали, что если он будет болеть слишком долго, то его заменят другим дипломатом. С такой угрозой обращались к человеку, который неоднократно просился сам в отставку, жаждал вернуться на родину и только мечтал об осуществлении давнишней своей надежды занять наиболее, быть может, свойственный ему пост - президента задуманной Петром Великим академии наук. Угроза эта, понятно, не могла напугать умиравшего Кантемира, но она должна была вызвать в нем весьма горькое чувство: все его заслуги были забыты в Петербурге, и те, на которых он возлагал наибольшие надежды в столь святом для него деле, в осуществлении цели его жизни, отворачивались от него в дни мучительной, смертельной болезни. Но Кантемир не жаловался: поистине трогательно его самоотречение, его стойкость в служении принципу, который он признавал верным. Его денежные дела пришли в полное расстройство вследствие постоянных задержек с высылкой причитавшегося ему жалования. Отпуск на поездку в Италию для излечения он получил только тогда, когда уже не мог им воспользоваться. Ему угрожали отставкой после всех значительных его заслуг, и тем не менее ни одной жалобы не срывалось с его уст: как глубоко должен был он верить в правоту своего дела, как высоко должен был он стоять над личными соображениями, чтобы безропотно перенести все эти удары судьбы и остаться верным себе до конца.
   Физические страдания его были очень сильны. "Уже пятьдесят дней сряду,- писал Кантемир,- весь день мучит меня резь в желудке, как скоро только крыло курицы съем, а всю ночь жар с кашлем, так что иногда и трех часов не сплю, и никто никакой помощи подать мне не может... Сверх других моих болезней, уже начинающие гнить мои легкие кусками выкашливаю". Но, несмотря на эти страдания, он не переставал заниматься, читал и исполнял все свои обязанности. Только за три дня до смерти он перестал работать, но у него хватило сил в Светлое Воскресенье прослушать обедню, причаститься и быть даже на второй день праздника у обедни. На третий день, 31 марта 1744 года, его не стало. Его друг, секретарь посольства Гросс, извещал двор о смерти Кантемира в следующих выражениях:
  
   "Вашего императорского величества тайный советник и полномочный министр князь Антиох Дмитриевич Кантемир по долготерпенной жесточайшей болезни сначала в желудке и потом в груди напоследок, вчерась, т. е. 11 апреля (31 марта), в вечеру в восьмом часу переменил сие временное житие с вечным блаженством. Ваше императорское величество подлинно в нем изволили потерять верного раба и весьма искусного ученого министра. Здесь таким обще все его почитали".
  
   Но если все его признавали просвещенным человеком, хорошим гражданином, замечательным дипломатом за границей, то, судя по вышеуказанным условиям, при каких он "переменил временное житие с вечным блаженством", нельзя думать, что взгляд этот разделялся в Петербурге. Даже когда он умер, к последней воле его отнеслись не особенно милостиво. Так, он выразил надежду, что, ввиду его неудовлетворительного материального положения, бренные останки его будут перевезены в Россию на казенный счет, как это практиковалось относительно других посланников. Поэтому он, следуя влечению своего доброго сердца, включил в завещание пункт такого содержания: "Ежели король французский по обыкновению пошлет по смерти моей к моей фамилии в обыкновенный подарок портрет свой, то оный продать и деньги (около 2400 рублей) употребить к прибавлению дохода какого-нибудь бедного госпиталя в Москве". Однако казна не только отказалась от уплаты долгов Кантемира, сделанных вследствие неуплаты ею самою около 20 тысяч рублей жалованья и по покрытии других расходов Кантемира на содержание посольства и исполнение разных казенных же поручений, но и решительно отвергла просьбу о доставлении его тела в Москву на казенный счет. Таким образом, прах его более года оставался в Париже и только благодаря заботливости сестры был перевезен в Москву, куда прибыл лишь в октябре 1745 года, и предан земле ночью, без всякого торжества, по желанию покойного в зимней церкви Николаевского греческого монастыря рядом с могилою его отца. Отметим тут же, что в настоящее время посетителям этой церкви отыскать могилу нашего первого сатирика очень трудно, потому что чугунные могильные плиты семьи Кантемиров застланы деревянным помостом, сделанным для богомольцев, не желающих смешиваться с толпою. Таким образом эти "аристократы" среди богомольцев попирают ногами прах того человека, который первым среди русских писателей возвысил громко голос в пользу равенства "пахаря и вельможи". Очевидно, и общество наше, гордящееся своими гражданскими чувствами, плохо ценит заслуги выдающихся личностей, если так небрежно относится даже к памяти того, кто первый указал на великое значение слова "гражданин".
  

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

  
   Мы старались вкратце охарактеризовать жизнь и деятельность Кантемира, отметить то, что представляется нам наиболее существенным, наиболее драгоценным и поучительным в трудах первого нашего классического писателя. Мы имеем полное право гордиться им. Кантемир как человек был личностью безусловно светлой. Трудно назвать других деятелей или писателей, которые в нравственном отношении могли бы быть поставлены выше него. Личная польза играла ничтожную роль во всей его жизни и деятельности. Он жил почти исключительно для пользы своего отечества; если к кому-нибудь можно применить древнее латинское изречение "Saluti publicae vixit totus" {"Общественному благу - вся жизнь" (лат.).}, то именно к нему. Мы видели, как он даже в ранней молодости считал себя вправе заботиться о собственных интересах лишь настолько, насколько они совпадали с общественным благом. Кантемир всегда умел прощать своих личных врагов и пользовался данным ему природою талантом только во вред тем, кто забывал об общей пользе. Он был любящим сыном, примерным братом, хорошим человеком в полном значении этого слова. Интересы духа решительно преобладали в нем. Пламенная любовь к литературе и науке воодушевляли его в такое время, когда подавляющее большинство сограждан считали науку роскошью, а литературу - простой забавою. На словах Кантемир сам оправдывался перед своими согражданами в чрезмерном пристрастии к литературе, но на самом деле он жил исключительно для нее, признавал ее одним из самых могущественнейших орудий просвещения. Не менее глубока была и любовь его к отечеству. Для этой любви он также умел жертвовать своими личными интересами. По условию, заключенному между его отцом и Петром Великим, владетельные права над Молдавией должны были опять перейти к роду Кантемиров, как только эта страна будет отвоевана Россией у Турции. Следовательно, права князя на молдавский престол были бесспорны, и тем не менее он с жаром действовал в пользу мирных отношений с Турцией, когда этого требовали государственные интересы России, забывая и в этом случае о личных своих интересах: он был русским гражданином гораздо более, чем претендентом на молдавский престол. Верх его честолюбия заключался в том, чтобы стать президентом русской академии наук и на этом тогда единственном видном учебно-административном поприще содействовать успехам просвещения в России. Когда ему предложена была честь быть воспитателем малолетнего Ивана VI, он не уклонился от такой трудной обязанности - "гробницы своей свободы", как он сам выразился,- но почувствовал значительное облегчение, когда этот план расстроился... Словом, его ничем нельзя было соблазнить, никакие почести его не прельщали: уяснив себе свое прямое назначение служить отечеству словом, он ни на шаг не отступал от этого призвания, предпочитая такие служебные занятия, которые, как он думал, наиболее с ним мирились.
   Таков был Кантемир как человек. Всем этим в значительной степени определяется и его личность как политика, дипломата и писателя. Сын высокообразованных родителей, он как гражданин должен был прежде всего остановиться на вопросе: что, собственно, порождает те ненормальные общественные явления, которые так глубоко его печалили, и ответить на этот вопрос согласно глубокому убеждению, усвоенному себе, так сказать, с молоком матери, что корень всех зол - в невежестве, в недостатке просвещения. И не видел ли он, что именно к устранению этого источника общественных и политических неурядиц, косности, застоя направлены были и усилия государственного деятеля, пленившего его ум геройскими начинаниями, исполинской энергией, самоотвержением, мощью? Этим государственным деятелем был Петр Великий. Если Россия стала могущественной державой, если она старалась сравниться с другими государствами своими гражданскими учреждениями и степенью культуры и стряхнула с себя вековые предрассудки, вековой застой, то она в значительной степени была обязана этим Петру, одному Петру, как могло казаться Кантемиру. Таким образом, в этом монархе сливались и любовь к отечеству, и любовь к просвещению, т.е. то, чем дышал и жил сам Кантемир. Так сильно было впечатление, произведенное Петром на юного Антиоха, что вера в спасительность могущественной государственной власти, стоящей выше народа и ответственной только перед Богом, разумом, просвещением, пережила в нем все те печальные события, которыми так полна наша история после смерти великого преобразователя. Небывалое злоупотребление государственной властью, эксплуатация ее для сугубо личных целей, в которой так сильно провинились и Меншиков, и Долгорукие, и Голицын, не говоря уже о Бироне, и которая так тяжело отразилась и на личных интересах нашего сатирика, не могли подавить в нем этой веры, с которой он остался до последнего своего вздоха. Его скромную спальню в парижском посольском доме украшали только портрет Анны Иоанновны и фигуры двух русских мужичков. В другой комнате была сосредоточена его библиотека. В этой обстановке выразился весь Кантемир. Он хотел служить русскому народу; службу эту он понимал в смысле распространения просвещения, т.е. того, чего главным образом недоставало России, и надежнейшим орудием для достижения этой цели он признавал независимую государственную власть, хранящую "уставы Петровы". Власть эта могла находиться в руках неумелых, но она должна была существовать, потому что она одна, по мнению Кантемира, могла принести в России победу просвещения над невежеством, культуры над варварством. С этой точки зрения становится понятным и тот факт, что Кантемир как политический деятель восстал против попытки Голицына как представителя боярства окончательно сосредоточить в своих руках государственное влияние; с этой точки зрения поистине трогательно его самоотверженное служение принципу с забвением личных выгод и интересов. В его время русской интеллигенции еще не существовало; в его время больше чем когда-нибудь предоставление государственной власти тому или другому общественному классу, светскому или духовному, означало принесение в жертву общей пользы - пользе одного сословия.
   Разве в пору, когда власть находилась в руках Голицына, успехи просвещения и благо народа были более обеспечены? Разве он не злоупотреблял государственным влиянием для личных своих целей? А Голицын был чуть ли не самым видным и просвещенным представителем боярства, которое домогалось исключительного государственного влияния. Лучший исследователь той эпохи, в которой Кантемиру пришлось сыграть самостоятельную политическую роль, Корсаков следующими словами характеризует смысл переворота, совершенного при вступлении Анны Иоанновны на престол:
  
   "Движение, возбужденное замыслами верховников и шляхетства, ограничивалось их кругом. Слегка задевая духовенство, оно не проникало в средние и низшие слои русского народа. Эти слои, не посвященные в тайны политики, не могли быть заинтересованы вопросами о подробностях государственного устройства. Весь государственный строй земли русской выражался у них в исконном представлении о самодержавном государе. Они ничего не знали о замыслах верховников и шляхетства, а вследствие этого и были безучастны в событиях, совершившихся в Москве в начале 1730 г.".
  
   А нужно заметить, что Корсаков относится не без симпатии к Голицыну. Но если современный защитник этого деятеля произносит над движением 1730 года такой приговор, то что же должен был думать о нем Кантемир, непосредственно видевший все происходившее и отлично понимавший скрытые причины переворота, затеянного для удовлетворения сословных интересов? При Голицыне, т.е. в те дни, когда все государственное влияние сосредоточивалось в его руках, не было принято никаких мер для облегчения финансовых и других тягот, лежавших на народе, и в то же время приступлено было к постепенной отмене реформ, осуществленных Петром Великим. Таким образом, Кантемир видел, к чему приводят стремления старой боярской партии, носившей при нем название "шляхетской", а вместе с тем начинавшей во многом напоминать собою сословие, причинившее столько вреда соседнему государству. Итак, интеллигенции не было, даже, например, такой, какая народилась в восемнадцатом столетии во Франции и которая так сильно способствовала великому перевороту конца века. Народ коснел в полном невежестве, а шляхетство или дворяне, возмущенные теми повинностями, которые наложены были на них Петром Великим, подорвавшим родовое значение дворянства, стремились назад, к тем временам, когда царская власть была еще недостаточно сильна, чтобы противодействовать их социальному и политическому влиянию, а вместе с тем естественно преграждали путь быстрым культурным успехам и уравнению всех сословий в правах. При таких обстоятельствах Кантемир не видел другого исхода, как возможно большее упрочение поколебленной государственной власти в ожидании того времени, когда она окажется в руках более умелых.
   Роль Кантемира как дипломата была сравнительно ролью второстепенной. Он не принимал непосредственного участия в решении вопросов внешней политики, а являлся только исполнителем чужих предначертаний и старался по мере сил и средств дать петербургским правителям материал, необходимый для правильного решения этих вопросов. В этом смысле, однако, надо признать, что его деятельность была весьма плодотворна. Душа его не лежала к дипломатии, особенно к дипломатии того времени, сотканной из интриг, козней, лжи, обмана, предательства и насилий. Как безусловно честная натура он сам не был способен на подобные приемы и действовал всегда прямодушно, позволяя себе разве только скрывать чужие тайны. Кроме того, он и избрал дипломатическое поприще единственно потому, что оно давало ему возможность ближе ознакомиться с европейской наукой и передать своим соотечественникам ее выводы. Но как человек умный и проницательный он прекрасно уяснил себе, быть может, лучше и полнее, чем лица, дававшие ему инструкции, стремления разных дворов и внешние интересы России. Если Кантемир не мог действовать вполне успешно, потому что лишен был самостоятельности и брезговал пользоваться тем оружием, которое пускалось в ход другими дипломатами, то он оставил нам в своих реляциях прекрасный памятник, замечательное указание, на что должно быть направлено внимание дипломата, широко понимающего свою задачу, и в этом отношении наиболее видные дипломаты прошлого века совершенно справедливо рекомендовали донесения Кантемира всем, кто желал познакомиться со взаимными отношениями держав и составить себе ясное суждение о международном положении Европы. Хотя Петербургские правители оказались очень неблагодарными по отношению к Кантемиру, но они внимательно читали его дипломатические реляции, между тем как донесения других послов сдавались в архив часто нечитанными. Таким образом, нельзя отрицать, что Кантемир имел значительное, пусть и косвенное, влияние на решение внешних вопросов в свою эпоху.
   Но главную заслугу Кантемира, конечно, составляет его литературная деятельность. Мы постоянно говорили о любви Кантемира к науке. Это, само собою разумеется, надо понимать условно. Кантемир не был ученым и не занимался самостоятельной разработкою науки. Он только с необычайным рвением изучал ее для того, чтобы знакомить с нею своих соотечественников, видя в знании одно из основных условий человеческого счастья. Быть может, и его отношение к поэзии того же порядка. Чрезвычайно характерен факт, что первый русский писатель, в современном значении этого слова, нисколько не придерживался правил: наука для науки или искусство для искусства. И наука, и искусство служили в его глазах другой, высшей цели: они должны были указывать путь к человеческому счастью. Если молодой Кантемир написал свою первую сатиру в порыве лирического негодования, то он, конечно, меньше всего имел в виду быть поэтом, художником: он искал только наиболее подходящей формы для объяснения обществу того, чем болела его душа. Продолжая писать сатиры, он об искусстве ради искусства мало заботился и стремился только к тому, чтобы дать читателям верную картину пороков и недостатков общества снизу доверху, с народа до предержащих властей. Вооруженный сам образованием, чистый в своих помыслах и чувствах, наш сатирик возмущался невежеством и безнравственностью и страстно жаждал исправить тот народ, сыном которого он себя признавал. Только с этой точки зрения можно верно оценить литературную деятельность Кантемира. Его сатиры имели блестящий успех. Не будучи напечатанными, они распространялись в громадном, по тогдашнему времени, числе рукописных экземпляров. Но это нисколько не вскружило голову молодому поэту. Он не забывает ради самостоятельного творчества исполнять и другую сторону своей благодарной литературной задачи. Осмеивая "злонравных" людей, сатирик в то же время предлагает им средство отделаться от "злонравия". Кантемир с лихорадочной поспешностью переводит на русский язык лучшие иностранные литературные произведения, в которых показан правильный взгляд на жизнь и людей. Таким образом, он в двух направлениях ведет борьбу с невежеством и его спутниками: суеверием и нетерпимостью, равно как с дурными страстями и их неизбежным последствием - порочностью. Только в первоначальной редакции своих первых сатир у него встречаются личные выходки - и то лишь против деятелей, заслуживавших осуждения с общественной точки зрения. Но мы видим, что затем даже и в этом отношении Кантемир имеет исключительно в виду общие пороки, общие несовершенства. Слишком у него широкий взгляд, чтобы не признавать того или другого человека продуктом среды и времени. Поэтому он направляет свои сатирические стрелы против общих недостатков этой среды, но направляет их не как озлобленный человек, желающий отомстить тем, от кого он пострадал, а как товарищ, желающий исправить тех, кто ему дорог. Таким образом, Россия вполне может и в этом отношении гордиться своим первым писателем. Теперь, по прошествии не одного века со времени смерти Кантемира, его язык устарел, его литературные приемы могут нам представляться наивными, но это не изменяет сущности дела, не ослабляет его громадного значения для нашей литературы. Без всякого преувеличения можно сказать, что Кантемир поставил первые вехи, что он с необычайной силою указал фарватер, по которому русская литература будет для своей славы и чести плыть еще долго. Не лишен назидательности и в наше время факт, что в поэзии первого нашего писателя так сильно звучат гражданские мотивы, что он является в то же время родоначальником столь многими не любимой обличительной литературы. Может быть, впоследствии этот род литературы принял во многих отношениях характер уродливый, но, по существу своему, он вполне соответствует истинным потребностям нашего общества. Мы еще и теперь народ сравнительно малокультурный; подавно мы страдали недостатком культурности в прошлом веке, и поэтому вполне естественно, что мы больше, чем другие народы, склонны оглянуться на себя и бичевать себя до острой боли. В этом отношении Кантемир подал первый пример. С редким прямодушием и честностью он стал называть "льва львом, свинью свиньей", смелою рукой отдернул завесу, скрывавшую нас от самих себя. Молодой сатирик не щадил никого, когда дело касалось благ, признаваемых им высшими, он понимал, что печати принадлежит в духовной жизни та роль, которая принадлежит в природе солнцу: печатное слово должно все освещать, чтобы нигде не могли завестись ни гниль, ни плесень. Но у Кантемира есть важное преимущество перед позднейшими, более близкими нам писателями. Кантемир зло осмеивал русское общество, но при этом хорошо знал, во имя чего он его осмеивает и куда хочет привести; идеалы его ясны, определенны и не возбуждают никаких сомнений. Всевозможное распространение знаний, пригодных для обеспечения человеческого довольства, если уж безусловного счастья нет на земле,- вот его идеал, вот для чего он работает, ради чего он борется. Гоголь не менее отрицательно отнесся к нашему обществу, он осмеял его еще злее Кантемира,- но идеал, во имя которого он осмеивал своих соотечественников, остался не только для других, но и для него самого темным. В этом отношении, быть может, в течение, приблизительно, века, прошедшего между смертью Кантемира и Гоголя, совершился регресс. Если бы все русские писатели, имеющие своим родоначальником такого просвещенного деятеля, каким был Кантемир, ратовали с его воодушевлением за всевозможное распространение знаний среди русского народа, если бы все правители относились к знанию с таким уважением, с каким относился к нему великий преобразователь, вдохновленным и верным слугою которого был наш первый сатирик, может быть, давно уже миновало бы время так называемой обличительной литературы. Но, к сожалению, уже вскоре после Кантемира началась реакция против осмысленного им идеала. Польза знаний была подвергнута сомнению, как была подвергнута сомнениям и плодотворная роль печатного слова. И к стыду нашему мы должны признать, что сами писатели нередко колебали эти идеалы. Вред, который они принесли в этом отношении, общеизвестен, но тем более мы должны быть благодарны Кантемиру, что он в то время, когда громадное значение просвещения еще не осознавалось, возвысил голос в его пользу и приложил деятельную руку к его распространению в нашем отечестве. Позднейшие успехи России в значительной степени объясняются тем, что в нашей истории был момент, когда государственная власть в лице Петра, духовенство в лице Прокоповича и только что народившаяся светская литература в лице Кантемира дружно соединились для освещения России лучами того солнца, которое мы называем европейской цивилизацией. Вечная заслуга Кантемира несомненна: он указал русской литературе основное ее направление.
  

КОЕ-ЧТО ОБ АВТОРЕ БИОГРАФИИ

  

Р. И. СЕМЕНТКОВСКИЙ (1846-1918)

  
   Ростислав Иванович Сементковский (справки о нем читайте в тт. 4, 6), кроме биографии первого российского сатирика Антиоха Кантемира, написал для Павленкова очерки о Бисмарке, Канкрине, Дидро и Каткове. Написал обстоятельно, с использованием всех доступных ему источников. Сементковский выступает в них не просто компилятором-популяризатором, но и в какой-то мере исследователем.
   "Журнал министерства народного просвещения" в отзыве на биографию Кантемира (1895. No 9-10. С. 161) утверждал, например, что автор удачно исправил некоторые установившиеся в учебниках и биографиях неверные факты из жизни сатирика: снял с него обвинения в "иноземщине", плохом знании русского языка, определеннее обозначил философско-моральные взгляды.
   Хорошо оценил работу Сементковского и журнал "Русская мысль" (1894. No 2. С. 72).
   Биография Кантемира вышла в свет накануне 150-летия со дня смерти русского поэта и дипломата. Этот очерк Сементковский включил в первый том трехтомного собрания своих сочинений (СПб., 1906). В нем собраны историко-литературные работы автора, купно озаглавленные "Русское общество и литература от Кантемира до Чехова".

Юний Горбунов

  

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 242 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа