Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Справедливый человек

Лесков Николай Семенович - Справедливый человек


Н. С. Лесков. Справедливый человек

  
  
  
   ПОЛУНОЩНОЕ ВИДЕНИЕ
  
  -----------------
  Лесков Н.С. Собрание сочинений в 11 т.
  М., Государственное издательство художественной литературы, 1958;
  Том 7, с. 305-312.
  OCR: sad369 (г. Омск)
  -----------------
  
  Я много раз слышал и не однажды читал, что он "исчез", - "справедливый человек" исчез, и исчез не только совершенно без следа, но даже нет и надежды снова отыскать его в России. Это было тяжело, и в то же время не хотелось этому верить. Может быть, дело зависит много от самих тех, кто ищет и не умеет найти "справедливою человека"... Мне припоминался старый водевиль "Спокойная ночь в Щербаковом переулке". Там, я помню, был куплет, что
  
  И в Щербаковом переулке
  Нашелся добрый человек.
  
  Значит, умел же автор этой пиесы найти "доброго человека" даже в таком маленьком и затхлом переулке, а может ли быть, чтобы не нашлось справедливого человека во всей России? Какого рода справедливость требуется от "справедливого человека"? Требуется, чтобы он "при виде общественной несправедливости нашел в себе смелость и решимость во всеуслышание сказать людям: "Вы ошибаетесь и идете по пути заблуждений: вот где справедливость".
  Я цитирую это место из статьи одного публичного органа, который нет надобности называть. Я ручаюсь за одно: что приведенные мною слова напечатаны и что они очень многим казались глубоко верными; но я имел против них предубеждение. Я верил, что справедливый человек еще где-то уцелел, и я его действительно вскоре встретил. Я его видел в борьбе с целым обществом, которое он стремился победить один и не сробел.
  
  
  Это было минувшим летом. Я выехал из Петербурга с одним набожным приятелем, который взманил меня посмотреть одно большое религиозное торжество. Путь был не длинен и не утомителен: прохладным вечерком мы сели в вагон в Петербурге, а на следующее утро уже были на месте. Через полчаса мой набожный друг уже поссорился с соборным псаломщиком, который оказал ему какую-то непочтительность, а вечером, когда мой сопутник уселся в занятом нами номере писать в Петербург жалобу на псаломщика, я, в сопровождении одного легконравного артиста, прибывшего сюда "читать сцены", отправился подышать свежим воздухом и кстати посмотреть: чем здесь люди живы?
  
  
  У нас в Петербурге в эти часы все порядочные люди живут, как известно, "при садовых буфетах", и здесь оказалось то же самое, а потому мы и попали без всяких недоразумений в общественный сад, где мой знакомый артист должен был показывать свои таланты.
  Он здесь был не новичок и знал многих, и его знали многие.
  Сад, куда мы пришли, был довольно большой для провинциального города, но более был похож на проходной бульвар. Впрочем, долевые входы в него по случаю происходившего в этот вечер платного концерта и представления были закрыты. Платящая публика входила только через один средний проход, сделанный в вогнутом полукруге. У ворот помещались дощатые будочки для продажи билетов, стояло несколько человек полицейских и несколько зевак, не имевших возможности пройти в сад по безденежью.
  Перед этим входом в сад был маленький палисадничек, - неизвестно для чего здесь выращенный и огороженный. Он относился к саду, как передбанник к бане.
  Артист прошел на "особом праве", а я взял билет, и мы вошли в ворота под звуки скобелевского марша, за которым следовало "ура" и опять новое требование того же марша.
  Публики было много, и вся она жалась больше на небольшой лужайке, в одной стороне которой был деревянный ресторан, построенный в виде языческого храма. По бокам его с одной стороны возведен дощатый летний театр, где теперь шло представление, а потом должен был читать мой петербургский чтец; с другой "раковина", в которой помещался военный оркестр, исполняющий тот скобелевский марш.
  Общество принадлежало, очевидно, к разнообразным слоям: были чиновники, офицеры армейского полка, купечество и "серый народ - мещанского звания". В более видных местах густел купец, а в отдалениях тучкой толокся полковой писарь с особенной дамой.
  Утлые столики с грязными салфетками были наставлены очень часто один возле другого и все решительно заняты. Люди дружно производили публичное оказательство, чем они живы. В большом спросе были чай, пиво и "проствейн". Только в одном месте я заметил человека, который вел дело солиднее: перед ним стояла шампанская бутылка с коньяком и чайник с кипятком для пунша. Пустых стаканов возле него было несколько, но сидел он одиноко.
  Гость этот имел замечательную наружность, которая бросалась в глаза. Он был огромного роста, с густою черною растительностью, по которой и в голове и в бороде уже струилась седина, и одет он был чрезвычайно вычурно, пестро и безвкусно. На нем была цветная, синяя холщовая рубашка с высокими, туго накрахмаленными воротничками коляской; шея небрежно повязана белым фуляром с коричневым горошком, на плечах манчестеровый пиджак, а на груди чрезвычайно массивная золотая цепь с бриллиантом и со множеством брелоков. Обут он был тоже оригинально: у него на ногах были такие открытые ботинки, что их скорее можно было принять за туфли, и между ними и панталонами сверкали яркие красные полосы пестрых шелковых носков, точно он расчесал себе до крови ноги.
  Он сидел за самым большим столом, который помещался на самом лучшем месте - под большою, старою липою, и, казалось, был в возбуждении.
  Сопровождавший меня артист при виде этого оригинала сжал мне потихоньку руку и заговорил:
  - Ба-ба-ба! Вот неожиданность-то!
  - Кто это такой?
  - Это, матушка, сужект первого сорта.
  - В каком смысле?
  - В смысле самом любопытном. Это Мартын Иваныч - дровяник, купец, зажиточный человек и чудак. В просторечии между своих людей именуется "Мартын праведник", - любит всем правду сказывать. Его, как Ерша Ершовича, по всем русским рекам и морям знают. И он не без образования - Грибоедова и Пушкина много наизусть знает, и как выпьет, так и пойдет чертить из "Горя от ума" или из Гоголя. Да он как раз для нас и в ударе - без шляпы уже сидит.
  - Жарко сделалось.
  - Нет; у него под шляпою всегда другая бутылка, на тот случай, если из буфета больше подавать не станут.
  Артист кликнул мимо пробегавшего лакея и спросил:
  - У Мартына Ивановича под шляпой есть бутылка?
  - Как же-с... прикрыта.
  - Ну, значит, готов, и скоро будет представление какой-нибудь самой неожиданной и самой высокой справедливости! - Надо с ним повидаться.
  Артист направился к Мартыну Ивановичу, а я побрел за ним и невдали наблюдал их встречу.
  
  
  Артист остановился перед Мартыном и, сняв шляпу, с улыбкой молвил:
  - Вашей справедливости почет.
  Мартын Иванович в ответ на это протянул ему руку и, сразу бросив его на смежный пустой стул, отвечал:
  - "Прошу, - сказал Собакевич".
  - А я не хочу, - проговорил мой приятель, но в эту минуту перед ним уже стоял стакан пуншу, и Мартын опять повторил ту же присказку:
  - "Прошу, - сказал Собакевич".
  - Нет, право я не могу, - мне сейчас надо читать.
  Мартын выплеснул пунш на землю и привел какую-то ноздревскую фразу.
  Мне это не нравилось: я понял, почему все бежали от этого антика. Оригинал действительно был оригинален, но только мне казалось, что в нем сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху варит. Только Костанджогло теперь подпил и с непривычки еще противнее хает весь свет. Он заговорил, что "все у нас подлецы"; и когда публика опять потребовала скобелевский марш, вдруг беспричинно встал и зашикал.
  - Чего это он? - спросил я отошедшего от него приятеля.
  - Переложил немножко справедливости. А впрочем, пора в театр.
  Я ушел с приятелем и приютился у него в уборной. Пели, читали и опять вышли в сад.
  Спектакль был кончен. Публика значительно редела и, расходясь, еще требовала скобелевский марш. Мы без затруднения нашли столик, но по счастию или по несчастию попались опять "visaвидом" с нашим Мартыном Ивановичем. Он за время нашего отсутствия еще успел повысить свою чувствительность, и его справедливость, видимо, требовала у него уже гласного оказательства. Он теперь уже не сидел, а стоял и декламировал, но не стихи, а прозаический отрывок, который действительно обязывал признать в нем весьма значительную для человека его среды начитанность. Он валял на память места из похвального слова Захарова Екатерине, которое находится в "Рассуждении о старом и новом слоге".
  - "Суворов, рекла Екатерина, накажи! - Как бурный вихрь взвился он от стрегомых им границ турецких; как сокол ниспал на добычу. Кого увидел - расточил; кого натек - победил; в кого бросил гром - истребил. Было и нет. Европа содрогнулась... и..."
  Но в это время публика опять потребовала "Скобелева марш", и за исполнением этой пиесы оркестром стало не слышно, что вещал Мартын Иванович; только когда марш был кончен, разнеслось опять:
  - "Надлежит чтити праотцев и неудобь себе точию высоко мыслити!"
  - Чего этот человек добивается? - спросил я приятеля.
  - А правды, правды, государь мой, он справедливости добивается.
  - На что она ему теперь?
  - Она ему необходима: праведен бо есть и правоты вид являет лице его. Вот он сейчас ее и явит! Глядите, глядите! - закончил рассказчик. И я увидал, что Мартын Иванович вдруг снялся с своего места и неверными, но скорыми шагами устремился к проходившему мимо пожилому человеку в военной форме.
  
  
  Мартын Иванович нагнал этого незнакомца (который оказался капельмейстером игравшего оркестра), моментально схватил его сзади за воротник и закричал:
  - "Нет, ты от меня не скроешься, - сказал Ноздрев".
  Капельмейстер сконфуженно улыбался, но просил его оставить.
  - Нет, я тебя не оставлю, - отвечал Мартын Иванович. - Ты меня измучил! - И он подвинул его к столу и закричал: - Пей за обиду оскорбленных праотцев и помрачение потомцев!
  - Кого я обидел?
  - Кого? Меня, Суворова и всех справедливых людей!
  - И не думал, и не располагал.
  - А для чего ты целый вечер скобелевский марш зудишь?
  - Публика требует.
  - Ты меня измучил этой несправедливостью.
  - Публика требует.
  - Презирай публику, если она несправедлива.
  - Да в чем тут несправедливость?
  - Отчего Суворову марша не играешь?
  - Публика не требует.
  - А ты ее вразумляй. Раз сыграй Скобелеву, а два раза Суворову, потому он больше воевал. Да! И вот я тебя теперь с тем и отпускаю: иди и сейчас греми марш Суворову.
  - Не могу.
  - Почему?
  - Нет суворовского марша.
  - Как нет марша Суворову? "Суворов, рекла Екатерина, накажи! Он взвился, ниспал, расточил, победил, Европу содрогнул!.." И ему марша нет!
  - Нет.
  - Почему?
  - Публика не требует.
  - Ага... так я же ей покажу!
  И Мартын Иванович вдруг выпустил из своих рук капельмейстера, встал на стол и закричал:
  - Публика! ты несправедлива, и... за то ты свинья!
  Все зашумело и задвигалось, а возле стола, с которого держал речь Мартын справедливый, явился пристав и начал требовать, чтобы оратор немедленно спустился на землю. Мартын не сходил. Он отбивался ногами и громко продолжал укорять всех за несправедливость к Суворову и закончил вызовом, бросив вместо перчатки один башмак с своей ноги. Подоспевшие городовые схватили его за ноги, но не остановили смятения: в воздухе пролетела вторая ботинка, стол опрокинулся, зазвенела посуда, плеснули коньяк и вода, и началась свалка... У буфета по чьему-то распоряжению мгновенно погасили фонари, все бросились к выходу, а музыканты на эстраде нестройно заиграли финальное: "Коль славен наш господь в Сионе".
  
  
  Мы с приятелем примкнули к небольшой кучке любопытных, которые не спешили убегать и ожидали развязки. Все мы теснились у того места, где полиция унимала расходившегося Мартына Ивановича, который мужественно отстаивал свое дело, крича:
  - "Екатерина рекла: Суворов, накажи... Он взвился, ниспал, расточил, содрогнул".
  И он замолк, или от того, что устал, или ему помешало что-нибудь иное.
  В теперешней темноте было трудно разглядеть, кто как кого тормошит, но голос справедливого человека раздался снова:
  - Не души: я сам иду за справедливость.
  - Не здесь доказывают справедливость, - отвечал ему пристав.
  - Я не вам, а всему обществу говорю!
  - Пожалуйте в участок.
  - И пойду - только дальше руки ваши.
  - Пожалуйте!
  - И пойду. Руки прочь! Нечего меня обнимать. Ничего мне не может быть за Суворова-Рымникского!
  - Господа, посторонитесь - осадите.
  - Я не боюсь... Почему Суворову марша нет?
  - Мировому судье жалуйтесь.
  - И пожалуюсь! Суворов больше!
  - Судья разберет.
  - Дурак ваш судья! Где ему, черту, разобрать.
  - Ну вот!.. Это все в протокол.
  - А я вашего судью не боюсь и иду! - выкрикнул Мартын. - Он раздвинул руками полицейских и пошел широкими шагами к выходу. Ботинок на нем не было - он шел в одних своих пестрых носках...
  Полицейские от него не отставали и старались его окружать.
  Из рядов остававшейся публики кто-то крикнул:
  - Мартын Иванович, сапожки поищи... обуйся.
  Он остановился, но потом махнул рукою и опять пошел, крикнув:
  - Ничего... Если я справедливый человек, я так должен быть. Справедливость завсегда без сапог ходит.
  У ворот Мартына посадили на извозчика и повезли с околоточным.
  Публика пошла каждый кому куда надо.
  - А ведь он, однако, и в самом деле справедливо рассуждал, - говорил, обгоняя нас, один незнакомец другому.
  - В каком роде?
  - Как хотите - Суворов ведь больше Скобелева воевал, - зачем ему в самом деле марша не играют.
  - Положенья нет.
  - Вот и несправедливость.
  - А ты молчи, - не наше дело. Ему мировой-то, может быть, должен, а тебе нет, так и нечего справедливничать.
  Приятель дернул меня за руку и шепнул:
  - И если хотите знать - это настоящая правда!
  
  
  Когда я раздевался в своем номере, по коридору прошли, тихо беседуя, двое проезжающих; у соседней двери они стали прощаться и еще перебросились словом:
  - А ведь как вы хотите, в его пьяном бреде была справедливость!
  - Да была-то она была, только черт ли в ней.
  И они пожелали друг другу покойной ночи.
  
  
  
  
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  
  Печатается впервые, по рукописи, хранящейся в Центральном гос. архиве литературы и искусств (фонд 275, опись I, ед. хр. 50).
  Другим изложением того же сюжета является рассказ "Дикая фантазия. Полунощное видение", опубликованный (также по рукописи, хранящейся в ЦГАЛИ под тем же номером) в журнале "Литературный современник", 1934, Š 12, с послесловием и примечаниями А. Н. Лескова.
  "Справедливый человек" написан без всяких словесных совпадений с "Дикой фантазией", но с точно той же последовательностью событий; главы "Дикой фантазии" соответствуют разделам "Справедливого человека" (кроме глав II и III, которым соответствует второй раздел "Справедливого человека"). По-видимому, "Справедливый человек" является второй обработкой темы; можно думать, что "Дикую фантазию" Лесков забраковал за растянутость и написал рассказ заново, в более сжатой манере. Это предположение подтверждается характером рукописей. Рукопись "Дикой фантазии" - беловик, обращенный затем в черновик новой редакции; поправки (нанесенные красными чернилами) имеют одной из целей сокращение текста. Рукопись "Справедливого человека" также является беловиком (но с помарками), в дальнейшем заново переработанным, причем сделаны большие сокращения. По объему окончательных текстов "Справедливый человек" вдвое меньше "Дикой фантазии".
  Действие рассказа относится к 1883 году. В тексте "Дикой фантазии" о "скобелевском марше" сказано: "Только у нас он гремел в 1882 году, а здесь держится еще на репертуаре и в 1883-м".
  В упомянутом послесловии к "Дикой фантазии" А. Н. Лесков пишет: "По многим приметам оба варианта написаны в 83 - 84 годах".
  А. Н. Лесков считает однако, что рассказ связан с впечатлениями поездки Лескова через Новгород в Старую Руссу летом 1880 года.
  
  Стр. 305. Я цитирую это место из статьи одного публичного органа... - По указанию А. Н. Лескова в примечаниях к "Дикой фантазии", имеется в виду "всего вероятнее, "Новое время". "Отношения с этим органом и его владельцем подвергались у Лескова резким изменениям, вплоть до полного, наконец, их разрыва... Лесков неоднократно делал злые выпады по отношению к "Новому времени", не остававшемуся у него в долгу. 1884 год был одним из "разрывных" периодов" ("Литературный современник", 1934, Š 12, стр. 89). Отметим, что текст цитаты в "Дикой фантазии" иной: "Нам (то есть России) нужен народный человек правдивой души и прямого, ясного толка, - не консерватор и не либерал, не самобытник и не западник, а просто человек с прямою, чистою натурою; человек, который не стремился бы ни к какой партии и не боялся бы где бы то ни было сказать в глаза увлекающейся толпе: осмотрись и сумей быть справедливою: вот где правда" (там же, стр. 89).
  Стр. 306. ...с одним набожным приятелем. - Этой характеристике в "Дикой фантазии" соответствует яркое описание реакционного ханжи:
  "Один из людей с таким высшим призванием нашелся и в не совсем тщательно отобранном кружке моих знакомых. Был он когда-то так же, как и мы, человек грешный, но в данную пору исправился и, можно сказать, прямо стал на настоящий путь. Он про меня вспомнил и, придя ко мне, во свидетельство да свидетельствует о свете, сказал мне искренним задушевным голосом:
  - Жаль мне вас, людей бессонных, все-то вы хнычете, все-то скулите и на всех ропщете, что все не по-вашему делают и не туда гнут, куда вам хочется; а все это пустяки. И я был таков, и я соблазнялся и соблазнял других, но потом... одна минута доброго размышления, одна минута истинной, простой, детской веры, как верит наш превосходный народ, и... я успокоился.
  - Поверьте мне, - продолжал стоящий на верном пути друг мой, - что теперь самое лучшее дело - это молиться. Да, именно молиться, но молиться не здесь, не на этом смрадном ингерманландском болоте, где все высокие порывы души угнетаются миазмами равнодушия и разврата, а молиться вне Петербурга, у великих народных святынь, у гробов, в которых святые останки... Что до меня, то я здесь не выдерживаю, я завтра же уезжаю ненадолго и недалеко, но я хвачу чистых впечатлений и вернусь сюда с полной грудью" (там же, стр. 90).
  По указанию А. Н. Лескова, имеется в виду А. А. Радонежский - чиновник и литератор, выпускавший "елейно-ернические изданьица". "Он тщательно обхаживал Лескова в период устройства себя в Ученый комитет Министерства народного просвещения, членом которого состоял в то время Лесков". После отчисления Лескова от службы за вредное направление его литературной деятельности "благочестивый и мудроосмотрительный "приятель" больше у Лескова зрим не был" (там же, стр. 100).
  Стр. 306. ...в сопровождении одного легконравного артиста... - По указанию А. Н. Лескова, "по всей вероятности Базаров - актер и антрепренер театра в так называвшемся в просторечии "Приказчичьем" клубе, на Владимирском проспекте... в котором... происходили довольно фривольные маскарады" (там же, стр. 100 - 101).
  Стр. 307. ...под звуки скобелевского марша... - Скобелев Михаил Дмитриевич (1843 - 1882), генерал-адъютант; получил особенную известность в русско-турецкой войне 1877 - 1878 годов. Популярность марша в честь Скобелева в это время связана, очевидно, с недавней смертью генерала.
  "Проствейн" - шутливое название водки, соединение русского "простое" с немецким "вейн" (вино).
  Стр. 308. Сужект - шутливое соединение слов: сюжет и субъект.
  Его, как Ерша Ершовича, по всем русским рекам и морям знают. - В популярной сатире XVII века "Повесть о Ерше Ершовиче" герой, "ябедник, вор и разбойник" Ерш Ершович хвастает, что его знает "весь мир во многих людях и городах".
  Стр. 309. ...мне казалось, что в нем сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху варит. - В третьей главе II тома "Мертвых душ" "идеальный помещик" Костанжогло ругает помещиков, увлекающихся хозяйственными реформами по западным образцам и строительством заводов и фабрик, которым он противопоставляет "законно", "естественно возникающие предприятия; приводится такой пример последних: "Рыбью шелуху сбрасывали на мой берег в продолжение шести лет сряду промышленники, - ну, куда ее девать? Я начал из нее варить клей, да сорок тысяч и взял".
  ...места из похвального слова Захарова Екатерине, которое находится в "Рассуждении о старом и новом слоге". - В приложении к трактату А. С. Шишкова "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка" (СПб., 1803) дан, как один из образцов хорошего слога, отрывок из книги сенатора и писателя И. С. Захарова (ум. 1816) "Похвала Екатерине Второй" (СПб., 1802).
  Стр. 309. Точию (древнерусск.) - только.
  Стр. 311. "Коль славен наш господь в Сионе" - известный религиозный гимн на слова М. М. Хераскова.
  
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 608 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа