Главная » Книги

Новицкая Вера Сергеевна - Веселые будни

Новицкая Вера Сергеевна - Веселые будни


1 2 3 4 5 6 7


В. С. Новицкая

Веселые будни

Из воспоминаний гимназистки

  

Молебен. - Японка.

   Ну, теперь-то я совсем настоящая гимназистка, даже и платье на мне форменное! То есть не то, чтобы уж очень форменное, потому на нем есть и складочки, и оборочки, передник тоже с крылышками и кружевом обшит, но все же платье на мне коричневое, a передник черный. Мне даже кажется, будто я немножко выросла, но это, быть может, только так кажется, потому что все-таки я самая маленькая в нашем классе. Как это приятно сказать - наш класс, наша гимназия!
   Мундир свой я надела первый раз на молебен, a - представьте себе! - были же такие чудачки, которые в пестрых платьях явились. Вот охота!
   Как только мы пришли, сама начальница забрала всех нас, новеньких, и повела в зал на молебен. Жарко было страшно. Две или три девочки из старших классов хлопнулись в обморок, но, говорят, это ничего, всегда так бывает.
   Кончили мы молиться, подошла к нам синенькая девица и повела по лестнице на самый верх, потому что малыши - приготовишки, мы, шестой и пятый классы - все в верхнем коридоре. Оказалось, это-то и есть наша классная дама. Ну, конечно, сейчас же представилась нам. Ужасно миленькая: небольшого роста, но толстушка порядочная, личико круглое-круглое, - как дядя Коля говорит, - циркулем обведенное, глаза большие, карие, веселые и блестят точно мокрые вишни; носуля совсем коротенький, верхняя губа тоже; засмеется - точно ей все лицо веревочкой кверху подтянут, a зубы большие, белые, тоже как y инспектора на миндаль похожи; сама живая, веселая, так и крутится. Дуся!
   Вот стала она нас по скамейкам: рассаживать.
   Я еще за молебном заметила одну ужасно миленькую девочку, в темно-синем платье, с двумя длинными светлыми косами, мы с ней рядом стояли, a потом, пока шли наверх, и побеседовать немного успели; зовут ее Юля Бек. Мне очень хотелось сесть с ней на одну скамейку, да не тут-то было - она высокого роста, и ее на третью загнали, a меня посадили на первую, не совсем вперед, а во второй колонне от учительского стола. Место-то чудное, ворчать нечего, но если бы вы только знали, кого со мной посадили!
   Её я тоже раньше заметила, и мудрено проглядеть: смотрю - японка, ну, право японка, и фасон лица такой, и глаза немного кверху. - Фу! Правда, она довольно беленькая и y неё чудная толстая каштановая коса ниже пояса, но все ж она японка. И вдруг - меня, именно меня, с ней сажают! Я чуть не заплакала со злости.
   Ничего не поделаешь, сидим рядом, но я нарочно с ней ни слова, будто её и не существует. Вот еще, может её дядя, или братья наших; русских убивали, a я с ней разговаривать стану! И зачем ее только в нашу гимназию приняли?
   Отвернулась. A все-таки интересно. Стала я сперва так вкось на нее поглядывать, a потом не выдержала, повернулась совсем: ведь вместе сидеть будем, поневоле придется в конце концов познакомиться.
   Пока я обо всем этом раздумывала, классная дама ходила от одной скамейки к другой и y каждой девочки спрашивала, как зовут, фамилию и кто такая, православная или нет. Добралась и до нас. Я сказала. Потом японку спрашивает:
   - Как ваша фамилия?
   - Снежина.
   - A имя?
   - Люба.
   - Вы православная?
   - Да.
   Вот тебе и фунт!.. то есть... pardon (извините (фр.)), я хотела сказать: вот так штука, вот тебе и "японка"!
   Я ужасно обрадовалась, что ошиблась, теперь можно будет подружиться с ней. Сейчас, конечно, и разговорились. A ведь она совсем миленькая, особенно когда говорит или улыбается, так потешно рот бантиком складывает, и веселая, хохотушка, так и заливается.
   В этот день нас недолго в гимназии продержали, велели только записать, какие книги и тетради купить надо, a потом распустили по домам.
   Мы, сколько могли, поболтали с Любой, но в какие-нибудь полчаса, много ли успеешь? Ничего мы свое наверстаем, потому ведь я ой-ой как люблю поговорить, да и "японка" моя, видно, по этой части тоже не промах.
   После обеда мы с мамочкой отправились за всем нужным. Купили книги, тетради, и ранец; - это было самое интересное! Мамочка хотела сумку; но тут я и руками и ногами замахала. Подумайте только: если купить сумку, то ее за мной горничная будет носить, - ужасно нужно! - тогда как ранец я сама на плечи нацеплю; всякий издали увидит, что гимназистка идет.
   Купили мы тоже целую массу белой бумаги для обертки тетрадей, клякспапиру и ленточек. Конечно, клякспапир не обыкновенный розовый, как во всякой тетради даром дают, - фи! нет, y меня они двух цветов: чудные светло сиреневые и к ним пунцовые ленточки, a другие светло желтые с нежно голубыми лентами. Разве плохой вкус? Совсем bon genre (хороший тон (фр.)), даже мамуся одобрила.
   Мой милейший двоюродный братец Володя смеется, конечно, говорит "бабство"; да что с мальчишки взять? - пусть болтает, a все-таки красиво, и наверно во всем классе больше ни y кого таких тетрадей не будет. Только бы клякс слишком много не насаживать, это уж вовсе не bon genre (хороший тон (фр.)), выйдет.
  

Наши учительницы.

  
   Ну, теперь я кажется, всякий уголок и закоулочек y нас в гимназии знаю, все облетела и высмотрела.
   В самом низу один только первый, выпускной класс, квартира начальницы, докторская, дамская и еще какая-то большая-большая комната, с желтыми шкафами и столами, a на них все хитрые машины стоят; написано "физический кабинет", но, кто его знает, что там делают. В среднем этаже второй, третий и четвертый классы, a на самом верху остальные. Во всех трех этажах есть коридор и зала, и оба верхних, как две капли воды, друг на друга похожи, только в средней зале есть образ "Благословения детей", потому что там всякое утро общая молитва бывает.
   Нам, малышам, бегать вниз только до начала уроков позволяют, a потом ни-ни.
   Класс у нас большой, светлый, веселенький. Уроков каждый день пять полагается, только в субботу четыре.
   Вот одна за другой, стали учительницы являться.
   Русская - тот же самый милый, толстый Барбос, который экзаменовал меня, настоящее его имя - Ольга Викторовна.
   Француженка - тоже та самая, что меня на экзамене спрашивала, только теперь она как будто побелела - меньше йодом намазана. Зовут ее - Надежда Аркадьевна, - она русская француженка, не французская.
   Девочки её не любят, говорят цыганка, a мне она нравится, хотя правда - не красивая: глаза у черные и точно вон выскочить собираются, a прическа - как большое-большое гнездо. Bсe-таки она славная.
   Попинька же y нас премиленький, настоящий душка; некрасивый и тоже желтоватый, но весёлый, ласковый, постоянно шутит и нас иначе, как "кралечками" да "красавицами" и не называет. - Евгения Васильевна (это нашу классную даму так зовут) говорила, кажется, что он академик, но, конечно, это вздор или я что-нибудь не разобрала, или она напутала. Первый раз слышу!.. То есть, понятно, не про академию, это я давным-давно знаю, да и дядя Коля мой - академик; но то совсем другое, он офицер, - так ему и полагается значок, шпоры и аксельбанты носить, но чтобы наш милый поп-батинька нарядился!!..
   Конечно, ерунда.
   Ну, и немка y нас! Откуда это только такую откопали? Уж кого-кого, a ее верно циркулем не обводили. Ни дать, ни взять две дощечки в синее платье нарядились, и всю ее точно из треугольников сложили: локти углом, подбородок углом, нос углом, глаза карие и ужасно блестящие, щеки будто вдавленные, но розовые, a сама такая длинная, что хочется ее взять да посередине узлом завязать.
   Зовут это сокровище m-lle Linde. Видно, злющая-презлющая, настоящая шипуля. A начнет по-русски говорить, все смеются: где только "л" попадется, она непременно мягкий знак поставит: "палька", "слюшайте". Ведь надо ж выдумать!
   A я-то, чуть не на первом же уроке отличилась!
   Повесили нам на доску картину, a там нарисована девочка на стуле, и волосы y неё размалеваны как раз, как пестрые кошки бывают. Стала М-lle Linde вопросы задавать, a девочки отвечать должны. Уж и отвечают они - одно горе! На весь класс, кроме нас с Любой, всего пять-шесть есть, которые хотя что-нибудь маракуют. Вот немка и спрашивает одну девочку, - Сахарова называется:
   "Was fЭr Haare hat das MДdchen?" (Какого цвета волосы у девочки? (нем.))
   Ta стоит, рот разинув, ничего не понимает, a я Любе потихоньку и говорю: "Bunte" (пестрые (нем.)) - правда ведь пестрые. Сахарова, умница дорогая, возьми, да и повтори:
   "Bunte"! (пестрые (нем.))
   Кто сообразил, понятно, так и покатился, мне тоже страшно смешно было, только я очень испугалась: ну, думаю, съест меня сейчас немка! Закусила я губу, сделала "святые глаза" и сижу тише воды, ниже травы. Классная дама кажется видела, что это я шепнула, но она только собрала свою носулю на веревочку и хохочет-заливается.
   Немка посмотрела-посмотрела, ничего, сказала только Сахаровой: "Какие глюпости" и объявила, что "Das MДdchen hat blondes Haar".(у девочки светлые волосы.(нем.)) Хорошо, что сказала, иначе я бы до этого никогда не додумалась.
   Кто ужасно-ужасно милый - это учительница рисования. Высокая такая, волосы черные, глаза большущие, идет точно царица, но с нами такая ласковая, меня даже по голове погладила, a как в коридоре встретит, сейчас:
   - "Ну-ка, черноглазый стригунчик, подите сюда, покажите ваши тараканчики".
   Но если бы только вы видели, что этот самый "стригунчик" в тетрадке рисует!.. Господи, как мне совестно! Так бы хотелось угодить Юлии Григорьевне, но рука ни с места, a коли двинется, так и еще того хуже. И ведь есть же счастливые девочки, которые могут рисовать: и Юля Бек, и Зернова, да и "японочка" моя совсем недурно, a y меня - Боже, Боже, что за ужасные кривули в тетрадке красуются!
   Учительница географии y нас очень хорошенькая, зовут ее Елена Петровна; она совсем молоденькая, розовая, тоненькая, нарядная, и всегда как куколка одета. Девочки наши по ней с ума сходят, только не я. Вот хорошенькая она, a не нравится мне, потому что я знаю... То есть не знаю, а... Чувствую, что она никого из нас не любит. Я всегда чувствую, любят меня или нет, и когда нет, мне делается так неуютно, так холодно... А около неё всегда холодно, и глаза y неё недобрые.
   Учительница же наша арифметики и того хуже. Это не та, что меня экзаменовала, совсем другая. Зовут ее Вера Андреевна. Она молодая, но вся красная, вечно по классу бегает, руки потирает и вертится, и крутится, ужасно ей хочется миленькой быть, a только по-моему она противная. Мы с Любой ее сейчас же "краснокожим индейцем" прозвали; все девочки одобрили, теперь ее никто иначе и не называет.
   Весело y нас в гимназии, просто чудо! Чего-чего мы только на переменках не вытворяем, - да кабы только на переменках, на уроках тоже всяко бывает. У нас своя компания, хоть и маленькая, но, правду надо сказать, шумная. Говорят, что мы и на новеньких не похожи, так скоро ко всему привыкли.
   Да, все это хорошо, a уроки-то на завтра все-таки выучить надо, это не дома, тут весь класс слушает, да и перед учительницами совестно. И задана-то гадость какая: горизонт, небосклон, параллельные круги - покорно благодарю. И зачем только все это выдумали?
   Бегу, a то мамочка ворчат будет.
   Только что пришло письмо от тети Лидуши; пишет, что она с мужем приедет через месяц из Швейцарш и привезет мне что-то очень хорошее. Что бы это могло быть? И отчего прямо не сказать? Извольте-ка четыре недели мучиться!
  

Моя компания. - Путешествие по Святым местам.

  
   У меня теперь завелось трое друзей неразлучных, мы почти всегда вместе ходим и в классе по соседству сидим. A сколько нам от начальницы достается! Не знаю уже почему, но терпеть она не может, когда обнявшись ходят, как увидит, сейчас: "Пожалуйста, не переплетайтесь!" a мы это именно и любим: обнимаемся все четверо, да по самой середине коридора и маршируем, и кто ни идет, дорогу загораживаем.
   Самая тихонькая из нас Люба, она редко когда расшалится и что-нибудь выдумает, зато хохотать мастерица; но наша Шурка Тишалова, той хоть медаль за шалости давай. И мордашка y неё препотешная: плоская, широкая, нос совсем кверху и маленький, как пуговка, глаза серенькие, плутоватые, зубы большие, белые, a щеки точно поджаренные. Страшно на татарчонка похожа. Славная девчонка, никогда-никогда не врет, a все-таки жулик страшнейший.
   Полуштофик - это я нашу Штоф так называю, потому что она совсем маленькая, почти как я, - тоже душка: волосенки короткие, белобрысенькие и кудрявые, a рожица всегда улыбается; она на такого веселого, шустрого мальчишку похожа.
   Вот вся эта наша компания чуть-чуть в историю не влетела; мы то три выкрутились благополучно, a бедная Шурка так здорово вляпалась... То есть я хотела сказать... Попалась. Это все Володина наука выраженьица то эти, он их из гимназии поприносил; я-то сама ничего, одобряю их, да, беда, другие не одобряют; девочки-то пожалуй, хотя тоже не все, - наша например, всезнающая Зернова раз на меня за это так взглянула! Да она-то - пустяки, a было похуже. Как объявила Евгения Васильевна, что "Краснокожка" нам трудную-претрудную письменную работу даст, я и скажи: - Вот тебе и фунт!
   Девочки все фыркнули, a я вовсе смешить их не собиралась, нечаянно это y меня вырвалось. Евгения Васильевна, хоть и засмеялась, но с ужасом на меня взглянула.
   "Муся, вы ли это? Такая благовоспитанная девочка! Откуда это y вас?"
   Я ей объяснила откуда, a только все-таки отвыкать надо, вовсе не желаю, чтобы все эти тихони наши надо мной смеялись. Покорно благодарю!
   Как узнала Шурка про арифметику, сразу точно в воду ее окунули. Странно, так-то вообще она сейчас и сообразит, и придумает что хотите, но лишь дело коснется арифметики... Кончено! Точно y неё в мозгу занавесочку задернули - ни с места. Люба моя насчет задач ни то, ни ce, ни шатко, ни валко; Полуштофик тоже, как Бог на душу положит; я же обыкновенно молодцом, a только - кто его знает! - разве можно уж слишком на свою голову полагаться? A тут еще "Женюрочка" наша напугала: "трудная", говорит, работа будет, претрудная". Шурка чуть не трясется, Штоф охает, и мне страшно делается.
   "Господа, a господа! Знаете что? Бежим перед работой к образу прикладываться", - шепчет Тишалова.
   Мысль чудная, да сделать-то как? Образ внизу, a ход туда нам, малышам, воспрещается, и Евгения Васильевна в этом отношении ужасная упрямица, - просись не просись, ни за что не пустит. Как же быть? Мудрили мы, мудрили, и порешили потихоньку стрекача задать; проситься хуже, не пустят, да все-таки убежишь, так уж наверно накажут.
   Всю вторую перемену мы провертелись y лестницы; - никак не улизнешь: как назло, то одна, то другая "синявка" так и шмыгает около нас.
   Вот и звонок. Все в классы входят и мы плетемся, нос повеся. Тишалова чуть не плачет; глядя на нее, и y меня как будто душа в пятки уходит. "Женюрочки" еще в классе нет, "Краснокожки" тоже.
   - A что, если сейчас слетать? Еще успеем, теперь все по местам, на лестнице никого не встретим, а? Идем живо! - говорит Тишалова.
   - Ладно, идем, - говорю. ..
   - Идем, - говорит и Штоф;
   Люба немножко трусит, но только одну минуту, и мы вихрем несемся по лестнице в среднюю залу. По дороге ни души.
   Подбегаем к образу. Я приподнимаюсь на цыпочки и перевешиваюсь через решетку с правой стороны, Люба с левой, Штоф в середине, Шурка ждет очереди. Я прикладываюсь и, давай Бог ноги, улепетываю наверх, вскакиваю в класс; остальные за мной. Уф! Доехали! Евгении Васильевны все еще нет.
   Но где же Тишалова? Странно.
   Вдруг в дверях появляется Евгения Васильевна и Шура. Батюшки-светы, что ж это значит? На нее без смеху глядеть невозможно: её прямые редкие волосенки, почти везде мокрые, прилипли к голове, и с них что-то капает...
   Евгения Васильевна, красная-прекрасная, собирается отчитывать Шурку, но за их спиной появляется "индеец".
   - Это что за дивное видение? - спрашивает она, установившись на Тишалову и состроив насмешливую гримасу.
   Туда ж таки "Краснокожка", еще остроумничать!
   Шурке стыдно и смешно, она тоже вся красная и просит "выйти".
   Евгения Васильевна сама идет с ней и через минуту приводит ее обратно, еще более облизанную, но сухую, - с неё уже не капает.
   Класс хохочет, a мы все переглядываемся, - влетели!
   Зернова сидит как мумия, Грачева поджимает губы - радуется, что нам достанется. Но "Краснокожка" усмиряет всех и велит записывать задачу. Тишалова шепчет нам:
   - Лампадку на голову перевернула, но все-таки приложилась. Муся, милая, ради Бога, подсказывай, до смерти боюсь.
   Задача была не хитрая и сразу y меня вышла. Люба поднаврала в одном месте, но по моей поправила.
   У бедной Шурки, видно, дело не ладилось, она и сопела, и пыхтела - да только это не всегда помогает. Нагибается к Леоновой, спрашивает, сколько фунтов во втором вопросе получается. Ta будто не слышит. Скажет она, как же! Но по крайней мере, хоть гадости не сделала, a Танька Грачева, слышу, нарочно неверно подсказывает. Вот противная! Смотрю, - "индеец" с "Женюрочкой" о чем-то беседуют, тогда я тетрадкой закрылась, да все строчки Тишаловой и подсказала.
   A уж Таньке это даром не пройдет, я ее тоже когда-нибудь подкачу.
   После звонка мы, как всегда, уходить собрались, да не тут-то было. Начала Евгения Васильевна суд и расправу чинить, сейчас Шурку за бока. Ta все по чистой совести и рассказала. Евгения Васильевна сразу успокоилась, поняла, конечно, что по серьезному делу ходили, a не за глупостями какими-нибудь, улыбнулась и спрашивает:
   "Что ж это вы одна y меня в классе такая набожная?"
   Шурка взглянула на нас, замялась немножко и говорит:
   - Да, это я одна выдумала.
   "И ходили одна? Никого в свое странствование к святым местам не соблазнили?"
   Тишалова краснеет и собирается открыть рот, чтобы что-то соврать, но я встаю и говорю:
   "И я ходила, Евгения Васильевна".
   - И я, - подымается Люба.
   "Я тоже", - подтягивает Штоф.
   - Ну, за это молодцы, что честно сознаетесь, a Тишалова славный товарищ, никого выдать не хотела. Что ж? Повинную голову, говорят, и меч не сечет, и я вас этот раз наказывать не буду, да Тишалова и так уж претерпела, ишь как напомадилась! - A что, Шура, небось противно? - Только впредь, дети, чтобы этого не было. Правило не пускать вас вниз не я выдумала, но исполнять его и слушаться старших меня я обязана; если же вы будете продолжать туда бегать, то по вашей милости y меня будут крупные неприятности. Зачем же нам с вами ссориться? Правда? Значит, впредь ничего не делать без спросу. Ну, a теперь марш завтракать, вон уж Ермолаева вытерпеть не может, жует что-то.
   A это правда, Ермолаева наша всегда есть хочет, на всех уроках что-нибудь да жует. За то и толстая она, как кубышка, красная, и всегда ей жарко.
   Смеху и разговоров что y нас потом было! Мамочка тоже очень смеялась, когда я ей все подробно рассказала.
   A Снежины, оказывается, живут в одном доме с нами, - только мы во втором, a они в четвертом этаже, так что мы теперь всегда с Любой вместе из гимназии возвращаемся.
  

Искусственное дыхание.

  
   Приходит сегодня Барбосина в класс, смотрим - тетрадки под мышкой тащит. Молодчина, вчера написали, a сегодня уже и готово, поправлено.
   Села, расписалась в журнале, вое как следует быть, потом тетради раздавать, - ах! Извините пожалуйста, но те, - вместо седьмого Б, седьмой A хватила; a небось принеси мы вместо русской тетради: ну хоть арифметику, непременно наворчала бы.
   "Ну, - говорит, - кто ж это вниз сходит, да настоящие тетради принесет? Хотите, Старобельская?"
   Вот вопрос! Кто ж это не захочет вниз пробежаться, да еще во время уроков, когда по дороге во всякий класс заглянуть можно?
   - Хочу, - говорю, - Ольга Викторовна, да еще как хочу.
   "Ну, так и маршируйте, да по дороге не растеряйте половины, ведь y вас всегда все форточки в голове настежь".
   Я было по обыкновению пулей полетела, но Евгения Васильевна остановила меня, велела идти тихо и не шуметь, чтобы не мешать заниматься другим классам.
   Дамская комната в самом конце нижнего коридора, дальше первого класса. Вот, прохожу я мимо него и вижу - что за штука? Уж больно там что-то хитрое происходит.
   Остановилась, конечно, y стеклянной двери, смотрю. На полу разостланы четыре простыни, на каждой из них лежит по ученице, a четыре другие берут их за руки и со всех сил то к себе потянут, то от себя отпихнут, да еще и ноги для чего-то в коленях сгибают. Что за ерунда? Я сперва думала, они себе так, одни дурачатся, Потом вижу - нет: и классная дама, и докторша, что y них гигиену или геометрию, не знаю, что-то преподает, обе глядят та это, не злятся, но и не смеются. Я и про тетрадки забыла, стою, вытаращив глаза, и смотрю на это беснование.
   Может я и долго так бы простояла, да одна моя знакомая девочка, Попова, в это время из класса напиться вышла.
   "Ты тут что делаешь?" - спрашивает.
   - Нет, - говорю, - вы то вот там что вытворяете?
   "А это, - отвечает, - искусственное дыхание".
   Ногами-то, да руками? Да кто ж это когда так дышал? И зачем это им? Разве они не могут дышать, как все? - A она знай только заливается хохочет. Насилу толку от неё добилась, да и то не так, чтобы уж очень хорошо поняла. Оказывается, что если кому-нибудь иногда дурно сделается, или, например, утопленника вытащат, так ему таким образом дышать помогают. Вот ученицам и показывают, может, когда наука эта пригодится.
   Но я все-таки не понимаю, отчего, если человека заставить дрыгать ногами и размахивать руками, ему от этого легче дышать станет? По-моему, наоборот, устанешь только и запыхаешься. Надо будет попробовать.
   Тетрадки явились немножко с опозданием, но никто внимания на это не обратил.
   A за русскую диктовку мне одиннадцать, одну таки ошибку всадила и, по обыкновению, глупейшую: вместо "потом" написала "попом". У меня только такие и бывают, особенно с "п" и "т": то лишнюю ногу приставлю, то одной не хватает, хочу написать "теперь", - или "пеперь" или "тетерь" выйдет, даже злость берет.
   Ну, и отличилась же сегодня Юля Бек за русским!
   Я понимаю что можно иногда не додуматься да чего-нибудь и глупость сказать, - с кем греха не бывает? - но чтобы так ляпать, как y нас сегодня!..
   Ольга Викторовна толковала нам что-то про озимые хлебные растения, потом обращается к Юле: "Ну-ка, Бек, назовите мне какое-нибудь". Ta встает и говорит:
   - Мед.
   Вы не верите, думаете, я сочиняю? Вот мамочка меня и предупреждала: "Ты, Муся, лучше никому этого не рассказывай, не поверят, подумают, что ты врешь, то есть лжешь" (уж, конёчно, мамуся моя "врешь" не сказала). A ведь эта правда, сущая правда!
   Барбос даже глаза вытаращил:
   "Как мед? почему ж это?"
   Но Юля этот раз даже не особенно и сконфузилась, обыкновенно же она из-за всего краснеет.
   - Потому что он и зимой есть.
   "Господи прости! да разве это растение, да еще и хлебное?? Дети, кто из вас никогда не видел растения, встаньте пожалуйста."
   Подымается Щелкина.
   "Как, вы никогда не видели растения?"
   - Нет.
   Вы не знаете, что такое наша Щелкина, такой второй наверно не существует: волосы y неё вылинявшие и будто маслом помазанные, рот открыт, глаза выпучены, и она всегда, всегда говорит глупости, даже по ошибке ничего другого не скажет, да еще и подшепетывает.
   Теперь "Сцелькина" стоит, открыв рот, и молчит. Все хохочут, даже Юля, забыв, что она сама сейчас ляпнула; она хотя и миленькая, и люблю я ее, a ляпает тоже постоянно. Но какая она хорошенькая! Точно фарфоровая куколка.
   Тут сейчас и зазвонили.
   На переменке я рассказала про то, что видела в первом классе; понятно, решили сейчас же и попробовать.
   Как только перемена кончилась, еще ни батюшки, ни "Женюрочки" в классе не было, мы Тишалову с Любой разложили на пол, только без простынь - откуда ж их взять? - и начали их оживлять. Не знаю уж, легче ли им дышать было, но что живы они были, так даже и очень как стали мы им руки да ноги разводить, да колени сгибать, они так развизжались, что Евгения Васильевна как на пожар прискакала.
   "Старобельская! Штоф! Да вы с ума сошли! Что это за валянье по полу, что за безобразие!"
   A мы и не заметили, как она вошла, очень уж своими утопленницами занялись. A они-то, обе пациентки наши, трепанные, мятые, живо на ноги повскакивали, да по местам, a я "Женюрочке" объяснять стала:
   "Это - говорю, - мы учились искусственное дыхание делать."
   - Какое искусственное дыхание? Зачем?
   "Да вед в первом же классе делают? Я сегодня, как за тетрадками ходила, видела, вот и мы хотели попробовать".
   Евгения Васильевна рассмеялась.
   - Ведь надо ж выдумать! Ну, будет, марш по местам, и дышать естественно. Вон и батюшка уж идет,
   A что, ведь не особенно y нас в гимназии скучно?
  

Мои таланты. - Проткнутый глаз.

  
   Никак не умудришься часто в свой дневник записывать, не хватает времени, Да и все тут! - Учительницы в гимназии теперь уж, как следует нам каждый день задают, да еще начались мои несчастные уроки музыки, a уж хуже этого ничего не выдумаешь. И к чему меня только учат? Все равно y меня способностей нет. С пением тоже недурно.
   Недавно пробовали нам в гимназии голоса; уж и напела я им! - одно горе, даже учительница рассмеялась, a девочки, понятно, рады стараться; только мне одной это вовсе смешным не казалось.
   Поставили все-таки во второе soprano.
   "Ничего, - говорит учительница, - пока молодой петушок, но распеться может, слух есть."
   Хорош слух, - играю, так в трех тактах пять раз совру. Володька дразнит:
   "А ты, Мурка, совсем по-христиански играешь, y тебя, поистине, левая рука не ведает, что творит правая." Гадкий мальчишка, и разозлиться даже нельзя - правда.
   И каждый день меня этой самой музыкой по полтора часа угощают, - извольте радоваться!
   Почитать ведь тоже надо, как же без этого? Ну, a там смотришь, - девять часов бьет, и спать тебя гонят.
   Но сегодня я книжку побоку, не читала, уж больно интересное случилось, необходимо записать. Слушайте вот:
   Началась вся история с урока рисования. Вычинила я себе карандаш, просто роскошь, аккуратный, острый, такой именно, как Юлия Григорьевна любит, потому она всегда страшно злится, если ей тупыми огрызками рисунки поправлять дают.
   Люба моя малюет себе, a я жду, чтобы Юлия Григорьевна пришла мне показать, что делать. Сижу, карандаш в правой руке, a сама повернулась налево и разговариваю с Грачевой. Хоть я её и терпеть не могу, но, нечего делать, остальные все рисуют, молчать же слишком скучно.
   Рассказываю я ей про качели, которые y нас на даче висели, и, чтобы показать, какой длины доска была, развела во всю ширину руками. Вдруг слышу; Снежина моя как вскрикнет.
   Я страшно испугалась, живо поворачиваюсь, a она за глаз рукой держится и плачет-плачет. Через минуту отвела руку, чтобы платок носовой достать, потому ей непременно высморкаться надо было, смотрю, глаз y неё красный-прекрасный, весь кровью налитой. Это я ей карандашом моим острым прямо в глаз угодила.
   Господи, в каком я отчаянии была! Вдруг она ослепнет? Лучше бы я себе оба своих глаза выколола... Ой, нет, нет, - какой ужас быть слепой!... Но тогда хоть совесть спокойна, a теперь... Боже, Боже!...
   Вот, сколько я времени потратила, пока все это записала, a когда это случилось, и минуты, верно, не прошло; Евгения Васильевна только успела подбежать к Любе и живо увести ее в докторскую.
   Скоро и меня туда же отправили, потому что я с перепуга начала плакать и трястись вся, даже зубами щелкала.
   Меня уж Юлия Григорьевна вниз повела, напоила там каплями, положила на диван, утешала, успокаивала, a потом с горничной послала домой, Любу же сама Евгения Васильевна на квартиру отвезла.
   Бедная моя мамуся страшно перепугалась, видя, что меня всю зареванную в неурочный час привели домой. Когда же узнала подробно обо всем, что случилось, то испугалась и за Любу. Она решила, что мы сейчас же после обеда пойдем ее навестить и узнать, в чем дело.
   За столом я ничего есть не могла, даже трубочек с кремом, все торопила мамочку скорее идти. Но когда наступило время одеваться, мне вдруг сделалось так страшно, так страшно.
   Боже мой, вдруг бедная Люба уже совсем слепая, сидит в кресле в больших синих очках, ничего-ничего не видит! Родители её плачут, убиваются, и когда мы войдем, когда они услышат, что я здесь, в их квартире, вдруг они велят прогнать меня!... Или еще хуже, - Господи, как это страшно! - вдруг они проклянут меня!
   И я ясно-ясно вижу и её отца, и её мать: оба высокие, бледные как смерть, одеты совсем в черном, стоят оба за стулом, на котором сидит слепая Люба в своих круглых темных очках. Как только я появлюсь на пороге, они протянут ко мне свои длинные, бледные руки и скажут: "Это ты, ослепительница нашей дочери, уйди, уйди, и да будешь ты проклята!" Господи, какой ужас!
   - "Боже помоги, помоги, чтобы Люба не была слепа, чтобы её родители меня не выгнали, не прокляли, a я клянусь Тебе, Боже мой, что всегда, всю жизнь буду пить чай без сахару, только помоги!"
   Я бросилась на колени перед образом в своей комнатке и много-много крестилась, потом вышла к мамочке, и мы пошли.
   Сердце мое громко-громко тукало в груди, пока мы поднимались по лестнице... Звоним... Еще минута... Господи, помоги!...
   Мы вошли. Мамочка объяснила горничной, кто мы и чего хотим; она побежала докладывать, a нас пригласила в гостиную. Вдруг в соседней комнате затопали ноги и зашуршало платье... Мне сделалось еще страшнее, даже тошнить немного начало
   Портьера поднялась, и вышла маленькая не то брюнетка, не то блондинка, a рядом высокий полный господин, оба веселенькие, улыбающиеся. Как я увидела их спокойные физиономии, с меня сразу точно камни сняли, потому я поняла, что ничего ни страшного, ни ужасного не случится.
   Они были очень любезны, рассказывали, что Любу водили к окулисту, тот не нашел ничего опасного и обещал, что через пять-шесть дней глаз будет совершенно здоров.
   Конечно, я была очень-очень рада, но плакать мне почему-то страшно хотелось, и я чувствовала, что в горле y меня что-то тискает все сильнее и сильнее. Наконец, я не выдержала и разревелась. Недурно, придя первый раз в чужой дом!
   Принесли воды, поили меня, успокаивали; я боялась только, чтобы не смеялись надо мной, но нет, m-me Снежина даже ласкала меня. Минут через десять, когда я перестала хныкать, мы стали прощаться, a они приглашали непременно приходить.
   Я нахожу, что все это чудно устроилось, и очень, очень рада, что проткнула Любе глаз... То есть, глупости какие! - не этому, a тому, что иначе мы бы с ними никогда не познакомились; с мамусей в этом отношении беда, - ни за что не пустит меня туда, где лично не знакома, a теперь - сказать нечего: сама мамочка была y Снежиных, значит и мне можно.
   Что, разве не хорошо?
  

Подсказка. - Володя ликует.

  
   Фу, какая наша Елена Петровна нехорошая! И чего она скупится? - не понимаю. Если бы ей за всякое двенадцать из своего кармана девочке гривенник приходилось давать, вот как мой папочка со мной делает, я бы это еще могла понять, но ей то ведь это ни гроша не стоит, ставь себе хоть сто двенадцать, коли их заслужили. Нет, ни за что.
   Наш Полуштофик сегодня как чудно отвечал, без единой запиночки, ну, думаем, двенадцать, - как бы не так! Даже не одиннадцать - десятка, всего на десятку раскутилась.
   И ни y кого двенадцати нет, как там себе хорошо-распрекрасно ни знай, дальше десятки ни-ни, только Зерновой поставила одиннадцать, она, правда, всегда уж все, все решительно по всем предметам знает, даже противно, и никогда-никогда ничего не ляпнет. Грачева тоже умудрилась одиннадцать получить, но она-то вовсе не лучше других отвечала, только подлиза она, так хвостиком и виляет, да святошей на глазах прикидывается. - У-у, гадость!
   A бедная Юля опять попалась. - Вызывают ее по географии, a она урока-то, видно, и не читала, так, разве только одним глазком пробежала. Счастье еще, что ее поставили около учительского стола, и как раз она спиной к моей парте очутилась. Ну, понятно, я не зевала и отличнейшим образом стала ей подшептывать; все океаны подсказала, что такое широта тоже, a на долготе то и попалась, географша заметила.
   "Старобельская, вы что? В суфлеры нанялись?"
   Я встала, молчу - что ж тут говорить?
   А та опять:
   "И что это y вас y всех за манера вечно подсказывать? Разве вы не понимаете, что этим только вред подругам приносите?"
   Вред! Хорош вред! Не подскажи я Шурке на арифметике, она бы непременно шестерку хватила, a так десять получила.
   Я молчу.
   "Что ж вы молчите? Не находите, что это не годится?"
   Вот пристала!
   - Нет, - говорю. - Коли она не знает, надо же ей подсказать?
   "Чтобы она на другой раз на подсказку рассчитывала и вовсе учиться перестала? Разве вы этого не понимаете?"
   Я-то отлично понимаю, a она-то вот почему сообразить не может? Ставит Юле семь и вызывает другую.
   Вот и толкуй после этого про вред: не подскажи я, она ей ровно-ровнехонько единицу поставила бы, уже y двоих стоят, a семь, хоть не важно, но прилично, и Юле дома головомойки не будет.
   Смешные эти учительницы, ведь небось, сама гимназисткой была, рада радешенька бывала, когда ей подшепнут, a вот теперь забыла, говорит "вредно." Еще бы! Дай Бог побольше такого вреда.
   Замечательно, как это старшие все скоро забывают. Неужели и я забуду?
   Только я вернулась из гимназии, вдруг слышу страшенный звонок. Высунула, конечно, нос в прихожую, смотрю - Володька. Как увидел меня, недолго думая - бух на шею и ну меня целовать! Я даже испугалась, потому что с ним такого никогда не бывало, уж, думаю, беды какой не приключилось ли? Да нет, вид то y него больно сияющий.
   "Кричи скорее ура, Мурка, принят!"
   - Куда это? - спрашиваю.
   "Туда, Муренок, в действующую армию."
   Что за ерунда? Ничего не понимаю, a он как сумасшедший прыгает.
   Наконец сообразила - в корпус его приняли. Дядя Коля давно уже хлопотал, да все вакансий не было, a теперь открылась, переэкзаменовку свою Володя сбыл благополучно, его и перевели. Вот радуется!
   Он сегодня уж и в корпусе на уроках побывать успел, но только еще не в форме, a настоящим кадетом явится тогда, когда будет уметь честь отдавать и всю царскую фамилию в лицо знать, a то как же? Вдруг встретит кого-нибудь и прозевает козырнуть.
   Ha первой же перемене, как увидели кадеты его гимназическую форму, как налетят со всех сторон и ну его тузить! Без этого, говорят, никак нельзя, непременно нужно, чтобы поколотили, так уж y них полагается, и называется "окрестить" новичка - чуть не до полусмерти дотискать его; a "сфискалит", побежит воспитателю жаловаться (это y них как наши классные дамы) - беда, со света сживут. Миленький народец, деликатный! Володя и синяки показывал, что ему наколотили; - ничего; постарались милые мальчики.
   Хорошо, что y нас в гимназии такой моды нет!
  

Тараканы.

  
   "Краснокожка" наша положительно того... С ума спятила: чуть не два раза в неделю письменные работы вздумала устраивать, где ж это видано? - Ведь двенадцать-то не всякий раз удастся получить, и то уж я одну десятку хватила, да десятка еще куда ни шло, - y других и шестерки, и семерки завелись, не говорю уж про нашу "Сцелькину": та все по пятибалльной системе учится.
   Вот и на среду назначена была работа, да не тут-то было, - перехитрили "индейца"; a все Тишалова, молодчинище она.
   Прихожу утром в гимназию, Тишалова веселенькая превеселенькая, распевает себе, a ведь, вы знаете, как обыкновенно она нос повеся перед письменной работой ходит.
   "Что это ты, Шурка, нынче так разгулялась? Или арифметики не боишься? - спрашиваю.
   - То есть ни чу-чуточки не боюсь, да и бояться нечего, - потому письменной работы не будет.
   "Толкуй тоже!"
   - Говорю тебе русским языком: письменной работы не будет, потому я, Шура Тишалова, этого не желаю.
   "Да ты, Шурка, что? Cпятила?"
   - Там спятила, не спятила, a хочешь пари на плитку шоколаду, что работы не будет?
   "Хочу," - говорю.
   - Ну, так иди, только чур - ни слова.
   Шурка тянет меня за рукав, и её плутоватая татарская рожица так и прыгает. Она ведет меня к своей парте, подымает крышку; вижу - стоит там большая коробка от табаку, a в ней много-много дырочек понаделано. Тишалова сует мне ее под самое ухо.
   "Слушай", - говорит.
   Я прислушиваюсь, a там что-то так и шуршит, так и шуршит.
   "Гляди-ка, кто там, только осторожно, не выпусти наших освободителей".
   Она чуть-чуть приоткрывает коробку, a там целая масса большущих черных тараканов, думаю, фунта этак с три набралось бы.
   "Вот этих-то самых усачей мы и пустим гулять по классу, a сами будем притворяться, что до смерти их боимся! A что? Хорошо? Тут уж, мать моя, "индейцу" не до письменной работы будет".
   Еще бы не хорошо! Ну, и голова y Шурки! "Всем не надо болтать, еще выдадут, Грачевой, Боже сохрани; сейчас с докладом побежит, - только нашим, верным".
   - "Ну, понятно".
   Сейчас же целое заседание собрали, штук с десяток, потому тут помощники нужны. Все толком обсудили и порешили, Все чуть не прыгают, ждут арифметики, дождаться не могут.
   Пока что, взяли мы эту самую коробку, да заблаговременно и пристроили ее в ножке классной доски; ведь ноги-то y неё книзу раздваиваются, так вот туда то мы коробку и сунули; крышечку оторвали, a саму ее вверх дном перевернули прямо на пол, значит потом приподнять ее только, и дело с концом. Как опрокинули, несколько тараканов и давай улепетывать. Нет, голубчики, еще рано, подождите, пожалуйте-ка обратно! И давай их кто пальцем, кто карандашом обратно подпихивать.
   Пока мы с Тишаловой этим занимались, остальные, что

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 354 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа