Главная » Книги

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв, Страница 5

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв


1 2 3 4 5 6

торые я ей говорил.
   - Кормилице? - зевнул Ниг.
   - Нет, ее госпоже. Счастливы люди, нашедшие причал. Может быть, и я не шлялся бы с вами от костра к костру, а грелся бы у своего очага, в карманах у меня катались бы талеры, а вокруг ползали вот этакие крохотные пискуны... Да-да, не смейтесь, а послушайте-ка лучше историю, которую сейчас расскажу.
   Мы оба были тогда юны - и я, и Фелиция. Она была дочерью разбогатевших купцов, живших неподалеку отсюда в одном из приморских городов. У родителей было много мешков с золотом, у дочери - много поклонников. По праздникам, разрядившись в богатое платье, они садились вкруг прекрасной Фелиции и молча пялили на нее глаза, неподвижные и глупые, как мешки, набитые трухой. Все эти парни умели лишь разевать рот, а я знал и иное его употребление. Я рассказывал юной девушке о странах, в которых не бывал, о книгах, в которые и не заглядывал, о звездах и о светляках, о рае и аде, о прошлом народов и о будущем нас двоих: меня и Фелиции. Девушка любила слушать меня, наставив прозрачное розовое ушко и полураскрыв свои алые губки: однажды, вся закрасневшись, она посоветовала мне поговорить с ее родителями. С этими, конечно, было труднее. Когда я попробовал, подкрепляя слова цитатами из Горация и Катулла, объяснить скряге богатею вечные права страсти, - тот присвистнул и показал мне спину. Тогда, посоветовавшись с Фелицией, я решил пробраться к счастью в обход. У Фелиции была старая нянька: долгими уговорами удалось добиться ее участия в нашем плане. Решено было так. В назначенную ночь Фелиция вместе с нянькой придут ко мне. Нянька останется за порогом стеречь нас, а Фелиция... ну, одним словом, к утру мы поставим старых дураков перед свершившимся, после чего священнику придется наспех связать нас и на небесах, а скрягам, проспавшим дочь, развязать мешки с золотом. В установленный вечер я услыхал стук в дверь - и через минуту мы остались с Фелицией в полутьме за закрытой дверью одни.
   - Ну-ну, - заторопил Ниг, пододвинувшись на локте к рассказчику.
   - Ну и я начал шептать ей о величии и значении этой ночи, о том, что мы наконец одни, что даже звезды за окном потупили очи и что только Бог...
   - Дурак, - сказал Ниг и отполз на локте на старое место.
   - Я говорил ей о прославленных любовниках древности - о Леандре и Геро, о Пираме и Фисбе, о Феоне и Сафо. Впрочем, спохватился я, почувствовав прикосновение ее руки к моим губам, если примеры язычников ей кажутся неубедительными или опасными для души, то можно обратиться и к свидетельствам Ветхого Завета,- и я начал припоминать, книга за книгой, о Руфе и Воозе, о... Помню, как раз на Воозе меня прервал шум за дверью. Приоткрыв ее, я увидел: старуха нянька, сидевшая с ухом, прижатым к замочной скважине, успела задремать и слегка похрапывала. Я разбудил ее и, вернувшись к Фелиции, продолжал оборванный рассказ.
   - Дурак, - простонал Ниг и, заткнув уши пальцами, лег ртом в землю, а Гни, дожевав свою травку, спросил:
   - И вы не проголодались?
   - Нет: во мне теснилось столько красноречивейших любовных строф, изысканных метафор и гипербол, что я не замечал, как текло время. Уже небо за окном стало чуть сереть, когда я перешел к завлекательнейшему "Ars amanti" 1 Назона, пробуя передать изящнейшие утонченности Овидиевой эротики, этого удивительнейшего искусства ловить мгновения, искусства выкрадывать счастье, борьбу за поцелуй, объятие, за... Она сидела, ставшая видимой мне в сумерках рассвета, сурово сжав губы и почти отвернувшись от меня. Я спросил, что с ней. Не отвечая, Фелиция подошла к двери и громко постучала.
   - Идем, - сказала она няньке, и голос ее дрожал от непонятного мне гнева. - идем, может, удастся вернуться незамеченными. Скорей.
   - Постойте, - закричал я, теряя всякое понимание, - а как вы докажете, что были у меня?
   Но Фелиция не замечала меня, как если б мои слова потеряли всякий звук и смысл.
   - Скорей, - воскликнула она, - и если мне удастся вернуться к ложу не узнанной никем, даю обет: избрать в мужья самого молчаливого из всех, кто меня захочет.
   И они скрылись в мгле предутрья, не оглядываясь на мои крики. После этого мы не встречались.
   - Ну вот видишь, - зазлорадствовал Ниг. - Пойми ты подлинное назначение рта, и история твоя не кончилась бы так печально.
   - Она еще не кончилась, - возразил Инг, подымаясь с земли, - конец ее ждет меня вот за этими воротами.
   И трое вошли в город.
   Ночь пришлось провести без крова. Гостиница была заполнена палочниками из соседних городов, пришедшими поклониться чудотворной иконе, которой был прославлен городок. Притом карманы друзей были пусты, и ночью их мучили голодные сны.
   Наутро мимо них потянулась цепь паломников: Инг попробовал было преградить им дорогу вопросом о ртах, но те шли, погруженные в молитвы, с пальцами, впутанными в четки. Тогда трое примкнули к процессии и вскоре очутились перед сверкающей золотом риз и блеском драгоценных камней иконой; Ниг поцеловал ризы, Гни, наклонившись к лику, ловко выкусил самый крупный камень из оправы, а Инг, взглянув на него искоса, громко сказал, ударяя себя в грудь: "Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa" 2. Через два-три часа в карманах у Инга, Нига и Гни - чудесным образом - зазвенели золотые монеты.
   1 "Искусство любви" (лат.).
   2 Моя вина, моя вина, моя тягчайшая вина (лат.).
  
   Начать пить легко - кончить трудно. Скоро вокруг трех пришельцев захлопали пробки и забулькало вино. Сначала пили сами, потом угощали, затем принимали угощение, опять угощали - и так до звезд и ночной колотушки сторожа. Когда под лавками стало людней, чем на лавках, Гни пополз на четвереньках, пробуя в раскрытые, как воронки, рты храпящих вливать вино, Ниг лез целоваться с печной заслонкой и замочной скважиной, а Инг, хитро подмигивая и похохатывая, рассказал о чудесном превращении камня в золото. Рассказ имел успех, его стали повторять и за порогом кабака. А наутро Инг, Ниг и Гни, проснувшись, не могли даже протереть глаз, так как их руки были закованы в колодки.
   Судья, к которому привели их по делу о краже драгоценного камня, был самым молчаливым человеком в округе: он оглядел их, порылся носом в бумагах и снова молча уткнулся в них глазами. Тогда Инг, не слыша вопросов, переглянулся с товарищами и спросил сам:
   - Достопочтеннейший господин судья, как ни тревожат нас обстоятельства, приведшие к вам на суд, но еще более тревожит нас троих вопрос: для чего создан рот? Один из нас утверждает: для поцелуев. Другой: для еды. А я говорю: для произнесения слов. Мы пришли сюда издалека в поисках ответа. Наша свобода и жизнь в ваших руках, но прежде, чем умереть, мы бы хотели знать: для чего даны людям рты?
   Судья пошевелил губами, почесал пером нос и снова врылся в бумаги. А через минуту зазвучала труба герольда и секретарь суда, поднявшись торжественно с места, прочел приговор:
   "Признав виновными, освободить из-под стражи, отдав под надзор всех, кто видит и слышит. Осужденному, именем Инг, воспрещается говорить; осужденному, именем Ниг, воспрещается целовать; осужденному, именем Гни, воспрещается есть. Всякий заметивший нарушение вышеназванных запретов обязуется немедленно донести о таковом, после чего нарушитель запрета должен быть немедленно схвачен и предан смерти. Решение действительно с момента оглашения. Обжалованию не подлежит".
   С несчастных сняли оковы и выпустили их на свободу. Сотни злорадных улыбок тотчас же окружили их со всех сторон. Они шли рядком, точно с замазанными ртами, не отвечая на насмешки и ругань горожан.
   - Что ты скажешь на это? - спросил наконец Ниг, повернувшись к непривычно молчаливому Ингу, - и тотчас же осекся.
   Инг пугливо огляделся по сторонам, губы его было дрогнули, но он сжал их крепче и покорно понурил голову. Завернули в таверну. По знаку Гни им подали блюдо с дымящимся мясом; Инг и Ниг взялись за ложки и тотчас же их опустили: бедный Гни сидел, отвернувшись, у края лавки, жадно глотая слюну. На минуту он поднял свои глаза - в них блестели слезы.
   Началась жизнь, мало похожая на жизнь. В городе было достаточно миловидных и сострадательных девушек, которые со вздохом и сочувствием поглядывали на статного Нига: губы его потрескались от любовной жажды, щеки ввалились, и глаза стали мутны; он ходил, стараясь не глядеть на пунцовые бутоны девичьих уст, бормоча проклятия и жалобы. Но болтуну Ингу нельзя было даже пожаловаться, язык ему щекотало множеством невысказанных слов, которые приходилось проглатывать вместе с скудной пищей, которую делил он с Нигом. Они совестились есть в присутствии изголодавшегося Гни. Прежде чем разломать пополам сухарь, Ниг и Инг отходили куда-нибудь за дверь или за угол, чтобы не видеть Гни. Тому, что ни день, становилось все хуже: от слабости и истощения он уже не мог ходить, и двое друзей водили его за собой, держа под локти и помогая переставлять ноги. Вскоре несчастный впал в состояние полусна, полуяви и бредил видениями жирных окороков, шипящих колбас, прошпигованных пулярок и всякой снеди, непрерывно вращавшейся на вертелах перед его духовными глазами с благоуханием и сыком.
   Ингу же нельзя было даже бредить: из страха, как бы не заговорить во сне, он почти не смыкал глаз.
   Лучше всех держался Ниг. Не поддаваясь отчаянью, он дважды, выждав удобный момент, заводил беседы с часовыми, стоявшими у ворот города. После второй беседы, отозвав в сторону Инга, Ниг сказал так:
   - Послушай, болтун, ворота города, может быть, и можно открыть, но золотым ключом. Надо торопиться. С Гни плохо: он превратился из спутника в поклажу, но все равно надо спасать его, да и себя тоже. Всю жизнь ты только болтал, теперь придется поработать, дружище. Я говорю о жене судьи. Кончай роман, иначе мы все погибли. Молчание - знак согласия. Вечереет. Я высмотрел: окно судьихи в это время всегда открыто. Поблизости никого. Идем, - и я докажу тебе, при помощи твоего же рта, чудак, что ты ошибался относительно его назначения.
   Инг страдальчески промычал, как глухонемой или человек с вырезанным языком, и покорно поплелся спасать, подбодряемый пинками друга.
   Последние инструкции ему были даны уже под окном, настежь раскрытым в ночь.
   - Итак, помни: действуй поцелуем. Еще: если скажешь хоть слово, я сам донесу, и тебе вмиг оттяпают голову. Буду слушать и сторожить тут, под окном; я не старуха нянька и не засну, не надейся. Вот спина: полезай. Ну.
   И пятки обреченного, оторвавшись от земли, сначала уперлись в плечи Нига, затем, подтянувшись к подоконнику, громко стукнулись об пол. За окном раздался сначала женский вскрик, потом испуганный шепот. Ниг, привстав на цыпочки, с ухом, прижатым к стене, жадно слушал. Женский шепот завозмущался, вспрыгивая, на вопрошающие высокие ноты; никто ему не отвечал. Короткое молчание. Потом громкие укоризны с плачем вперемешку. Молчание чуть подлиннее. И вдруг - тихий, заглушенный поцелуй. Ниг сдернул шляпу и перекрестился. Поцелуи, что ни миг, становились внятнее и чаще. Ниг зажал уши ладонями и облизывал ссохшиеся губы.
   Сначала сверху упал мешок, мягко звякнув о землю. Затем с подоконника свисли пятки Инга, мучительно обшаривающие воздух. Ниг быстро подставил плечи, и через минуту они шли, крадучись вдоль стен, к воротной башне города, где их дожидалась заранее туда доставленная живая кладь - Гни.
   И Гни, и мешок с золотыми монетами половину своего веса оставили в стенах города, так что беглецы не слишком пыхтели под своей ношей. Еще до утра им удалось добраться до глухой лесной сторожки, где несколько золотых кружков обеспечили им относительную безопасность и отдых. Ниг тотчас же перемигнулся с краснощекой сторожихой, Гни стали откармливать, набивая его пищей, как матрац сеном, а честью потрудившегося Инга никак нельзя было уговорить перестать говорить и отдохнуть: раззудевшийся язык не мог улечься во рту, ведь молчание - самая неисчерпаемая тема для россказней.
   Но чуть трое окрепли, окреп и четвертый - спор. Каждый, вспоминая недавние события, норовил истолковать их в свою пользу; мнения что гвозди - чем сильней по ним бьют, тем глубже их вгоняют. И после того как каждый из трех ртов был на время разлучен один с поцелуями, другой - со словами и третий - с пищей, ни одна из трех голов не хотела больше расставаться с своим смыслом, вогнанным болью по самую шляпку. И так как лесное безлюдье отвечало только эхом - решили идти дальше.
   И пусть идут, но нам, друзья замыслители, пора повернуть вспять. Дело в том, что линия пути с этого места делается для меня как бы пунктирной: череду встреч ведь можно удлинять и укорачивать, сюжет странствующего спора допускает свободное развитие: пусть - от исхода к концу - разматывается, как веревка лассо,- важно одно: добросить до ускользающего конца и изловить его в петлю. И конец тут, я думаю, должен быть такой. Разумеется, начерно и примерно.
   Ведомые спором, трое идут и идут, пока путь им не пресекло море. Они повернули вдоль берега и вскоре очутились в одном из портов, откуда и куда уплывают и вплывают корабли. Но море под штилем, ни зыби, паруса обвисли,- и расстранствовавшемуся спору приходится дожидаться ветра.
   Мешок, подаренный Ингу, еще позвякивает десятком монет. Зашли в харчевню. Когда вино развязало языки, Инг, обратившись к матросам, дюжим, просоленным морем парням, собутыльничавшим с ними, спросил:
   - Как по-вашему, в чем смысл рта? - И предложил им выбрать один из трех ответов. Парни чесали в затылках и конфузливо переглядывались.
   - А разве все три этих, как их... смысла в один рот не влезут? - ответил наконец один из матросов, опасливо оглядываясь на пришельцев.
   Тогда Инг, снисходительно улыбнувшись, стал растолковывать:
   - Смысл смыслу рознь. Причины - учит Дунс Скотус - бывают полные, или исчерпывающие, и неполные... ну, для простоты, скажем, пустые. Вот три бутылки: две пустых и одна полная. Видишь?
   - Вижу, - отвечал парень, собрав лоб в складки.
   - Ну вот. Поставь их перед зрячим и скажи ему: выбирай. Ясно, зрячий протянет руку к той, что с вином. Так?
   Так, - как эхо, повторил парень, и лоб его покрылся испариной.
   - Ну а теперь закрой глаза.
   Парень захлопнул веки, а Инг быстро и неслышно переставил бутылки:
   - Бери одну. Живо.
   Парень протянул руку и ухватился за горлышко порожней. Грохнул смех. И Инг, глядя в виновато мигающие глаза моряка, закончил:
   - Так и со смыслом. Люди слепы: оттого и смыслы их пусты. И редко кто пьет не из пустой бутылки.
   Наступило почтительное молчание, пока старший из среды моряков, сокрушенно вздохнув, не сказал:
   - Мы люди простые и неученые - где нам отвечать на этакие вопросы. Но ветры дуют во все концы мира. Кончится штиль, и я повезу груз соленой рыбы: на том берегу мне обменяют ее на изюм и фисташки. Едем со мной - может быть, там, за морем, и вам обменяют ваши вопросы на ответы.
   Тем временем заря протерла черные окна светом, и трое, расплатившись, вышли на улицу. Невдалеке от порога харчевни, прижавшись тощей спиной к стене, сидела женщина: ее щеки были раскрашены под цвет зари, но никто не взял ее на эту ночь, и только утренний холод, не заплатив ни гроша, шарил ледяными пальцами, пробираясь все глубже и глубже под пестрые тряпки потаскухи.
   - Бедняжка дрожит, - прищурился Ниг, - но пока что не от страсти. Чего она ждет?
   - Твоих поцелуев, Ниг, - толкнул его локтем Инг, - язва на ее губах соскучилась по тебе.
   - Ну нет. Лучше ты скажи ей несколько слов в утешение.
   Инг сострадательно наклонился к женщине:
   - Дочь моя, не сгнив на земле, не процветешь на небесах.
   Но Гни не дал ему продолжить. Пнув его ногой, он придвинулся к иззябшему существу и, порывшись в карманах, ни слова не говоря, вытащил ломоть хлеба и сунул ей в рот. Худые руки женщины тотчас же ухватились за краюху, проталкивая ее навстречу быстро зажевавшим зубам.
   - Скажи, крошка, - улыбнулся Гни, с умилением следя за работой ее челюстей, - ну не правда ли, Бог сделал в лице дыру не для того, чтобы сквозь нее высыпать слова или заклеивать дурацкими поцелуями, а для того, чтобы человек - при посредстве ее - познал радость пищеприятия?
   Хлебный ломоть долго не давал женщине ответить. Наконец трое услышали:
   - Не знаю, право... в нашем ремесле кто не целует, тот не ест. И не меня вам надо спрашивать, а идите вы вдоль берега вот по этой тропе, приведет она вас к пещере. Пещера не пуста: живет в ней мудрец - отшельник, он все знает, оттого все и бросил.
   - Отшельников мы еще не пробовали. Пойдем, что ли. - И странствующий спор продолжал свой путь по извивам тропы. А к закату дня опередивший спутников Гни сунул голову в тьму пещеры и спросил:
   - Что пристало рту лучше: поцелуй, слово или еда?
   На что из тьмы послышалось:
   - Откуда роса - с земли или с неба?
   - Говорят, с неба.
   Подошли Инг и Ниг.
   - С неба, - подтвердили они.
   Недоумевая, Гни снова сунулся головой в тьму - и тотчас же что-то тяжелое ударило его в лоб, сшибло с ног и, выкатившись наружу, легло у входа в пещеру: это был обыкновенный чугунный горшок. Друзья осмотрели его и снаружи, и изнутри, но ответа в горшке не нашли.
   - Спрашивайте теперь вы, - сказал Гни, держась за расшибленный лоб, - с меня довольно.
   Отошли в сторону от входа в пещеру и решили заночевать, с тем чтобы утром продолжать путь. Горшок как упал на траву, донцем кверху, так и остался лежать.
   Первым проснулся Гни - разбудила шишка, вздувшаяся на лбу. В рассветном блеске он увидел сидевшего рядом с ним незнакомца. Незнакомец, приветливо улыбнувшись, спросил:
   - К отшельнику?
   - Д-да. И вы тоже?
   Незнакомец не отвечал и, пряча улыбку в седую клочкастую бороду, разглядывал распестренные зарей росины, сверкавшие с зеленых остриев травы.
   - Если и вы к отшельнику, то лучше не ходите.
   - Почему?
   - Потому что вместо ответа получите вот это. Точнее, этим, - и Гни с досадой пнул чугунный горшок; горшок откатился в сторону - и на травинках, спрятавшихся под его донцем, Гни с изумлением увидел дрожащие в переливах огней крупные живые росины.
   - Черт возьми, - воскликнул Гни, - как они пробрались с неба под крышку горшка?!
   - Чтоб объяснить то, - заговорил незнакомец, - что внутри печного горшка, незачем карабкаться на небо - ответ тут же, под донцем, у земли. А чтоб объяснить то, что зародилось в голове, - незачем странствовать по свету: ответ тут же, под теменем, рядом с вопросом. Загадка всегда делается из разгадки, и ответы - так было и будет - всегда старше вопросов. Не буди спутников, пусть отоспятся: вам предстоит долгий и трудный возврат.
   И, прихватив с собой горшок, старик скрылся в тьме пещеры.
   В тот же день трое направились в обратный путь.
   Добрая традиция сюжетосложения требует, чтобы туда рассказывалось на долгих, а назад - на перекладных. Итак, предположим, что мои трое, стоптав дюжину подметок, подходят к исходу: их встречает родной городок; церковный служка, пробиравшийся, подоткнув рясу, меж луж, чинно раскланивается с Ингом; девушка со вспучившимся животом, завидев Нига, роняет ведра в грязь; завсегдатаи "Трех королей", высунувшись в окно, кричат и машут Гни, но трое, не выпуская из рук посохов, - мимо и дальше; впереди Ниг: он ведет их к Игноте.
   Пришли. Во дворе пусто: лишь колесная колея, насвежо вдавленная в грязь, да ветки хвои, от ворот к порогу. Стучат - никого. Ниг толкает, дверь - отскочила; входят в сени. "Здесь". Но и дверь в каморку Игноты настежь; на лежанке мятая солома; в воздухе ладан, и никого. Ниг снял шляпу. Двое других за ним. И выйдя молча, путники - вслед за зелеными иглами хвои - к ограде кладбища. И меж крестов никого. Только издалека чавкающая о землю лопата. На звук. Провожавших, если и были, уже нет. Замешкался только могильщик: земля была тугая и противилась лопате.
   - Здесь Игнота? - спросил Ниг.
   - Здесь. Только если вам от нее что-нибудь нужно, приходите попозднее, когда кончится вечность.
   - Нам ничего от нее не нужно, кроме ответа на один вопрос.
   - Наше дело - закапывать трупы, а не откапывать вопросы. А трупы, как вам известно, неразговорчивы: о чем ни спроси, и рта не раскроют. Хотя вру, - ухмыльнулся могильщик и хитро подмигнул, - раскрывать-то они его раскрывают, будто слово какое хотят последнее, только сказать его им не дают - сначала тесьмой зубы к зубам, потом забьют рот землей, и какое это слово, слово мертвых, так никто никогда и не слыхал. А любопытно бы.
   - Неуч,- процедил Инг.
   - Почему нет креста? - осведомился Гни.
   - Таким не ставят, - пробурчал могильщик и снова взялся за заступ.
   Тогда трое, скрестив посохи, увязали их в крест; когда он раскинул свои прямые деревянные руки над Игнотой, Инг сказал:
   - Да, страна вопросов все ширится и множит свои богатства, страна вопросов - цветет все пестрее, все ярче и изобильнее, но страна ответов пустынна, нища и уныла, как вот это кладбище. Поэтому...
   - Выпьем. Аминь, - подсказал Гни.
   Все трое закончили историю там, где ее и начали: в "Трех королях". Уф, все.
   Фэв сидел, неровно и хрипло дыша. Глаза нырнули назад, в жир. Председатель не сразу нарушил молчание: - Что ж, и для вашей истории найдется место в нашей несуществующей библиотеке. - Он окунул пальцы в черную пустоту полок, как бы выбирая место, куда поставить ненаписанную книгу. - Тема ваша - это, по-моему, какой-то веселый катафалк: быстро кружа спицами средь весело мигающих факелов, он пляшет на ухабах, раскачивая пестрыми кистями и погребальной мишурой, - и все-таки это катафалк и путь его к кладбищу. Можете считать меня брюзгой, но вы все, уважаемые замыслители, норовите свалить сюжетные концы в одну и ту же могильную яму. Так не годится. Искусство литературного эндшпиля требует более тонких и многообразных разработок. Упасть в яму - легко, выбраться из нее, если она притом глубока, - труднее. Ведь не затем же мы отшвырнули перья, чтобы взять в руки лопаты могильщиков.
   - Может быть, вы и правы, - качнул головой Фэв. - Мы действительно, не знаю почему, чаще делаем ход с белой клетки на черную, чем с черной на белую. Тематические разрешения у нас не благополучны, потому что... неблагополучны. Но если уж на то пошло, я берусь показать, что умею плыть и против ветра. Это будет недлинно: я столкну экспозицию моей темы в могилу, на самое дно, а затем прошу наблюдать, как она будет оттуда выкарабкиваться наверх - в жизнь.
   - Ну-ну, послушаем, - улыбнулся Зез, пододвигаясь с креслом к рассказчику. - Дерзайте.
   Фэв поднял лицо кверху, как бы усиливаясь что-то вспомнить; фиолетовые блики прыгнули с потолка на вспучившиеся пузыри его щек.
   - Замысел этот закопошился во мне много лет тому назад. Я тогда был и подвижнее, и любопытнее, ощущал еще тягу пространства и часто путешествовал. Произошло это так. В один из моих приездов в Венецию, идя по предполуденным раскаленным калле и виколетто, я свернул - по нужде - к одному из тех мраморных приспособлений, которые торчат там чуть не из каждой стены и пахнут аммиаком. Вокруг стока, облепив стену пестрыми квадратиками, лезли в глаза адреса венерологов. А чуть в стороне, отгородившись узкой черной рамкой, как-то отдергиваясь всеми своими чинными, черными по белому, буквами от аммиачной компании, квадратилось четкое, под черным крестиком, авизо: "Вы не забыли помолиться о тех 100 000, которым предстоит умереть сегодня?"
   Конечно, это был - так, пустяк, сухая статистическая справка, ловко изловленная черным квадратиком, вежливо напоминавшим - всего лишь напоминавшим.
   Я не стал молиться о ста тысячах душ, уводимых в смерть, но когда я вышел из тени стены на яркое солнце, тысячи и тысячи агоний заслонили мне день; тысячи погибающих сегодня обступили меня, тысячи солнц осыпались в тьму; я видел множество восковеющих, проостренных лиц, выкаты белых глаз; сладковатая тлень, проникая сквозь ноздри в мозг, не давала ни думать, ни жить. Помню, это пронизало меня почти физически. Я присел к одному из ресторанных столиков - мне придвинули прибор, и в ту же секунду я увидел тысячи их - на столах, с западающими ртами, медленно холодеющих, беспомощных и пугающих, выключенных из сегодня в никогда. Я не стал есть медленно остывающее минестроне, и мысль моя делала лихорадочные усилия, лишь бы вышагнуть из проклятого черного квадрата. Тогда-то и пришла мне на помощь моя тема. Она вхлынула в меня как-то сразу. Схваченный ею, помню, я механически поднялся и, быстро расплатившись с...
   Тут рассказчик - вслед за ним и другие - повернул голову на звук резко отодвигаемого кресла. Неожиданно для себя я увидел Papa, вышагнувшего из круга замыслителей; в руке у него был ключ, который за секунду до того лежал на выступе камина.
   - Ухожу, - коротко бросил он. Ключ металлически щелкнул, дверь рванулась с порога, и шаги Papa оборвались за глухо хлопнувшей где-то внизу створой.
   Все с недоумением переглянулись.
   - Что с ним? - приподнялся Шог, как если б хотел догнать ушедшего.
   - К порядку, - раздался сухой голос Зеза, - сядьте. Или, если уж встали, прикройте дверь. Мимо. Фэв продолжает.
   - Нет, Фэв кончил, - отрезал тот, гневно пузыря щеки.
   - Потому что ушел этот?.. - запнулся Зез.
   - Нет. Потому что с этим ушла - вы только представьте себе - и та: тема.
   - Вам хочется, очевидно, перечудачить Papa. Пусть. Будем считать заседание закрытым. Но давайте условимся о программе следующей субботы. Очередь Шога. Предлагаю ему прыгать с трамплина, поставленного Фэвом. Пусть он - вы слышите, Шог, - увидит себя у стены, перед бумажной наклейкой в черной кайме, пусть перемыслит - вслед Фэву - мириад агоний в одном сегодня и затем желаю ему допрыгнуть: с черного на белое.
   Шог откинул упрямую прядь со лба:
   - Будет сделано. Мало того, разбег к трамплину, как вы это называете, я возьму сквозь отсказанную первую тему сегодняшнего собрания. Пусть это будет бег в мешке. Но у меня неделя сроку. Авось допрыгну.
  
   6
   С каждым днем, придвигавшим меня к следующей субботе, я все крепче запутывался в собственных своих догадках и домыслах. Как было понять "ухожу" Papa? Была ли это простая демонстрация, направленная против Фэва, или протест, бьющий гораздо сильнее и дальше: может быть, это было твердое решение, а может быть, и минутный каприз; от чего он отстранялся - от ста тысяч или от шести? Вспомнилось бледное, в себя глядящее лицо, неровный удаляющийся шаг. Может быть, ему нужна моя помощь? И я уже не думал - идти или не идти. К тому же притяжение суббот, втягивающая сила пустых полок, черный соблазн бескнижия, очевидно, начинали действовать и на меня.
   Дождавшись дня и часа, я подходил к Клубу убийц букв. Над затоптанным снегом мглилось уже первое предвесеннее тепло, а ледяные сосули, проникая с крыш, плакали, дробно стуча слезами о панель. Когда дверь впустила меня в комнату собраний, первое, что я увидел: пустое кресло Papa. Пришли все: кроме него.
   Как всегда - раз и еще раз щелкнул ключ, как бы отделяя комнату черных полок от мира, - и я почувствовал короткий и теплый толчок в мозг.
   Шог, которому предстояло говорить, тоже несколько раз кряду, с выражением беспокойства оглядывал место, не дождавшееся человека. Председатель подал знак, - тогда, повернувшись лицом к темной яме камина (близящаяся весна потушила его), он сделал усилие сосредоточиться и начал.
   - Марка Лициния Септа нашли у порога полутемного таблинума: он лежал мертвый, меж развернутых свитков.
   Рабы покойного Септа, Манлий и старый хромой Эзидий, перенесли тело на каменную скамью таблинума, наскоро одели в лучшую тогу с тонкой красной каймой, омыли лицо и рот, облепленные кровавой пеной, разжали стиснутые смертным спазмом зубы и, вложив в них медный обол, занялись похоронными хлопотами.
   Две старые плакальщицы, нюхом учуяв покойника, уже стучали бронзовым молотком у дверей заднего дворика; там у шепеляво брызжущего фонтана Эзидий спорил с пискливыми старушечьими голосами, стараясь выторговать хоть десяток-другой сестерций: покойный Марк Септ был беден - приходилось экономить.
   Манлий побежал заказывать похоронную лектику, купить благовоний, условиться с факельщиками и оповестить двух-трех друзей покойного. Марк Септ жил бедно и одиноко среди папирусов и вощеных дощечек, чуждаясь близости с людьми. Манлий думал управиться до захода солнца.
   Но труп нельзя оставлять без призора: этим могут воспользоваться злые ларвы и бродячие тени.
   - Фаба, эй, Фаба, где ты?.. Опять на улице, шалунья. Поди сюда. Вот скамеечка: сядь у ног господина. Не бойся, что он белый и не шевелится, - господин умер. Ну, тебе еще не понять: сиди здесь смирно, пока Эзидий не кончит со старухами. А там подоспею и я.
   У маленькой шестилетней Фабы было свое важное дело, и не прикажи ей так строго отец, она ни за что не осталась бы в полутемной комнате: за домом, у перекрестка, расположился со своим лотком продавец засахаренных фиников, изюма и фиг: смотреть и то приятно. А здесь...
   Фаба села на скамеечку, поджав ноги, и стала прислушиваться: в таблинуме было тихо; синяя большая муха прозудела и затихла; но и сквозь стены доносился голос продавца: "Финики, финики - по оболу вязка. Купите сладких фиников - по оболу, только по оболу"...
   "О, если б..." - забилось маленькое сердце, и Фаба облизнула пунцовые губки.
   Марк Лициний Септ лежал, зажав обол меж каменеющих губ, и тоже слушал: пройдя отоненным смертью слышаньем сквозь голоса плакальщиц, выкрики продавца; дальше - сквозь шумы и клики улицы; дальше -сквозь говоры земного круга, - он ясно различал и дальний плеск Харонова весла, и печальное шептание теней, зовущих и его туда, к черным водам Ахерона. Мертвому Септу звучали - и шаг звезд, идущих по дальним орбитам, и шорохи букв, копошащихся в свитках папируса, не убранного с пола, были внятны и думы Аида, и мысли маленькой Фабы, дочери раба, сидящей вот тут, у его изголовья. В остеклевающих зрачках - сквозь муть - просинели сиявшие из дрожи ресниц глаза дитяти: жизнь. И тотчас же зрачки стало медленно втягивать мглой.
   Весло Харона плеснуло ближе.
   - Сладкие финики, сушеные финики - по оболу, только по оболу.
   - О, владычица Юно, если бы мне... - прошептала Фаба.
   И страшным последним усилием каменеющих мускулов Лициний Септ разжал зубы (от усилия пелена вокруг глаз сгустилась, застлав Фабию, стены и весь круг земли), и медный новенький обол, скользнув из губ, покатился по полу и с легким звоном лег у ног изумленной Фабы. Она поджала ножки к самой доске скамьи и часто дышала. Все было тихо. Неподвижный господин ласково улыбался ей прозрачно-белым лицом. Фаба протянула руку к оболу.
   Финики были очень вкусны. А Марка Лициния Септа похоронили так, без обола: не доглядели.
   Сроки Септу исполнились. Вознесенный над землею, скользил он среди жалобно шепчущих теней к обиталищу мертвых. Позади пронзительные визги и ритмические выкрики сторговавшихся таки плакальщиц, впереди плескание черных волн Ахерона.
   Вот и срыв берега. Звук весел. Чу! Ближе. Еще. Ладья отерлась бортом о берег. Шаткие тени слетались на шум - с ними и Септ. Старец Харон уперся ступнею в берег. В блесках кровавых зарниц выступало и никло его лицо: выдвинутая вперед нижняя челюсть, обросшая спутанной седой бородой, хищный блеск глаз. Трясущейся костистою рукою Харон быстро, привычным движением, ощупывал рты мертвецов - и оболы, один за другим, звенящей струей падали в кожаную суму, прикрепленную к набедрию старца. Пальцы его коснулись и губ Септа.
   - Обол, - спросил перевозчик. - Где твой обол за переправу?
   Септ молчал. Тогда Харон оттолкнулся веслом; ладья, наполненная тенями, отчалила. Септ остался один у опустевшего берега Смерти.
   На земле: день-ночь-день-ночь-день. А у черных вод Ахерона: ночь-ночь-ночь. Без брезга, без полдня, без сумерек. Тысячи раз причалила, тысячи раз отчалила ладья Перевозчика, а Март Септ все оставался один - меж жизнью и смертью. Всякий раз, заслышав плеск ладьи, приближался он к шуму вод, и всякий раз скряга Харон отстранял его, не принесшего обола, от борта. Так бродил Септ, не принесший обола, у черных вод: покинувший жизнь и не принятый в смерть.
   Просил он у слетавшихся теней об оболе: но те, стиснув крепче в замерших губах плату Земли Аиду, пролетали мимо. Тьма смыкалась за ними. Понял Септ - мольбы напрасны; и обернувши лицо к земле, стал он ждать, годы и годы, когда придет к Ахерону та, которой он отдал свой обол мертвых.
   Финики были сладки, это так, - но жизнь горька и безрадостна. Девочку Фабию, дочь раба, после внезапной смерти господина четырежды перепродавали. Когда Фабия стала красивой синеокой девушкой, зацеловали губы ее и заласкали тело. Так переходила она из рук в лапы, из лап в щупальцы. Печаль вошла в синие глаза рабыни и не уходила из неперепроданной души ее. Время катилось от года к году, как стертый обол, оброненный наземь. Последний хозяин тела - старый проконсул Кай Ригидий Приск был щедр к своей наложнице: Фабия спала на мраморном ложе среди курений и веющих опахал, но странный неотступный сон трижды посетил ее: снились плески черной реки, чье-то знакомое, милое-милое, лицо с окаменевшим, мучительно разжатым ртом, чей-то печальный, из далей зовущий шепот: "Обол, отдай мне обол - мой обол мертвых".
   Целые горсти их раздала Фабия нищим и в храмы: но видение не исчезало.
   Проконсул Ригидий умер. Фабии предстояло перейти к его наследнику, по инвентарному списку. Когда слуги наследника пришли к ее порогу, никто не откликнулся за пурпуровой завесой.
   Вошли внутрь: Фабия лежала на мраморном ложе, неподвижно раскинув руки: как для объятий. Вещь, занумерованную в инвентарном списке номером пятым, пришлось, с соблюдением соответствующих формальностей, вычеркнуть: кладбище самоубийц приняло новый труп.
   Марк Септ узнал близящуюся тень: она скользила в веренице мертвых, с запрокинутой назад головой, с прозрачно-белыми руками, раскрытыми будто для объятий; меж бледных губ мерцало полукружие обола. Подплыла ладья. Септ преградил путь Фабии.
   - Ты узнала?
   - Да.
   - Здесь меж смерти и жизни - годы и годы - жду. Отдай обол, отдай мне обол мертвых.
   Тогда...
   И рассказ вдруг остановился, как если бы и ему преградили путь.
   - И тогда, - повторил Шог, медленно обводя глазами круг своих слушателей, - как бы с этим "тогда" поступили, ну, хотя бы вы, Хиц?
   Спрошенный удивлялся не более секунды; быстро выставившись навстречу вопросу остриями подбородка и локтей, он стал притискивать слово к слову:
   - К вашему "тогда" незачем приискивать "когда". Бесполезно. Вы завели тему в такой мистический туман, в котором легче потерять начало, чем найти конец. Выбирайтесь, как знаете. Я к Ахеронам не ходок.
   - Ну а вы, Дяж? - продолжал Шог, и нельзя было разобрать, шутит ли он или спрашивает всерьез.
   Круглые стекла мотнулись из стороны в сторону:
   - Любезный Шагг, то есть, виноват, Шог, с Вашими тенями я бы распорядился так: один обол на двоих. Все уже больше, чем ничего. Получив его, Харон пускает в ладью - и Фабию, и Септа. Но доплыв до средины Ахерона, меж двух берегов, смерти и жизни, божественный скряга говорит им: "Вы уплатили мне за полупуть". И герои ваши, над которыми уже занесено грозное весло адского перевозчика, принуждены высадиться посреди реки: прямо к знаменитым, воспетым Эврипидом и Аристофаном, божественно квакающим ахеронским лягушкам. Туда и дорога.
   Шог, поблагодарив кивком головы, повернулся к следующему:
   - Фэв?
   - Тому, в чьих легких расселась одна из этих ахеронских жаб, - дно реки, обтекающей смерть, не всегда внушает смех. Скажу одно: от вашего рассказа у меня медный привкус на губах. Спрашивайте следующего.
   Но следующий, Тюд, не стал дожидаться своего имени. Придвинувшись к Шогу - колени к коленям, - он быстро заговорил:
   - Мне кажется, я угадываю ваш, вернее, наш конец, Шог: и тогда... постойте... и тогда Фабия приблизила к Септу обол, сверкавший меж ее губ. Септ потянулся к нему изжаждавшимся ртом. Сначала слились губы, потом - души. А оброненный обол, скользнув вниз, канул в черные воды межмирья. Ладья отчалила без них. Двое остались меж смерти и жизни, потому что любовь - это и есть... Вы понимаете? Вот мне интересно, что скажет Зез.
   - Я скажу, - глухо отозвался тот, - что вместо придумывания конца лучше передумать заново начало: я бы строил его совсем по-иному...
   - Почему?
   - Не знаю. Может быть, потому, что я человек... человек, крепко зажавший свой обол меж зубов. Мой рассказ в следующую субботу сделает мои слова ясными: для всех и до конца.
  
   7
   Возвратившись домой, я долго не ложился, вспоминая все перипетии вечера. В череду образов от времени до времени вдвигалось пустое, молчаливое кресло Papa. Как бы поступил он с оболом мертвых? Затем я стал думать о причинах, заставивших его уклониться от собрания. И странно: беспокойство, мучившее меня всю прошлую неделю, как-то утишилось и улеглось. Возможность случайности устранялась. Было ясно, что Рар порвал с кружком. Тем лучше. План мой был таков: посетить еще одно собрание замыслителей, окончательно убедиться в решении Papa и осторожно выведать его настоящее имя, а если можно, и адрес.
   Всю эту неделю мне слегка нездоровилось. Я не выходил из дому. За окнами комнаты агонизировала зима: снег чернел и ник; из гнилых луж глядели грязные комья земли; на голых деревьях, будто дожидаясь тления, сутулило крылья воронье, о жесть подоконника размеренно, по-псаломщичьи, бормотали капли.
   Шесть раз переменил мой отрывной календарь цифры, прежде чем я увидел слово: суббота.
   Перед вечером, в обычный час, я отправился на собрание. Я шел медленно, шаг за шагом, обдумывая, к кому и в какой форме обратиться с моими расспросами о Pape. Приближаясь к дому, где происходили наши собрания, я увидел человека, быстро сбегавшего со ступенек подъезда. Под развевающейся пелериной и надвинутыми полами шляпы угадывалась фигура Тюда - я хотел уже окликнуть его, но не знал как. Тем временем он нырнул за угол дома. Недоумевая, я взошел на крыльцо и позвонил. Дверь тотчас же открылась, и навстречу мне, осторожно озираясь, выглянуло лицо самого Зеза. Я хотел войти, но он загородил дорогу:
   - Собрания не будет. Вы знаете о Pape?
   - Нет.
   - Как же. Дуло меж зубов и... Завтра под лопату.
   Я стоял ошеломленный, не в силах ни спросить, ни ответить. Лицо Зеза придвинулось ближе:
   - Ничего. Придется прервать собрания, на неделю-другую, не больше. Возможен визит полиции. Пусть: никому еще не удавалось, обыскивая пустоту, найти. Вы, кажется, взволнованы? Бросьте. Что бы ни случилось, надо уметь одно: крепко зажать меж зубов свой обол. И только.
   Дверь захлопнулась.
   Я хотел позвонить еще раз. Потом раздумал. И, возвратившись к себе, долго не мог преодолеть оцепенения, охватившего меня. Пододвинувшись с креслом к столу, я сидел, глядя в черную ночь за окном - тупо и бессмысленно. На стене размеренно цокал маятник.
   Я их не ждал: они пришли сами - одна вслед другой - пять суббот. Я гнал их из памяти прочь: но они не уходили. Тогда я протянул руку к чернильнице и отщелкнул крышку. Субботы закивали головами - так-так, губы их зашевелились; и начался диктант. Я еле поспевал за пером: слова, вдруг хлынувшие из пяти ртов, тискались вперебой под расщеп. Изголодавшиеся и торопливые, они жадно глотали чернила и вперегонки мчали меня со строк на строки. Пустота черных полок вдруг заворошилась; я едва успевал управляться с нахлынувшими образами.
   Вот уже четвертая ночь на исходе. На исходе и слова. Мое писательство, начавшееся так нежданно для меня, еле родившись, умрет. Без воскресения. Ведь я писательски безрук, это правда - словами я не владею; это они овладели мной, взяли меня напрокат как орудие мщения. Теперь, когда их воля выполнена, я могу быть отброшен.
   Да, эти полупросохшие листки научили меня многому: слова злы и живучи, и всякий, кто покусится на них, скорее будет убит ими, чем убьет их.
   Ну вот и все, вот и ткнулся в дно. Опять без слов - навсегда. Экстазы четырех ночей взяли из меня все: до предела. И все же пусть ненадолго, на скудные миги, но удалось же мне разорвать орбиту и вышагнуть за "я"!
   Вот - отдаю назад слова; все, кроме одного: жизнь.
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 223 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа