Главная » Книги

Полевой Николай Алексеевич - Клятва при гробе Господнем

Полевой Николай Алексеевич - Клятва при гробе Господнем


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24


Н. А. Полевой

  

Клятва при гробе Господнем

  

Русская быль XV века

  
   Полевой Н. А. Избранная историческая проза / Сост., вступ. ст. и комм. А. С. Курилова.- М.: Правда, 1990.
  
   ...Не слышен голос прошедшего; но когда искра юного огня затлеет во глубине груди, пламя вспыхивает, память освещается. Память, как лампа хрустальная, расписанная яркими цветами: пыль и пятна ее покрыли; но когда в сердце ее поставить огонь, еще свежестью цветов обольщает она очи, еще расстилает на стенах древней храмины узорчатые, хотя и потускнелые, ковры цветов и красок...
  

Валленрод

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  
   ...Тобе диавол на него вооружил желанием самоначальства разбойнически нощетатством изгониши его на крестном целованьи, и сотворил еси над ним не меньши Каина и окаянного Святополка... Чим еси самого пользовал, и колико еси государствовал, и в которой тишине пожил еси? Не все ли в суете и перескаканьи от места до места, во дни от помышления томим, а в нощи от мечтаний сновидения? Ища и желая большего, и меньшее свое изгубил еси... Или, Господине, по нужи смеем рещи: ослепила тя будет душевная слепота, возлюблением времянныя и преходящая чести княженья и начальства, еже слышатся зовому Князем Великим, а не от Бога дарованно, или златолюбством объят еси, или женовнимателен и женопокорен, яко же Ироду подобствуя явился еси, и крестное целование ни во что же вменив...
  

Писано к Шемяке, из Москвы, в 1447 году

  
   ...И не сие мне было пострадати грех моих ради, и беззаконий многих, и преступлений моих во крестном целовании перед вами, перед своею братиею старейшею, и предо всем Християньством, и его же изгубих, и еще изгубиши есьми хотел до конца: достоин есть главныя казни; но ты Государь мой, показал если на мне милосердие, не погубил еси мене с беззаконии моими, но да покаюся зол моих...
  

Говорено Шемяке, на Угличе, в 1446 году

  

Разговор

Между сочинителем

русских былей и небылиц

и читателем

  
   Читатель. Куда это вы сбираетесь?
   Сочинитель. В типографию.
   Чит. А! вот и рукопись! Верно намерены печатать что-нибудь новенькое?
   Соч. Ничто не ново под луною! Это было сказано уже очень давно. Но вы не ошиблись: я точно хочу печатать мое новое сочинение.
   Чит. Прекрасно! Нельзя ли узнать, что это такое у вас будет?
   Соч. Очень можно. Вот название: "Клятва при гробе Господнем. Русская быль XV-го века".- А там, может быть, явится и небылица русская.
   Чит. Что ж это такое: были и небылицы.
   Соч. Быль то, что точно было; небылица то, что никогда не бывало, сказка.
   Чит. Верно, что нибудь в роде Гётевых "Dichtung und Wahrheit"?
   Соч. Да, если вам угодно; только Гёте писал были и небылицы о себе самом, а я пишу были и небылицы русские, то есть о нашей православной матушке-Руси.
   Чит. Понимаю: вы хотите рассказать нам что-нибудь русское, и по былинам прежнего времени и по замышлению Боянову {"Начата же ся той повести по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню".- "Слово о полку Игоревом".}, жизнь и поэзию Руси?
   Соч. Вы угадали. Мне кажется, что история, география, статистика, этнография Руси все еще оставляют для нас нечто недосказанное, и мне хотелось бы именно это, хотя отчасти, высказать русскими былями и небылицами. Успею ли в этом, не знаю; по крайней мере, скажите мне: спасибо, за мое доброе намерение.
   Чит. Признаюсь: этого я не ожидал от вас.
   Соч. Почему же?
   Чит. Не только слышал, но и читал я неоднократно, что вы не знаете Руси, что вы не любите Руси, что вы терпеть не можете ничего русского, что вы не понимаете, или не хотите понимать - даже любви к Отечеству и называете ее - квасным патриотизмом!
   Соч. Неужели вы верите всему слышанному и даже всему печатному?
   Чит. Не без разбора; однако ж, это твердят беспрестанно и столь многие, что хотя и не совсем веришь, но начинаешь сомневаться.
   Соч. Есть люди, которые уже и не сомневаются в том, что вы говорите; благодарен вам, даже за сомнение. Но кто же говорит и беспрестанно твердит вам о моем отступничестве, отречении от русского, нелюбви к Руси?
   Чит. Пишут почти все журналисты русские, множество литераторов русских в стихах и прозе, критических статейках, эпиграммах, водевилях и сатире, а говорят об этом...
   Соч. Те, которые ничего не читают, не пишут, а составляют зевающую толпу вокруг пишущих? Но кто читал, что писано мною доныне, тот конечно скажет вам, что квасного патриотизма я точно не терплю, но Русь знаю, Русь люблю и - еще более, позвольте прибавить к этому,- Русь меня знает и любит.
   Чит. Следовательно, находится какое-нибудь недоразумение...
   Соч. Его легко выразуметь и объяснить. Литературная собратия моя, журналисты, не терпят меня за то, что без всякого искательства и покровительства перегнал я кое-кого из них на журнальном поприще. Семь лет постоянного внимания и уважения публики что-нибудь да значит, чего-нибудь да стоит, когда то и дело мелькали и мелькают у нас в Лету другие журналы и журналисты, газеты и газетчики. В то же время я смеюсь над всеми партиями и сплетнями литературными, думаю свое, говорю свое, смело сказываю истину писакам и писачкам нашим, знаменитым и незнаменитым, и в течение семи лет сказал правду, по крайней мере, тысяче человекам. Правда глаза колет - это дело известное, и согласитесь, что когда она уколола около двух тысяч глаз, то есть кому поморщиться при одном моем имени...
   Чит. Что правда, то правда; все это может быть.
   Соч. Не может, а точно так.
   Чит. Но однако ж говорят, что писанное-то вами именно и подтверждает все, что другие пишут и говорят об вас.
   Соч. Писанное мною подтверждает одно то, что я враг квасного патриотизма. В этом, как и во всех своих правилах и мнениях, я готов всегда сознаться, готов всегда подтвердить их, перед кем угодно.
   Чит. Но после такого признания вообще вы не скроете и подробностей дела?
   Соч. И их никогда и ни перед кем не скрывал, и не буду я скрывать. Послушайте.
   Судьба русской земли необыкновенна тем, что Русь поставлена между Югом и Севером, между Европою и Азиею, обширна, могущественна, но младшая сестра всем другим европейцам. До Петра Русь возрастала отдельно от Запада: была в Европе и вне Европы. Только Петр начал настоящее образование Руси. Форма сего образования долженствовала быть европейская, а не азиатская, по тому же, почему дважды два четыре, белое не черное, а черное не белое. Прошло уже сто лет, как мы вдвинуты в Европу, но - только вещественно. Мы сильны, могучи, чудо-богатыри. Мы ломали рога турецкой луны, вязали лапы персидского льва, переходили через Альпы, сожгли величие Наполеона в Москве и заморозили его славу, загнали шведов за Ботнический залив и подписали один мир в Париже, другой под стенами Царяграда. При всем том (чего стыдиться нам истины?), по умственному образованию - мы всех европейцев моложе, мы еще дети! Дидерот ошибся, сказавши, что Русь есть плод, который не созрел снаружи, а гниет внутри. Мы, просто, еще не дозрели.
   Чит. Ну, вот и правда, что мне говорили и что я иногда и сам замечал! Можно ли так говорить! И вы русский?
   Соч. Больше, нежели кто-нибудь другой: горячая русская кровь течет в моих жилах; но прошу слушать далее. Сердитесь или нет, а я повторю вам слова мои: Русь, могущественная, сильная, крепкая, есть недозрелый плод. Вещественно - она все кончила; умственно - только все начала, и - ничего еще не кончила!
   Чит. Да чего же вы от нее требуете?
   Соч. Умственное образование состоит в полном развитии внутренних сил, внутреннего духа. Такого полного развития у нас еще нет. О в_н_у_т_р_е_н_н_е_м государственном устройстве ничего не будем говорить: это не наше дело. Но и в этом отношении я укажу вам на труды и попечения мудрого нашего правительства, которые убедят вас, что оно, благонамеренное и великое, чувствует явные недостатки нашего общественного устройства, исправляет их, учреждает новые суды, пролагает дороги, роет каналы, устраивает общества, выставки, училища, академии, купеческие советы и проч. и проч.- Честь и слава ему! Но мы, частные и честные люди, должны ли что-нибудь делать со своей стороны? Можем ли чем-нибудь споспешествовать ему?
   Чит. Разумеется. Правительство исправляет, учреждает, а мы должны исправляться и учреждаться.
   Соч. Очень хорошо, но это еще не все. Проявление вещественного и невещественного богатства зависит именно от нас, частных и честных людей. Мы производители, мы должны помогать правительству, создавая русскую промышленность, русское воспитание, русскую литературу, словом - русское внутреннее образование, или проявление внутренних сил России.
   Для этого необходимо:
   1-е, и начальное: искреннее сознание у нас существующих недостатков;
   2-е, справедливое сознание чужеземных преимуществ;
   3-е, верное познание сущности самих себя;
   4-е, умение пользоваться чужим хорошим, отвергая чужое дурное.- Затем, по верному плану, можете участвовать, сколько силы и средства вам позволяют, в труде общественного образования. Справедливо ли я говорю?
   Чит. Бесспорно. Но что далее?
   Соч. Прежде всего то, что ваш испуг при словах моих о совершавшемся доныне внешнем только образовании России был несправедлив. Невежда, один невежда не сознается в недостатках, а кто не хочет быть невеждою, должен этим начать.
   Чит. Согласен; но вы...
   Соч. С пламенным желанием добра я обдумал предварительно все, что вам говорил теперь, и сообразив, что могу делать, чем могу быть полезен в деле отечественного образования, начал действовать с верною целью. Будучи частным человеком и действуя, как честный писатель, что я делал? Я указывал моим соотечественникам на недостатки наши; изъяснял им европейское, современное образование; говорил, как шли, что делали другие и что должно делать нам.
   Чит. Прекрасно!
   Соч. Прекрасно для людей, понимающих дело и благонамеренных. Для людей же, не понимающих дела, особливо же своекорыстных, отставших, уставших, извне образованных - все это никуда не годится.
   Смешивая политическое, внешнее величие Руси с требованием умственного, внутреннего образования, многие забрали себе в голову, что Русь кончила все свои подвиги. И вот толпа кричит во все горло: "Мы славны, мы велики, мы просвещенны, мы учены, мы богаты. О Русь! о мать Россия!"
   Понимаете ли, что этот крик детский, крик горделивого полуневежества? Не так говорит тот, кто искренно и умно желает славы, чести и счастия Отечеству.
   Он скажет: "Не за то люблю я Русь, что в ней едят московские калачи и валдайские баранки, а пьют квас, но за то, что она моя отчизна, моя земля, моя Родина, земля судеб и надежд великих, край народа умного, бодрого, способного ко всему великому и прекрасному". Далее: "Но Русь славна только политическим, внешним величием" она дитя умственным образованием. Промышленность, торговля, литература, просвещение - у нас только начинаются". Далее: "Иноземцы перегнали нас во всем этом. Бог с ними: они ранее нас начали, не позавидуем им, но догоним их, а для этого сначала посмотрим: как они делали, что они сделали и что они делают?"
   Так думал, говорил, писал я, и вот - гордое полуневежество, смешное самохвальство, квасной патриотизм, слепая любовь к Отечеству возопили против меня и прокликали меня нелюбящим Руси и едва не врагом русской чести и славы!
   Чит. Это сущая клевета; но мне сказывали, что вы, как нарочно, все русское браните, Руси вовсе не знаете, говорите о каких-то высших взглядах, высшем патриотизме, а это, если не карбонарство, то, по крайней мере, космополитство...
   Соч. Пусть тот, кто с большим жаром преклонял колена перед всем, что было и есть в Руси изящного и великого, кто с большею любовию лелеял всякое доброе начинание, кто пламеннее моего желал добра Отечеству - пусть тот бросит в меня камень! Но хвалить что-нибудь потому только, что оно русское; но кричать о славе нашей со времен славян; но думать, что пыль русская лучше пыли германской, что дым русский пахнет розою - все это и всегда я почитал и почитаю решительною нелепостью, несправедливым оскорблением законов Провидения и делом, достойным или дурака, или негодяя, притворщика! Кто любит Отечество, тот желает ему добра; кто желает ему добра, тот хочет ему образования; кто хочет образования, тот прежде всего оставит пустое хвастовство, будет русским и в тоже время европейцем. Высшие взгляды! Это просто взгляд не на один угол - французский, немецкий или русский, а на все человечество, чтобы узнать свое историческое место и верно стать на это место. Низшие взгляды оставим китайцам и персиянам. Читали ль вы. "Похождения Хаджи Бабы в Лондоне" {Превосходное произведение Мориера: "The adventures of Hajji Baba of Yspahan". Оно переведено и на русский язык ("Похождение Мирзы Хаджи Баба Исфаганц в Лондоне". Спб. 4 части, 1831 года): жаль только, что не вполне.}? Вот вам верное изображение квасного патриотизма! С ним не уедешь далеко. Патриотизм высший должен быть уделом народов просвещенных и великих. Если представителем его в России изображают меня журнальные крикуны и малограмотная толпа - благодарю их и признаюсь, что за честь такого названия я готов жертвовать всем, что для меня в мире есть драгоценного, а бояться его никогда не стану!
   Чит. Ваши слова убеждают меня; но я боюсь: не требуете ли вы истребления народной гордости, уважения к предкам и переделки в французов, немцев, англичан?
   Соч. Вы не совсем меня понимаете. Истребления невежественной народной гордости - требую; просвещенную народную гордость - молю Бога внушить нам! Уважения к предкам, как образцам нашим во всем - не понимаю; уважение к доброму и великому в предках наших - ставлю выше всего. Переделку в французов, немцев, англичан почитаю жалким обезьянством; переделку в европейских россиян почитаю целью, которой мы всеми силами должны достигать.
   Так ли думают те, которые кричат против меня? "Русь, Русь, великая Русь! Гостомысл равен Нуме и Миносу! Нас хотят разлучить с любовию к Отечеству!" И кто ж это говорит? Какой-нибудь полурусский человечек, одетый в французский фрак, выщипывающий стихи из Байрона и Шиллера, выписывающий из Карамзина все, что он хочет сказать о России, кропая оду, в которой пошлость выкупается - разве только пустотою мыслей!
   Чит. Но как же должно поступать?
   Соч. Не берусь учить других, но вот как я думаю. Довольно хвастовства, довольно внешности. Уверимся, что внутреннее образование наше должно начаться сознанием достоинства других народов. Затем:
   С одной стороны, философически рассмотрим европейскую образованность и требования века, отделим доброе от худого, бросим злую половину, как говорит Шекспир {О, throw away the worser part of it, // And live the purer with the other half. Гамлет.}, и извлечем для себя формы европейского образования.
   С другой, беспристрастно рассмотрим самих себя. В истории нашей поищем не предметов пустого хвастовства, но уроков прошедшего; в настоящем быте нашем откроем нынешние недостатки и выгоды наши. Россия - картина, большая часть которой загнута под раму; прочь эту раму! Откройся, мать наша, безмерная Русь, мир-государство, во всей полноте своей! Покажи нам всю сложность, все части своего разнообразного состава. Мы извлечем таким образом стихии народности.
   Зная формы европеизма а стихии русизма, скажите! чего не сделаем мы из Руси нашей, из нашего народа, закаляемого азиатским солнцем в снегах Севера? Мы победили Европу мечом, мы победим ее и умом: создадим свою философию, свою литературу, свою гражданственность, под сению славного престола великих монархов наших!
   Вот чего хочу я, вот чего требую. И неужели вы скажите после того, что я менее люблю, менее знаю Русь, нежели какой-нибудь рифмач, которому память о Полтаве нужна для рифмы к славе, а сказание о том, как побиты шведы, к рифме победы; или какой-нибудь либеральный барский сынок, готовый кланяться и кричать о патриотизме, для отыскания ключа к счастью; какой-нибудь газетчик, который знает Русь по отечественным воспоминаниям своих листков; или какой-нибудь патриот, горящий любовью к отечеству, когда за столом его патрона пьют чужое вино за благоденствие России и забывают об этом благоденствии за французским пирожным! Извините - я не могу говорить равнодушно: предмет разговора близок к моему сердцу.
   Чит. Благодарю вас за искренность и уверен, что, зная все слышанное мною от вас, каждый благомыслящий, благонамеренный человек пожмет вам дружески руку.
   Соч. Но мы отдалились немного от предмета разговора нашего; впрочем, одно идет к другому: литературного поприща моего и клевет на меня в нелюбви к Руси не мог я изъяснить вам, не изъяснив причин ненависти ко мне многих и - очень многих! Довольно странно, мне, незначительному члену общества, думать, что я могу споспешествовать чем-нибудь великому делу истинной славы и прямого счастия России. Но и от маленькой былинки есть тень, как говорит, помнится, Гораций {Etiam capillus unus habet umbrarn suam.}, и капля есть нечто в океане. Думай и действуй каждый, выйдет, что действуют все. Солдат, который под Бородиным убил одного француза, исполнил уже свой долг, участвовал уже в великом деле 1812 года. "Если бы я мог действовать - я действовал бы; теперь я говорю" {Si j'etois prince ou legislateur, je ne perdrois pas non temps a dire ce qu'il faut faire; je le ferois, ou je me tairois. Руссо.}. Поприще, на которое судьбе угодно было поставить меня,- литература. Смею думать, что если бы я умер сегодня, то благодарный потомок не откажет уже мне в воспоминании и в словах: "Он желал добра".
   Семь лет журнала - семь подвигов нелегких! Я передавал соотчичам то, что замечал в Европе достойное внимания, что почитал полезным моей отчизне, и в тоже время смело срывал я маску с бездарности, притворства, порока, сражался с предрассудками закоренелыми, родными и наносными, уличал чванство вельможи и хвастливость педанта, пустоту нынешнего, детского нашего образования и тяжелую грубость нашего невежества. Ошибался я - что делать! я человек! Но никто не видал моей головы, преклоняющейся перед кем-либо, когда душа моя не была исполнена уважения к предмету, мною превозносимому. В "Истории русского народа" мне хотелось особенно показать: как должно смотреть на самих себя с точки высшего патриотизма (не боюсь повторить это страшное для близоруких патриотов слово!), хотелось познакомить русских с европейским воззрением на события минувшего. Кто имел терпение читать все писанное мною, тот скажет, что я один и тот же - под личиною живописца, во взгляде историка и в критике на пошлых чад бездарности, невежества и литературного хвастовства.
   Чит. И мы то же найдем и в былях и небылицах русских?
   Соч. Да, я и забыл было, что мы об них сначала заговорили. И в них я тот же, но здесь вы не увидите самого меня. Были и небылицы суть любимые дети моих досугов. Мне хотелось в них изобразить те отношения народных стихий русских, которых в истории, и во всяком другом роде сочинений, изобразить невозможно, но которые, между тем, знать непременно должно. Разыскания и диссертации не повели бы меня к моей цели. Я решился писать - были и небылицы русские.
   Чит. То есть, русские повести и сказки?
   Соч. Если вы понимаете под словами: повесть, сказка такие создания, где сочинитель обольщает вас вымыслами воображения, украшая существенность или вводя вас в волшебный мир фантазии, то мои были и небылицы не то, что повести и сказки. В былях мне хочется, как можно простее и ближе, изобразить вам Русь, прошедшую и настоящую. В прошедшем верная нить Истории и повествований старинных поведет меня; только там, где нет изъяснений Истории, позволю себе аналогическое прибавление к известному, Русь, как она была, точная, верная картина ее - вот моя цель. В настоящем то, что я видел и узнал, что в самом деле существует на Руси - изображу, сколько могу вернее.
   В небылицах - я перескажу вам русские сказки, поверья, игру народного воображения; я буду только собиратель и издатель, а не сочинитель.
   Чит. Любопытно, как все это вы исполните. Русские сказки - хорошо! Давно бы пора за них приняться... Но в былях, извините, вы, кажется, увлекаетесь общим порывом нынешним.
   Соч. Каким?
   Чит. С тех пор, как Вальтер Скотт показал нам образцы исторических романов, все в Европе пустились в исторические романы. И у нас на Руси распложается их довольно. Дарования сочинителей Юрия Милославского и Димитрия Самозванца, Рославлева и Выжигина соблазнили вас... Признайтесь откровенно?
   Соч. Не в чем. Если речь идет об исторических романах, не знаю, почему вы думаете, что В. Скотт первый показал нам их? Вы почтете шуткою, когда я укажу вам на Иродота, как на первого исторического романиста; но прошу вас припомнить, что исторические романы давно существовали - у немцев, французов и англичан. Даже у нас, лет тридцать назад, жаловались уже на исторические романы. Вспомните слова Карамзина {Вот, что писал Карамзин в 1799 году (см. повесть его "Рыцарь нашего времени"): "С некоторого времени вошли в моду исторические романы. Неугомонный род людей, который называется авторами, тревожит священный прах Нум, Аврелиев, Альфредов, Карломанов и пользуясь исстари присвоенным себе правом (едва ли правым) вызывает древних героев из их тесного домика (как говорит Оссиан), чтобы они, вышедши на сцену, забавляли нас своими рассказами. Прекрасная кукольная комедия! Один встает из гроба в длинной римской тоге, с седою головою; другой в коротенькой испанской епанче, с черными усами - и каждый, протирая себе глаза, начинает свою повесть с яиц Леды. Только, привыкнув к глубокому могильному сну, они часто зевают, а с ними вместе - и читатели сих исторических небылиц". (Соч. Карамзина. Т. IX, стр. 5, 6).}. И тот же Карамзин, задолго до В. Скотта, написал исторический роман "Марфа Посадница". Разница в том, что Карамзин не постигал сущности сего рода сочинений так, как не постигали ее Мейснер, Мармонтель, Флори-ан, Август Лафонтен, Жанлис {Мармонтелевы "Инки, или Падение Перуанской империи"; его же "Велизарий" (бывший в такой славе, что императрица Екатерина сама, с своими приближенными особами, перевела его на русский язык); Флориановы уроды - нечто в роде поэмы и романа, например: "Гонзальв Кордуанский"; Жанлис - "Герцогиня Лавальере", "Госпожа Ментенон", "Рыцари лебедя", и проч.; Мейснера - "Бианка Капелло", "Алкивиад; Августа Лафонтена - "Ромул, Аристомен и Горг", и проч. Добрый Лафонтен написал даже один исторический роман, взяв предмет из нашей истории - "Князь Александр Тверской"!! Не говорим о тысяче последователей всем сим писателям...}.}, а прежде их те жалкие романисты, с которыми бранился Буало {См. Буало "Les heros de roman, dialogue a la maniere de Lucien". В этой сатире, Буало осмеивал романы Скюдери, Кальпренеда, Демаре, Гомбервилля, и проч. Нам едва известны теперь имена сих людей, но от их Киров и Клелий - приходили в восторг и плакали современники. "Comme j'etois fort jeune dans le temps que tous ces romans, tant ceux de mademoiselle de Scuderi, que ceux de la Calprenede et de tous les autres, faisoient ]e plus d'eclat,- говорит Буало,- je les lus, aussi que les lisoit tout le monde, avec beaucoup d'admiration; et je les regardai comme des chefs-d'oeuvre de notre langue".}. В. Скотт постиг сущность исторического романа и разгадал загадку для писателей всех стран. Век догадывался об ней; В. Скотт решил эту загадку, и именно те проигрывают, котррые подражают ему (Купер, Г. Смит, Брониковский), и те выигрывают, которые самобытно творят, как творит В. Скотт (А. Виньи, В. Гюго, Манзони, Цшокке) {Вышеприведенные доказательства, кажется, должны убедить, что исторический роман не есть идея, начавшаяся в наш век. Мысль: назвать Иродота первым историческим романистом, я заимствовал у Ниля. В своей превосходной книге "The romance of History" (Лондон, 1820 г.) Ниль доказывает, что история началась романом, потом отделила от себя философию истории, и по необходимости после сего должен был явиться исторический роман, как другая половина истории. В. Скотт не изобрел исторического романа: он только узнал истинную сущность его. Это Васко де Гама, проехавший в Индию морем. - А. Шлегель прекрасно изъяснил, что такое значит ложное подражание природе и истинное подражание (См. очерк его идей в "Телеграфе" 1831 г., т. XXXIX, стр. 415 и след.).- В теории исторического романа вывод будет один и тот же, ибо исторический роман принадлежит к области изящного.- Скюдери, Мармонтели, Мейснеры, Жанлис брали исторические имена, одевали их по-своему, заставляли их говорить по-своему. У Скюдери Кир и Гораций Коклес плакали от любовных горестей; у Мармонтеля перуанские кацики вольнодумствовали; у Жанлис современники Карла Великого кокетничали, как французские щеголи XVIII века. Нелепая мысль: украшать природу и истину, и в этом заключать изящное - все портила: и французскую драму, и исторический роман. Так Карамзин, в "Марфе Посаднице", не довольствовался истиною. Он не понял величия кончины новгородской вольницы, вставил множество звонких, но пустых фраз, речей, выдумал небывалых героев, заставил их говорить по-своему. В. Скотт первый бросил ложную теорию исторического романа. Что исторический роман не достиг еще и у В. Скотта полного совершенства, что В. Скотт не истощил еще разнообразия форм его, доказывают новейшие сочинители исторических романов, последователи В. Скотта. Укажем на трех современников, которые едва ли не выше самого В. Скотта. "Сен-Марс" Альфреда де Виньи, "Обрученные" Манзони и "Церковь богоматери парижской" В. Гюго, по моему мнению, суть огромные, совершенно новые и блестящие творения нашего времени. Истина, с какою, рядом превосходных картин, выразил А. де Виньи: Ришелье, двор и век Людовика XIII; итальянская, оригинальная народность Манзони и глубина страстей, до которой о удивительной отважностью осмелился коснуться В. Гюго,- явления самобытные и далеко превзошедшие все, что писал шотландский романист! Впрочем, кто осмелится оспоривать великие дарования В. Скотта, когда нельзя не сознаться в прекрасных дарованиях даже рабских его последователей - Купера, Г. Смита, Локарта, Брониковского! Мне кажется, сим последним не достает только самобытности, чтобы сравняться с В. Скоттом. Впрочем - не достает немалого; но сами ли они в этом виноваты? Заслуга их, состоящая в том, что верно следуя правилам В. Скотта, они изображают стихии своей народности - американской, английской, польской,- достойна великого уважения. Многие ли это сделать сумеют?}
   Чит. Положим, что и так; но все вы идете вслед за авторами "Милославского" и "Самозванца".
   Соч. Если бы и в самом деле с В. Скотта надобно было полагать начало исторических романов, то в России первые опыты настоящих исторических повествований явились еще в 1822 году, в "Полярной звезде" {Разумею здесь повести А. Бестужева "Роман и Ольга", "Ревельский турнир", "Замок Нейгаузен". Это были первые опыты настоящего исторического русского романа.}. Задолго до "Самозванца" и "Милославского", я печатал опыты русских былей в "Телеграфе" {В 1826 году поместил я в "Телеграфе" повесть о походе Димитрия Донского на Новгород. Потом напечатал повесть о падении Суздальского княжества ("Симеон Кирдяпа" - это был собственно отрывок, который когда-нибудь надеюсь окончить). Другие опыты печатал я в разных альманахах.}. Но дело не в том, я сказал уже вам, что были мои совсем не исторические романы в роде В. Скотта.
   Чит. Что ж это такое?
   Соч. Это, чтобы сказать вам короче,- история в лицах и быт народа в живых картинах. Барант очень мило и остроумно доказывал необходимость романизма истории. Прочтите его предисловие к "Истории герцогов Бургундских". Это предисловие мне кажется образцом красноречия, хотя в приложении к истории оно софизм. Любопытно, что говорит Барант о наклонности нашего века к живому повествованию: "Может быть, наша эпоха предназначена для особенной почести исторических повествований. Никогда любопытство не бросалось с такою жадностью на исторические знания. Мы жили тридцать лет в мире, волнуемом столь дивными и различными событиями; народы, законы, престолы так быстро летели перед нами; будущность, даже самая близкая, обременена решением столь великих вопросов, что первое дело нашего досуга и размышления было изучение истории. И как бытие каждого из нас, великого и малого, непосредственно соединено с превратностями общими, как жизнь, быт, честь, сущность, судьба, может быть - мнение; словом: каждое состояние и отношение гражданина зависело и еще зависит от общих событий его отечества, или даже целого мира, то ум наш долженствовал взять целью, почти единственною, историю народов. Туда направилась философия, ибо какие причины, какие действия могут быть достойнее разысканий в их источнике? Самой поэзии не внимают ныне, если она не говорит о том, что являет нам столько чудес, возбуждает столько движений. Драма кажется обреченною изображать исторические сцены. Роман, сей род, прежде столь ничтожный и живописью великих страстей сделанный столь красноречивым, увлечен историческим интересом. От романа требуют уже не рассказов о чьих-либо похождениях, но хотят, чтобы похождения сии были живыми и верными изображениями земли, эпохи, мнения; хотят сих изображений такими, чтобы по ним можно было узнавать частную жизнь народа. Не всегда ли составляла она тайные записки жизни общественной?" {"Histoire des Dues de Bourgogne", 2-е издание, Париж, 1824 г. Т. I, стр. XXXII-XXXIV. "Le roman,- говорит Барант,- се genre autrefois frivole, et que la peinture des grandes passions avait rendu si eloquent, a ete absorbe par l'interet historique. On lui a demande, non plus de raconter les aventures des individus, mais de les montrer, comme temoignages vrais et animes, d'un pas, d'une epoque, d'une opinion. On a voulu qu'il nous servit a connaitre la vie privee d'un peuple; ne formetelle pas toujours les memoires secrets de sa vie publique?"}
   Чит. Умно.
   Соч. Главное: слова Баранта верно показывают требование века, объясняют явления нынешних исторических романов и, как изображение народности, нынешнюю драму, поэзию и проч. и проч.- В. Скотт, повторяю, только разгадал требование века в отношении романа так, как - не помню кто (кажется, Нодье) сказал и сказал очень верно, что Байрон положил на голос песню своего времени.
   Это уже давно предчувствовали. Послушайте, что говорил один холодный, но умный писатель о классической французской драме:
   "Важный недостаток истории есть тот, что она рассказывает, и надобно сознаться, что рассказанные ею дела, будь они представлены в действии, получили бы совсем другую силу и особливо приобрели бы для нашего ума новую ясность. Видя представления Шекспирова "Генриха VI-го", я с любопытством вновь изучаю в сей трагедии все историческое о сем государе, жизнь коего была исполнена волнений, столь разнообразных, столь быстрых, что их почти всегда смешиваем мы в своих воспоминаниях. Признаюсь, что сто раз знал и сто раз забывал я события жизни Генриха VI-го. Посему читал я Шекспира в намерении хорошо представить себе события исторические. Я увидел у Шекспира главные лица того времени в действии; они разыгрывали свои роли предо мною; я узнавал их нравы, их желания, их страсти: они все мне рассказали, и я забыл, что читал трагедию; я думал, что со мною говорит историк, и сказал себе: "Для чего наши историки не пишут таким образом? Как подобная мысль доныне никому не пришла в голову?"
   Правда, история научает нас знать события, но научает холодно, потому, что она умеет только рассказывать и часто рассказывает смешанно, какой бы порядок ни принял историк, ибо он недовольно живет с событиями: одно дело гонит у него другое и каждое лицо уже бежит от нас, едва мы его завидели. В трагедии нашей (французской) другая погрешность, столь же невыгодная для желающего научиться истории, погрешность, которую, довольно справедливо однако ж, трагедия принимает за главное свое правило. Она изображает одно, главное действие и, как живопись, схватывает одно мгновение. В самом деле, это тайна трагедии, посредством коей возбуждает она участие наше. Это участие охладело бы, если б воображение наше повести по многим, различным действиям. Таким образом, история холодно, в сравнении с трагедией, изображает длинный и верный ряд событий, а трагедия, пустая, без события, в сравнении с историею, резко пишет одно действие, которое взялась изобразить. Для чего не попытаются соединить их? Не выйдет ли из соединения их чего-нибудь приятного и полезного?"
   Сквозь ошибки теории видите ли мысль нашего века, изъясненную Барантом? А это писал, лет девяносто тому, под ферулою французского классицизма, старый президент Гено {Сочинитель Хронологических таблиц французской истории, умерший в 1770 году.}!
   Чит. Как? неужели? Во Франции! За 90 лет!
   Соч. И мысль Гено первый привел в исполнение, в наше время, Вите. Издавая свои "Баррикады", вот что он говорил:
   "Это не театральная пьеса; это исторические события, представленные под формою драмы, но без требования на драму.
   Воображаю себе, что я хожу по Парижу, в мае 1588 года, в буйный день баррикад и в предшествовавшие оному дни; что я попеременно, то в залах Лувра, то во дворце Гиза, то в парижском шинке, то в домах граждан, лигистов и гугенотов. Каждый раз, видя живописную сцену, картину нравов, замечая черту характера, я стараюсь схватить их очерки и изобразить их, составляя сцену. Понятно, что из этого выйдет ряд портретов, или, говоря технически - этюдов, абрисов, которые, кроме сходства с существенностью, ни на что другое не имеют права.
   Но сии сцены не совсем и раздельны; они образуют нечто целое: есть действие, к развитию коего все они стремятся; но это действие находится тут для того только, чтобы представить нам сцены и связать их. Если бы, напротив, я сочинял драму, то надобно бы прежде всего думать о ходе действия; жертвовать, для оживления оного, живописью множества подробностей и частей; возбуждать любопытство задержкою, ставя выпуклее несколько главных лиц, главных событий, на счет других, и показывая остальное в сплошной перспективе. Я почел за лучшее - изображать все так, как я нашел, выводить на первые места всех людей и все события, по мере того, как они мне представляются, ничего не уравнивая и часто перерывая действия разговорами, эпизодами, как это бывает в действительной жизни. Менее хочу возбуждать занимательности, для того, чтобы срисовывать вернее" {Les Barricades. Предисловие.}.
   Вот мысль, вследствие которой явились в наше время исторические сцены (Scenes Historiques).
   Чит. Но если вы замечаете ошибку в Варантовском романизме истории, то, мне кажется, здесь та же ошибка. Зачем сбивать старую теорию? Пишите историю, пишите драму, пишите роман. На месте Вите я творил бы по-шекспировски, а вместо ваших былей сочинял исторические романы.
   Соч. Дай Бог нам ошибок, подобных "Нёильским вечерам", "Театру Клары Газуль", "Баррикадам", "Смерти Генриха III", "Государственным чинам в Блуа", и таких погрешностей в теории, которые были бы подобны очеркам Вите, Мернье, Фонжере {К сожалению, ни одно из этих прекрасных явлений, коими ознаменовывается перерождение французской драмы в наше время, доныне неизвестно русской публике и она должна верить на слово.
   Под именем "Нёильских вечеров" (Les soirees de Neuilly) издали свое собрание пьес, взятых из современной истории и современных нравов, Каве и Диттмер, псевдонимически назвавшись: Фонжере. Мериме напечатал свои драматические пьесы под вымышленным именем Глары Газуль (Theatre de Clara Hazul). Вите изобразил историю лиги в трех драматических пьесах: "Les Barricades", "Les Etats de Blois" и "La mort de Henri III" ("День баррикад", "Государственные чины в Блуа" и "Смерть Генриха III").}.- Я охотно соглашусь на отступление от классической элегии и эклоги, пусть только будет оно так же хорошо, как изобретенные Немцевичем "Думы" и "Селянки" Трембецкого {Опыты "Дум", в подражание Немцевичу, являлись и на русском языке. О "Селянках" см. в "Телеграфе", некрологию Трембецкого.}. Исторический роман - легко сказать!.. Я не так самолюбив: объявляю менее и от меня потребуют менее.
   После нескольких небольших опытов, помещенных в "Телеграфе" и разных альманахах {Мне приходила в голову смелая мысль: всю историю русскую XVII, XVIII и XIX веков изобразить в виде подробной исторической повести. Имея образец в сочинении Баранта, которого "Историю герцогов Бургундских" можно назвать романическою историею, человек с дарованием и обширным знанием Руси мог бы создать творение великое и прекрасное, которое живописью, разнообразием и глубиною далеко превзошло бы сочинение Баранта. Чувствуя недостаток сил и сведений, я отказался от такого подвига.}, вот первый опыт русских былей, несколько обширнее. Я выбрал для сего время второй четверти XV-го века. Вспомните исторические подробности. На престол московский восходит Василий Темный, внук Димитрия Донского, сын Василия Димитриевича, укрепителя единовластия в Руси. Это минута решительного перелома: падения татарской власти, падения удельной системы, начала единодержавия. За Василием следовал уже великий Иоанн III. Время, мною выбранное, есть время сильных характеров, резких черт, которыми ознаменовываются последние усилия татар, князей и Новгорода против тяготеющей над ними власти Москвы и новой системы государственного и общественного устройства. Взор наблюдателя в то же время не опечаливается слишком резкою мрачностью картин и изображением отчаянных усилий человека в дни бедствий, подобных нашествию монголов или падению Царьграда. Уже Литва не страшит московского князя; уже татары не кажутся грозными властителями.
   Воображаю себе, что с 1433-го по 1441-й год я живу в Руси, вижу главные лица, слышу их разговоры, перехожу из хижины подмосковного мужика в Кремлевский терем, из Собора Успенского на новгородское вече, записываю, схватываю черты быта, характеров, речи, слова и все излагаю в последовательном порядке, как что было, как одно за другим следовало: это история в лицах; романа нет; завязка и развязка не мои. Прочь торжественные сцены, декламации и все coups de theatre! Пусть все живет, действует и говорит, как оно жило, действовало и говорило...
   Чит. То есть, как могло жить, действовать и говорить, ибо не в самом же деле с природы списываете вы XV век, через 400 лет, в XIX столетии?
   Соч. Знаете ли, что в настоящем нам гораздо труднее знать и описывать, нежели в прошедшем? Труд надобен большой, но есть возможность совершенно перенести себя в прошедшее и хорошо понять его. Вот здесь-то необходимо потребны высший патриотизм и высшие взгляды, которые, соединясь с мелким изучением местностей в подробностей, могут верно преобразить нам прошедшее, давно оконченное, ибо исповедь веков уже ничего не закрывает от зоркого, испытательного глаза. Люди сказали все, что видели, слышали, чувствовали, а время, на гробах действователей, досказало эпилог жизни их и общества их. "Прейде позорище, братие!" - дописано - открывайте занавес и смотрите! Воображайте, что я, директор русского театра в XV веке, обещал вам представить: Комедию о том, как Василий Косой и брат его Димитрий Шемяка поссорились на свадебном пире с Великим князем Василием Васильевичем Темным, в 1433-м году, и о том, что из того воспоследовало - не более! Мое дело обставить сцену надлежащими декорациями и одеть актеров. Ваше - взять мою книгу, перейти мысленно в XV век и читать русскую быль. Понравится, полюбится она, что вам за дело - исторический ли это роман, исторические ли сцены? Было бы верно, дополняло бы историю и увлекало вас.
   Чит. Вы возбуждаете мое любопытство. Боюсь только, что, лишенные романизма, ваши были будут сухи и холодны.
   Соч. Это будет уже моя непростительная вина, ибо никакая выдумка романиста не сравнится с романом бытия действительного, и никакой Шекспир и В. Скотт не скажут нам того, что говорит человек и что высказывает нам жизнь его.
   Чит. Но - еще одно сомнение - верить ли всему, что вы расскажете нам? Ведь вы говорите: быль, а может быть, все это будет выдумка?
   Соч. Помните ли вы анекдот о Суворове? Старик терпеть не мог слова: не знаю. Он сердился, бранился, называл за это немогузнайками. Все это знали и никогда не говорили ему ужасного: не знаю. Идет Суворов мимо солдата стоящего на часах, ночью или поздним вечером. Небо было ясное, тысячи звезд сверкали на голубом пространстве. Суворов остановился, поглядел на солдата и вдруг спросил: "Знаешь ли ты, сколько звезд на небе?" - "Знаю!" - бодро отвечал солдат. "Сколько же?" - "Сто пятнадцать тысяч четыреста семьдесят две".- "Врешь!" - "Извольте перечесть сами; русский солдат не врет".- Суворов отскочил, снял шляпу, низко поклонился солдату и пошел, говоря свое любимое: "Хорошо, помилуй Бог, хорошо!" Так и я говорю вам: быль; вы не верите.- За чем же стало. Поверьте меня...
   Чит. Хорошо сказано, по-сув

Другие авторы
  • Зорич А.
  • Лихачев Владимир Сергеевич
  • Геснер Соломон
  • Теплова Надежда Сергеевна
  • Нерваль Жерар Де
  • Линев Дмитрий Александрович
  • Врангель Николай Николаевич
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Ровинский Павел Аполлонович
  • Самаров Грегор
  • Другие произведения
  • Желиховская Вера Петровна - Святолесские певцы
  • Быков Александр Алексеевич - Веттори Пиетро
  • Плеханов Георгий Валентинович - С Новой Бумагопрядильни
  • Билибин Виктор Викторович - Билибин В. В.: Биобиблиографическая справка
  • Соколова Александра Ивановна - Тайна царскосельского дворца
  • Екатерина Вторая - Краткие библиографические примечания
  • Герцен Александр Иванович - Герцен А. И.: Биобиблиографическая справка
  • Чеботаревская Александра Николаевна - Деккер-Мультатули
  • Аксенов Иван Александрович - (О Маяковском)
  • Григорьев Аполлон Александрович - Листки из рукописи скитающегося софиста
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 347 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа