Главная » Книги

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв, Страница 4

Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Клуб убийц букв


1 2 3 4 5 6

сом в том, что бациллы скорее мыслей проберутся в мозг. Уже наутро после экстренного заседания рабочие не вышли на стройку экстериоризатора; на улицах было заметно какое-то недоброе оживление; по рукам ходили свежеотпечатанные подпольные листовки; за городом загудел митинг; войсковая часть, посланная для окружения сборища, не выполняла приказа. Зес понял, что на счету даже минуты, он не стал тратить их на созыв Совета, а бросился, вместе с десятком приверженцев, в невидимый городок, где стояли прозрачные мачты иннерваторов. Никто не остановил их - весь персонал, обслуживающий машины, находился сейчас на митинге.
   Толпа, созванная прокламациями, сгрудилась - голова к голове - в огромной ложбине, начинавшейся тотчас же за городской чертой. Ораторы кричали с деревьев, по-птичьи пронзительно: одни о заговоре, будто бы уже полураскрытом, другие - о народных деньгах, невесть на что растраченных, третьи - об измене народу, четвертые - о мщении и расправе. Из шевелящегося муравейника выдергивались кверху кулаки и палки, прокатывались грохоты гимнов и рев проклятий. Из-за шума никто не слышал тихих, стеклисто-тонких звуков, внезапно всверлившихся в воздух. Внезапно же начало происходить что-то странное: часть толпы, вдруг отделившись, выклинилась из митинга и двинулась назад в улицы. Ораторы, сидя на своих деревьях, подумали было вначале, что это их слова толкают к действию, но они ошибались - это было дело пущенных в ход первых эксов. Толпа примолкла. Теперь были ясно слышны сплетающиеся звоны иннерваторов; вот зазвучал еще один, острый и вибрирующий, и новая процессия, быстро накапливающая людей, как магнит железные опилки, потянулась, безлюдя митинг, под углом в девяносто градусов к первой. Даже некий молодой агитатор, сидевший на дубовом суку, теперь уже ясно видел, что так не идут на месть и разгром: все включавшиеся в шествие шагали, как-то странно втиснув локти в тело и автоматически четко отстукивая шаг. Пока юный агитатор, почти плача от обиды и гнева, пытался кричать вслед уводимым, невидимое что-то, вдруг охватив его мускулы, разжало кисти рук и притянуло локти к телу; теряя равновесие, юноша грохнулся с сука оземь, но не успел уже закричать: невидимое что-то притиснуло челюсть к челюсти, пресекло крик и, задвигав вдруг тяжами расшибленных ног, заставило их, сгибая и разгибая им колени, присоединить агитатора к процессии: в душе у юноши бушевала ненависть и бессильное бешенство. "Только бы добраться до дому, взять оружие - и тогда посмотрим", - бунтовал мозг, но мускулы задвигали тело в сторону, противоположную дому. "Куда я иду?" - металась изолированная мысль, а тем временем шаги, точно отвечая на вопрос, медленно - по два удара на секунду - подводили собственника мыслей к железной ограде невидимого городка. "Тем лучше, - обрадовался агитатор, - вас-то я и искал", - и он почти со сладострастием представил себе, как будет бить чем ни попало по прозрачным нитям, как подкопает стеклянную мачту и порвет провода от подземных роторов. Шаги, как бы поддакивая, подвели его к сплетениям самого большого, еще не вполне законченного сверхсильного экстериоризатора; юноша напряг все силы - казалось, таинственное что-то помогало ему, - он схватился за стеклянную, полуввинченную трубу, и тут руки, как будто нечаянно соскальзывая со скользкой поверхности, стали медленно, но методически довинчивать мачту: только теперь несчастный понял, что вместе с другими, автоматически распределившимися по площади городка людьми, он работает над достройкой эксов.
   Эфирный ветер, начав дуть от невидимого городка, быстро поопрокидывал конституции государств, окружавших страну, приютившую идею Нететти - Тутуса. В несколько порывов эфира было сделано несколько революций; Зес называл их "революциями из машины". Делалось это чрезвычайно просто: дергая людей за мускулы, как за веревочки у движущихся кукол, экс, действующий по определенному радиусу, накапливал их в столичных центрах, окружал куклами государственные учреждения и дворцы, заставляя толпы артикулировать - всех, как один человек, - какой-нибудь несложный, в два-три слова, лозунг. Людям, избегнувшим включения в иннерватор, оставалось бежать - подалее от эфирных щупалец машины. Но вскоре был закончен и пущен в ход сверхсильный экс, достававший до мускулов и через океаны. Сбившиеся в беспорядочные толпы, беглецы пробовали организовывать сопротивление; на их стороне были некоторые преимущества: гибкость и многосложность движений, которых не было у толчкообразно движущихся, шагающих по прямым линиям, не способных к ориентировке новых людей. Тогда началось методическое, по квадратам, истребление невключенных. Идеально ровные шеренги "новых" шли, как косари по зрелой пашне, от межи до межи, скашивая все живое прочь с пути. В смертельной тоске люди прятались в чащу лесов, зарывались в землю; иные же, имитируя автоматические движения новых, примыкали к шеренгам своих, лишь бы не быть убитыми. Работа по очистке человечьего сора, как выразился однажды наш Зес, корректировалась на местах специальными наблюдателями из числа тех двух-трех сотен иммунизированных, на которых работали эксы. Когда эфирная метла кончила мести - все территории были соединены в одно мировое государство, которому было дано имя, сочетающее название машины и реактива: Эксиния.
   После этого диктатор Зес объявил о переходе на мирное строительство. Прежде всего необходимо было озаботиться о создании человеческого аппарата, который мог бы достаточно точно, с квалифицированной автоматичностью обслуживать аппараты системы Тутуса. Дело в том, что в период переворота и борьбы у машин приходилось работать все той же горсточке иммунизированных: управление эксами требовало сложной системы движений и учета столь же сложной сигнализации. Последнее создание Тутуса - экс для управления всеми эксами был наконец воздвигнут и освободил олигархов в значительной степени от нервной и трудной работы по подаче иннервации. Второй реформой была ликвидация в Эксинии народного образования: представлялось совершенно излишним обучать тому или этому людей, если и это и то могли проделать иннерваторы; графа расходного бюджета по просвещению масс была заменена графой расходов на усовершенствование единой центральной нервной системы, сконцентрированной в невидимом городке. Затем "ех" каждого человека - его мускульная потенция - был взят на учет, и, сидя у клавиатуры центрального экса, Зес с точностью знал ту сумму мускульной силы, запас труда, который можно было в любой момент бросить на выполнение того или иного задания, распределить и перераспределить как угодно. Вскоре города Эксинии украсились грандиозными, циклопической мощи сооружениями, правда, застройка велась по единому плану, ориентирующему по линиям эфирных волн: прямые, как дорожки кегельбанов, улицы - от жилых корпусов к фабрикам и обратно - легли все и всюду по параллелям к меридианам и линиям долгот. Сами работники, из которых иннерваторы брали все наличие их сил, стали жить в просторных и светлых дворцах, получая изобильную пищу, но радовало ли их это - неизвестно. Психика их, отрезанная от внешнего мира, изолированная в их разлученных с мускулами мозгах, не давала ни малейшего знака о своем бытии.
   Правительство, неуклонно проводя план полной эксификации жизни, заботилось и о ее продлении. Плановая организация любви потребовала сооружения еще одного, так называемого Случного, экса, который, действуя периодически, короткими, но сильными ударами эфира бросал мужчин на женщин, случал и разлучал с таким расчетом, чтобы наименьшая затрата времени давала наибольшее число зачатий. Кстати, один из иммунизированных, личный секретарь Зеса, молодой человек с этакой прядью волос, как вот у нашего Шога, - ну, чтобы не искать долго имени, назовем его Шагг.
   - У вас довольно бесцеремонная манера изготовления имен, - дернулся в кресле Шог, - и я советовал бы вам...
   - К порядку. Право делать замечания принадлежит здесь только мне, - возвысил голос председатель. - Продолжайте рассказ.
   - Так вот, этот Шагг, еще задолго до всяких эксификаций тщетно вздыхавший о некой даме, которая, не взирая на приятные качества оного Шагга, ставила его ни во что, - Шагг этот решился на следующий шаг: прибегнуть к помощи экса. Машине было все равно. В указанный юношей час она привела женщину в указанное место, но сама, так сказать, не уходила, то есть нервный и мнительный юноша ощущал ее и внутри любви -он почти с галлюцинаторной ясностью слышал: кружили стальные роторы, смыкались и размыкались вибрирующие токи, тянулся нудный и тонкий высвист. Да, друзья мои, ветер, дергавший - в тот, помните, первый день - за тесемки легких полукружий, умел наполнить их, в сущности, только воздухом - ну и эксы могли приготовить все что угодно, кроме эмоций. Одним словом, наутро наш бедный Шог... виноват, Шагг был грустен и неразговорчив, и когда его патрон, благоволивший к юноше, потирая руки, похвастал, что перестройку мира можно считать вчерне законченной, он наткнулся на молчание и угрюмый блеск глаз.
   Наступили месяцы и годы отсчитываемой на счетчиках, точно дозируемой и распределяемой действительности; история, заранее, почти астрономически вычисленная, превратилась в своего рода естествознание, осуществляемое при помощи двух классов: инитов, которые управляли, и эксонов, которыми правили. Казалось, что Pax Exiniae 1 ничем не может быть нарушен, но тем не менее...
   1 Мир эксонов (лат.).
  
   Первые "выпадения из плана", как запротоколировали их на заседании Верховного Совета, имели видимость случайных исключений в мире включенных. Так, например, вместо того, чтобы проходить мосты вдоль, некоторые - очевидно, неточно иннервированные - эксоны стали переходить их поперек; таким образом, с мускульного запаса пришлось списать изрядное количество выбывших особей; амортизация эксов получала несколько высокий коэффициент. Обнаружились перебои в работе случной машины: виды на человеческий урожай не оправдывались - рождаемость давала довольно низкий балл. Все бы это ничего, но положение стало тревожным, когда обнаружились какие-то технически неучтенные отклонения и неправильности в работе иннерватора, приводившего в действие "аппарат" Эксинии. Тутус, которого взяли в кольцо вопросов, раздумчиво покачал головой - и в конце концов заявил:
   - Чтобы выверить машину, есть один способ: остановить ее.
   После длительного совещания решено было, в виде опыта, остановить экс No 1, во-первых, потому что он как наиболее длительно работающий давал максимум перебоев, во-вторых, потому что в него, как вы помните, были включены душевнобольные - казалось наиболее гуманным принести в жертву именно их.
   В назначенный день и час экс No 1 прервал подачу иннервации, и несколько миллионов людей, подобно парусам, лишенным ветра, мгновенно опали, дрябло обвисли книзу и - кто где был - неподвижно распластались на земле. Иные иниты, проходя мимо списанных со счета эксонов, видели двигавшиеся в неподвижных тушах глаза, вздрагивающие ресницы и дышащие ноздри (кое-какие мелкие мускулы оставлялись людям, как безвредные для социоса, в их распоряжение) ; через три-четыре дня мимо обездвиженной человечины нельзя было пройти, не затыкая носа, так как она начала заживо сгнивать; проверка машины не была закончена, поэтому - в интересах социальной гигиены - всю эту дергающую ресницами человечину... пришлось свалить в ямы и сравнять над нею землю.
   А между тем долгий и тщательный осмотр экса No 1, разобранного на мельчайшие составные части, дал совершенно неожиданные результаты.
   - Иннерватор в абсолютном порядке - был и есть, - с гордостью заявил Тутус, назначенный главным экспертом. - Обвинение, предъявленное машине, считаю неправильным. Но если причина эксцессов не в эксах, то... ее надо искать в эксонах, в изолированности и безнадзорности их психик. Недавно я наблюдал чрезвычайно элементарный и потому показательный случай: эксон, поставленный у ручки аппарата и иннервируемый на вращение ее справа налево, на самом деле толкал рычаг то вправо, то влево, как если б в мускулах его действовали две направленные друг против друга иннервации. Да, отрезав доступ их мозгам в мир, мы и себе отрезали наблюдение над их психикой. Через порог комнаты, запертой на ключ, не переступить: ни изнутри - ни извне. Меня, разумеется, совершенно не интересуют все эти душеобразные придатки, претендовавшие в прежние варварские времена на нелепейшие названия вроде "внутреннего мира" и т. д. ...
   - Но это не интересует и вас, Дяж, - ударил по рассказу звонкий голос Шога. Повернув пылающее лицо к прерванному им рассказчику, не обращая внимания на предостерегающий жест председателя, скороговоркой, почти глотая слова, Шог бросил их во фланг рассказу: - Да, вас, как и ваших Тутусов и Зесов, не интересует единственно интересное во всей этой фантасмагории - проблема обезмускуленной психики, духа, у которого отняли его действенность; вы входите в факты извне, а не изнутри; вы хуже ваших бактерий: они пожирают факты, вы - смыслы фактов. Подайте нам не историю об эксах, а историю об эксонах, и тогда...
   - Представьте себе, мой Шагг был того же мнения. На описываемом мною собрании после выступления Тутуса он - несколько неожиданно для патрона - вскочил с своего места и, сверкая глазами, стал говорить о том, что... но от повторения его "что" Шог меня освобождает. Спасибо. Иду дальше. Так вот, надо вам знать, этот самый Шагг, о бытии которого я уже докладывал собранию, отдавал свои досуги сочинительству повестушек. Разумеется, тайно и, разумеется же, "для себя", так как найти "других" в век эксов литература, отрезанная вместе с "внутренними мирами" напрочь и начисто, - найти других, говорю я, она, конечно, не могла. Одна новелла Шагга, называвшаяся, кажется, "Выключенник", рассказывала о некоем якобы гениальном мыслителе, который к моменту переворота, произведенного невидимым городком, досоздавал свою систему, открывавшую новые великие смыслы; внезапно включенный в ряды автоматов, он проделывал вместе с ними какую-то элементарную, в пять шесть движений, изо дня в день одну и ту же, работу и был бессилен бросить человечеству свою всеспасающую мысль: в мире, где действование и мышление, замысел и овеществление разобщены, он, видите ли, выключенник.
   В другом этюде повествовалось о некоей от глубины души до кончиков ногтей прекрасной даме (биография зачастую лезет, куда ее не просят) - даме, которую машина отдает именно тому, кому отдано и ее сердце, но "он", изволите ли видеть, не знает этого и никогда не сможет узнать. В произведении этом было много зачеркнутых строк и чернильных клякс, так что разбираться в нем подробнее не берусь.
   Наконец "симпатичное дарование" нашего автора остановилось на теме о жизни, попадающей и в бытие, и в машину одновременно, то есть рассказывалась история ребенка, постепенно вырастающего в отрока, пробуждение сознания в котором застает его уже включенным в экс; для существа этого не существует мира за пределами экса: экс для него трансцендентален, все же его собственные поступки представляются внешними вещами, как для нас предметы и тела окружающего нас мира; собственное тело видится ребенку отодвинутым от сознания и никак с ним не связанным, - короче, ход машины, обуславливающий все объективно происходящее, представляется ему как бы третьей кантовской формой чувственности, в равных правах с временем и пространством. Притом эксообразное мышление этого существа, не знающего о возможности перехода от воления к поступку, от замысла к осуществлению, естественно приходит к признанию бытия мира замыслов и волений в самих себе, то есть к крайнему спиритуализму. И все же, шаг за шагом, Шагг выводит своего героя за черту сомкнутого круга, заставляя отыскивать и отыскать его некий ех, переступающий за грани эксовой логики: для этого автор пользуется, как это намечалось и в предыдущем его рассказе, случайными совпадениями (пусть чрезвычайно редкими) между желанием, возникающим в душе, и поступком, привносимым извне, из экса; наблюдения над этими случайными моментами гармонии приводят эксона к мечте об ином умопостигаемом мире, в котором исключения эти превращены в правило и... но не буду кончать, потому что и Шагг не кончил: радиограмма от Зеса требовала немедленного его прихода.
   Явившись к своему патрону, Шагг застал его в обществе, - хотя слово "общество" тут вряд ли подойдет, - застал его стоящим перед двумя эксонами, вдвинутыми в сиденья кресел.
   - Вы хотели вшагнуть в потустороннее, если я вас правильно понял на последнем собрании. Закройте дверь. Так. А теперь я вам распахну души вот этих двух. Садитесь и наблюдайте.
   - Но я не понимаю... - пробормотал Шагг.
   - Сейчас поймете. Два часа сорок минут тому назад я ввел им в кровь почти по грамму инита. Тут вот в пузырьке хватит еще на два-три таких же опыта. Инит действует к концу третьего часа. Внимание.
   - Но значит, Нететти... его смерть. - И Шагг почувствовал, что глаза его заблудились меж манекенов, Зеса и крохотного пузырька, поставленного на стол.
   - Бросьте о пустяках. Смотрите: один начинает шевелиться. Несколько минут тому я приказал их выключить из экса. Значит, вы понимаете...
   И действительно, один из манекенов вдруг странно дернулся, выгнул грудь и сжал кулаки. Глаза его оставались закрытыми. Затем меж губ его проступила, пузырясь, пена, он вдруг раскрыл немигающие глаза и мутно уставился в стоящих перед ним людей. Казалось, мозг его, в течение долгих лет разлученный с мускулами, ощупью отыскивал к ним дорогу - и вдруг произошел контакт: рванувшись с места, эксон с звериным ревом бросился на стоявшего в двух шагах от него Зеса. Мгновение - и они покатились по полу, ударяясь о ножки стола и опрокидывая мебель. Шагг бросился к свившимся в клубок телам и, замахнувшись головкой ключа, зажатого еще в его руке, изо всей силы ударил эксона в висок. Зес, высвободившийся из тисков, поднялся, с трудом ловя воздух разбитыми губами. Первыми его словами было:
   - Добейте. И свяжите другого. Немедля.
   Когда Шагг стягивал узел на схваченных веревкой руках живого эксона, тот зашевелился, как шевелится человек, просыпающийся после долгого глубокого сна.
   - Скрутите ему ноги, - торопил Зес, сплевывая кровь на пол, - с меня достаточно и одной схватки.
   Человек, связанный по рукам и ногам, раскрыл наконец глаза. Судороги, стягивавшие его тело, не были похожи на движения буйного помешанного; он не кричал, а только тихо и жалобно, почти по-собачьи, скулил и всхлипывал; из синих, пустых глаз его текли слезы. Зес, постепенно приходя в себя, пододвинулся вместе с креслом и с чуть печальной улыбкой оглядывал связанного человека.
   - Я знавал их обоих, Шагг, в их прежней, доэксовой жизни. Вот этого, еще живого, я почти любил, и почти как вас. Это был прекрасный юноша, философ и немного поэт. Признаюсь: для опыта освобождения я выбирал с пристрастием - я хотел людям, когда-то близким мне, вернуть их прежнюю неомашиненную жизнь, отдать им назад свободу. И вот, сами видите. Но будет с этим. Сделаем выводы: если эти двое, бывшие до включения в иннерватор людьми с абсолютно здоровой психикой и крепкой мыслью, не выдержали отлучения от действительности, то у нас есть основание думать, что и другие психики эксификации не вынесли. Короче: мы окружены безумием, миллионами умалишенных, эпилептиков, маньяков, идиотов и слабоумных. Машины держат их в повиновении, но стоит их освободить, и все они бросятся на нас и растопчут - и нас, и нашу культуру. Тогда - Эксинии конец. Заодно уж скажу вам, мой романтический Шагг: приступая к этим опытам, я мнил приблизить иную эпоху, эпоху инита. Я думал, уж не ошибся ли я, выключив Нететти и иных: одних из жизни, других из свободы. Но теперь я вижу... одним словом, это кстати, что пузырек с последними граммами инита во время нашей схватки разбился.
   Выйдя на улицу, Шагг автоматически повернул вдоль улицы и шел, сам не думая куда. Это был час, когда серии возвращались с работы; попав в шеренги, медленно и методически - два удара в секунду - шагающих людей, наш поэт и не заметил, как вскоре подчинился четкому и точному ритму шеренг, ему даже нравилась та легкая бездушная пустота, какую привносило в него соприкосновение с мертвыми толчками машин; после происшедшего в кабинете Зеса ему хотелось возможно дольше не думать, выиграть время у мысли, и он нарочно, как бы включаясь в какую-то игру, притиснул локти к телу, как и те, что вокруг, и, уставившись глазами в круглый затылок впереди идущего эксона, подумал: "Надо, как он, всё, как он, - так легче". Затылок, мерно качаясь, повернул от перекрестка влево. И Шагг. Затылок по прямому разбегу проспекта двигался к стальному горбу моста. И Шагг. Шли по гулкому взгорбию меж каменных параллелей перил. Вдруг затылок - как шар, заказанный от двух бортов, ткнулся о перила справа, потом - под углом отражения - по прямой на перила слева. И Шагг. Затылок, круглясь и алея, свис с борта и нырнул в лузу - вниз: всплеск. И Шагг: всплеск.
   Когда Зесу, принимавшему доклад дежурного по иннерваторам, сообщили о смерти секретаря, он лишь на секунду судорожно свел брови и тотчас же поднял глаза на прервавшего рапорт инита:
   - Дальше.
   "Дальше" было очень тревожное: случаи неподчинения иннервациям множились час от часу и начинали принимать массовый характер. Эксонов-аппаратчиков, обслуживавших центральный экс, требовавший чрезвычайно точных и сложных мускульных разрядов, пришлось снять с работы и уничтожить: они становились слишком опасными. У клавиатур всех аппаратов, как в период борьбы за Эксинию, снова стали иниты. Пододвинулись трудные и черные дни: отвыкшие от работы, изнеженные олигархи должны были снова почти бессменно встукивать в клавиши грандиозного инструмента искусственное бытие. Но гармонии, прежней точно исчисленной гармонии не получалось: клавиши как бы заскакивали, толчки иннерваторов рассеивались в эфире, не доходя до мускулов, вдруг отказав в повиновении, партитура фактосочетаний не вошла в смычки. Прозрачные мачты невидимого городка еще продолжали звучать роем тонкопоющих стеклянных ос, но мудрая гармония их была разорвана на груды бьющих друг о друга эфирных волн, и пресловутый Pax Exiniae оказывался нарушенным и искаженным.
   Каждый день на колючей проволоке, густыми рядами которой невидимый городок, собравший сейчас в себя всех инитов, был обмотан - находили трупы эксонов, стремившихся прорвать стальное кольцо. Большинство наблюдателей - из числа инитов, - работавших на местах, погибли насильственной смертью; остальные бежали в центр. Послать кого-нибудь им на смену не представлялось возможным, - городок оказался изолированным и окруженным: проволокой, безумием, безвестностью.
   Трупы самовыключившихся подвергались вскрытию; тщательно исследовались их мозг и система двигающих нервов. Вскоре в мозгу их было обнаружено присутствие неведомого науке вещества: оно вырабатывалось внутри нервных тканей в чрезвычайно ничтожном количестве; очевидно, это была какая-то защитная внутренняя секреция, постепенно накапливавшаяся в организмах самовыключавшихся и как-то связанная с процессом выпадания из экса. Зес пригласил к себе заведующего химической лабораторией, просил точно описать феномен и, выслушав все пункты, вынул ждавшие под пресс-папье тонкие пожелтелые листки и придвинул их к глазам химика. "Почерк Нететти", - забормотал тот смущенно, выпрыгивая глазами из строк.
   - Мне говорили - вы химик, а не графолог. К делу Сходно ли это с формулой новооткрытой секреции?
   - Тождественно.
   - Спасибо. В таком случае будем считать, что вами вторично открыто вещество, а мною его имя: инит.
   На последнем собрании коллегии, отслушав мнения, Зес резюмировал:
   - Итак, in восстало на ex. Исход борьбы инита с виброфагами ясен. Но пока виброфаги не открыли фронта, пока миллионы безумий не прорвались к мускулам, мы еще можем свести игру на ничью. Я предлагаю остановить эксы. Немедля - сразу и все.
   При голосовании все воздержались. Кроме Зеса. один его голос оказался достаточным, чтобы остановить все голоса невидимого городка. Жужжание эксов, закачавшись в воздухе, стало медленно утишаться, скользя хроматически вверх, и исчезло, будто рой ос, прогнанный дымом. И в тот же миг десятки миллионов людей застлали землю неподвижными или слабо дергающимися телами.
   Отряд инитов вышел из своего проволочного заточения. Разделяясь по пути на группы, иниты двигались среди издыхавших тел. На третий день исхода иным из группы пришлось пробираться среди трупного смрада и разложения; другие успели уже дойти до безлюдья, точней - до беструпья. Впрочем, в лесах и пещерах, где укрылись иниты, не было вполне безлюдно; там уже жили - полуодичавшими кланами и ордами - спасшиеся по дебрям и чащам, изгнанные из культуры, свеянные первым эфирным ветром человеческие особи. Они ютились, селясь подалее от опушек, врываясь в землю, в вечном страхе включения в волю невидимых иннерваторов; свою городскую одежду они давно уже заменили звериными шкурами и лыком и пугали своих детенышей, взращенных в лесах, именем злого бога Экса. Малочисленным инитам пришлось частью вымереть, частью слиться с этой человеческой фауной лесов. И колесо истории, описав полный круг, снова заворочало своими тяжкими спицами. Но если б человек, скрытый под именем "Анонима", чуть не попавший - в тот, помните, первый рассказанный мною день - под обыкновеннейшее колесо обыкновеннейшего автомобиля, все-таки попал бы под него и был расплющен вместе с идеей, то как знать - может быть, все завращалось бы в другую сторону. Хотя...
   Дяж, стащив стекла за стальные усики с глаз, наклонился над ними, протирая коричневым фуляром. Зрачки его, вдруг затупившиеся, вщуренные в красные разморгавшиеся веки, казалось, перестали видеть тему.
   Молчание разомкнулось не сразу. Затем задвигались кресла. Первым к порогу двинулся Рар. Я боялся, что председатель и на этот раз преградит мне дорогу вопросами, но Зез сидел, глядя в потухший камин, казалось весь включенный в какую-то трудную мысль. Я вышел вслед за Раром, незамеченный и неокликнутый.
   В подъезде я нагнал его. Мы вышли вместе на полуночную, почти пустынную улицу.
   - Боюсь, что запутаюсь в словах. Вы можете не отвечать, но я не могу не спросить. И именно вас. Вы единственный среди них, о котором я думаю: человек. Можно?
   - Я слушаю, - бросил Рар, не поворачивая головы. Мы продолжали идти - локоть к локтю - вдоль безлюдной панели.
   - Среди вас, замыслителей, как вы себя называете, мне как-то странно и трудно. Я так, просто, а вы... ну, одним словом, я не хочу быть эксоном среди инитов. Зачем я вам? Убивайте свои буквы, но у меня их нет: ни замыслов - ни букв. Повторяю - я не хочу быть эксоном!
   - У вас верный инстинкт: "эксон", это неплохо. Я не имею права отвечать, но все же отвечу. Вините во всем меня, инита. - И, полуобернув ко мне лицо, Рар оглядел меня - сквозь ласковую полуулыбку.
   - Вас?
   - Да. Не затей я спора с Зезом об игле и нити, у нашего камина вряд ли бы появилось восьмое кресло.
   - Об игле и нити?
   - Ну да. За неделю до вашего появления на очередном субботнем собрании я стал доказывать, что мы не замыслители, а попросту чудаки, безвредные лишь вследствие самоизоляции. Замысел без строки, утверждал я, то же, что игла без нити: колет, но не шьет. Я обвинил и их, и себя в страхе перед материей. Помнится, я так и сказал: материебоязнь. Они напали на меня, и пуще всех Зез. Защищаясь, я заявил: сомневаюсь, чтобы все наши замыслы были замыслами, они не проверены солнцем. "И замыслы, и растения растут в темноте, ботаника и поэтика в данном случае обходятся без света", - аргументировал было Тюд, поддерживая Зеза. В таком случае, если вам угодно бить аналогиями, ответил я, бессолнечный сад может взрастить лишь этиолированную поросль. И рассказал им об опытах взращивания цветов без доступа света: получается - это любопытно! - всегда чрезвычайно длинное ветвистое растение, но стоит такой этиолированный экземпляр выставить на свет, рядом с обыкновенными, в смене ночей и дней живущими цветами, и тотчас же обнаруживается ломкость, никлость и вялая окраска взращенного тьмой. Одним словом, спор наш поставил на очередь вопрос: способны ли наши замыслы выдержать испытание светом, действенны ли они и за пределами нашей черной комнаты? Решено было временно включить пару ушей извне, среднего читателя, воспитанного на обуквлениях. Достаточно ли видимой окажется пустота наших полок? Но тут забеспокоился Фэв. "Темнота, - сказал он, - превращает людей в воров, - это вполне естественно. А что, если этот втируша, которому мы сами набьем голову - по самое темя - замыслами, сумеет их вынуть из нее и обменять на деньги и славу?" - "Пустяки, - успокоил его Зез, - я знаю одного человека, который подойдет для этого дела, Перед ним можно спокойно раскрыть все темы всех суббот. Он не тронет ни одной", - "Но почему?" - "Да просто потому, что он без рук: существо, которое у Фихте названо "чистый читатель": к чистым замыслам лучше и не подобрать". Вот. Кажется, все. Простите.
   Он сжал мне руку и скрылся за поворотом улицы. С минуту я стоял в ошеломлении и растерянности. Рар ушел, но слова его - еще кружили вкруг меня, - и я не знал, как от них отбиться. Когда я несколько пришел в себя, то понял, какую ошибку я сделал, не досказав и не допросив о главном: черная узкая улица тянулась предо мной, как нить, выскользнувшая из иглы.
  
   5
   Сначала было я решил не посещать более суббот Клуба убийц букв. Но к концу недели мысль об Pape заставила меня перерешить. С первого же вечера этот неповторимый в его своеобразии человек показался мне нужным и значимым: самое имя его, как ни притворялось оно бессмысленным слогом, единственное среди всех их имен напоминало о каком-то смысле; но адресный стол не обменял бы мне его на адрес. Мне необходимо было увидеть Papa, хотя бы раз, и сказать до конца: ведь он не их, а наш: зачем ему оставаться среди убийц и исказителей? Сначала рукопись, а потом и... мне необходима была встреча с Раром. И так как возможна она была лишь там - меж черного каре пустых книжных полок, - то с наступлением субботы я решил - в последний раз, говорил я себе, - присутствовать на заседании клуба.
   Когда я вошел в круг собравшихся, Рар, сидевший уже на своем привычном месте, с удивлением поднял на меня глаза. Я попробовал удержать его взгляд, но он тотчас же отвернулся с видом полной выключенности и равнодушия.
   После выполнения обычного ритуала слово было предоставлено Фэву. В маленьких, с трудом протискивавшихся сквозь жир глазках Фэва замерцал какой-то хитрый блик. Он повернулся в кресле, затрещавшем под грузом жира и мышц.
   - Моя астма, - начал Фэв, с трудом присасывая воздух, - не любит, когда я пускаюсь в длинные повествования. Поэтому попробую лишь набросать вчерне давно уже мной задуманную Историю о трех ртах.
   Экспозиция ее такая: в кабаке "Трех королей", пропивая последний талер, увеселялись трое. Для имен их мне достаточно трех букв: Инг, Ниг и Гни. Было уже за полночь: время, когда бутылки пустеют, а души наполняются до краев, - и приятели под музыку стаканов развлекались - всякий на свой лад. Инг был мастер поговорить; стучась стеклом в стекло, он провозглашал тосты и спичи, цитировал святых отцов и рассказывал препестрые историйки. Ниг был охотником до поцелуев и знал в них толк (как никто): и сейчас он едва успевал отвечать на вопросы и тосты, потому что губы его были в работе, - и толстая девка, сидевшая у него на коленях, если б ей платили попоцелуйно, в один вечер сделалась бы богатой невестой. Гни не нуждался ни в словах, ни в поцелуях: вздувшиеся щеки его были перепачканы жиром, а рот присосался к огромной бараньей кости, с которой он терпеливо и трудолюбиво обдирал зубами мясо.
   Вдруг девка, меж двух поцелуев Нига, сказала:
   - Почему у людей не по три рта?
   - Чтобы целоваться сразу с тремя? - захохотал Ниг, снова придвинувшись губами к губам.
   - Погоди, - остановил его Инг, почуяв новую тему, достойную правильной риторической разработки: не лезь с поцелуями меж слов.
   - Я и говорю, - повернулась Нигова подруга к Ингу, - если б каждому из вас да по три рта, чтоб сразу и говорить, и есть, и целоваться, тогда бы...
   - Вздор, - оборвал Инг и учительно поднял палец, - силлогизмов из-под юбки не вынуть. Умолкни. Спросим лучше святое предание и формальную логику. Трижды блаженный Августин научает, что человек, в отличие от несмысленного зверя, есть существо избирающее. Не на этом ли и зиждется liberum arbitrium 1, способность из многого выбрать наилучшее. Аристотель же учит нас различать первоцель, энтелехию, от случайных или подчиненных соцелей; а Фома из Аквинь дополняет их, отделяя субстанциальный смысл от акцидентального, исходящее от привходящего. Рот, os, как сказал бы он, причастен и пище, и целованью, и слову: но в чем его главное свойство? Как ты думаешь, любезный друг Гни? Вынь кость изо рта и ответь.
   1 Свободная воля, право выбора (лат.).
  
   Кость чуть посторонилась, чтобы дать протиснуться словам:
   - Мне кажется, - проговорил Гни, - что за аргументами незачем шарить по книгам. Они вот тут, на моей тарелке; ясно, рот - чтобы есть. А остальное все так, припутано.
   - Мой добрый друг, - закачал головой Инг, - не следует искать доводов среди объедков. Почему же припутано?
   - Потому, - отвечал Гни, предварительно влив в себя добрую пинту вина, - что если б мы с тобой не пили и не ели, то смерть давно развела бы нас - меня в рай, тебя в ад, - и согласись, на таком расстоянии тебе трудно было бы спрашивать, а мне незачем отвечать.
   - Мне жаль ангелов, - вмешался в спор Ниг, дернув ус над пухлой и алой губой, - если им когда-нибудь придется тащить в горние выси вот этакую тушу. Пойми, простец, что, не будь на земле поцелуев, не было бы и рождений. А если б никто не родился, то некому было бы и умирать. Понял?
   Но Инг, не скрывая улыбки сострадания, перебил обоих:
   - И ты, Ниг, прав только в том, что называешь неправым Гни. Чем губы какой-нибудь шлюхи лучше тарелки полной объедков. Будем рассуждать строго логически: поскольку при поцелуе рту нужен другой рот, то этим самым вводится категория другого, (по-гречески), как выражался Платон. Это отодвигает вопрос, вместо того чтобы его решить. Теперь по порядку: не будь вкушения пищи, не было бы жизни - так; но не будь поцелуев, не было бы рождения живых - и это так; но - слушайте со вниманием - не скажи Господь слов "да будет" - не родилось бы само рождение, не возникло бы ни жизни, ни смерти, и мир пребывал бы, дьявол его знает где. Я утверждаю (оратор даже стукнул кулаком о стол), что истинное назначение рта не в шлепанье губами о губы, не в пожирании яств и питий, а в проглаголанье слов, дарованных свыше.
   - А если так, - не унимался Гни, - то почему же в Писании сказано, что не входящим в уста, но исходящим из уст сквернится человек? Что ты мне на это ответишь?
   Отвечать стали сразу и Инг, и Ниг, вперебой друг другу, и спор затянулся бы до света, не приди сон, залепивший спорщикам глаза снами, рты - храпом.
   В сновидении Ингу явилось чудовищное трехротое существо, беспрерывно шевелившее шестью губами; Инг пробовал существу доказывать, что оно не существует, но отвратительный трехротыш, говоря сразу всеми своими ртами, не давал себя переспорить. Инг проснулся в холодном поту. За окном алела тонкая прорезь зари. Он стал будить своих товарищей. Ниг, едва продрав глаза, спросил, где Игнота; Гни, подумав, что это название кушанья, угрюмо пробормотал: "Съели". Ниг захохотал и, объяснив, что это имя его вчерашней подруги, добавил:
   - Вернее, она нас съела. Ловко было спрошено. Нет, куда она исчезла?..
   - Как призрак, - докончил Инг. - Если верить сну, то твоя Игнота слишком много знает: может быть, это и не девка, а суккубус - наваждение, тень.
   - Черт возьми, - ухмыльнулся Ниг, - эта тень отдавила мне колени. Расскажи сон.
   И из сна спор вернулся, будто и он отоспался и отдохнул, назад в явь. Три рта кричали вперебой о главном назначении рта:
   - Чтобы есть.
   - Врешь - чтоб целовать.
   - Оба врете. Чтобы говорить.
   И тут я, знаете, бросаю весла и доверяюсь течению: ведь зачем мне измышлять, посудите сами, зачем трудолюбиво скрипеть уключинами, раз я догреб до того мощного течения, которое само понесет мой сюжет, вместе с сюжетами о кривде и правде, о странствующих браминах "Панчатантры" и прочих прочестях? То есть я хочу сказать, что Инг, Ниг и Гни, не доспорившись ни до чего, отправляются во славу канонов сюжетосложения бродить по свету, прося у всех встречных разрешить их спор. Нелогичность этих странствующих споров, житейская неоправданность их не должна смущать того, кто знает, что жизнесложение и сюжетосложение лишь скрещиваются, но не совпадают. Сюжетика бросает эти споры, как растение бросает споры: в пространство, где они прорастают. Итак - плыву...
   - Да, вы плывете, - Зез гневно ударил каминными щипцами по головешкам - искры прянули навстречу удару, - плывете, но не на книжном ли шкафу, набитом ссыпью букв? Должен вам сказать, друзья мои, что за последнее время от всех ваших замыслов разит типографской краской: один берет набитые буквами книги в "персонажи" своих новелл, другой, изволите ли видеть, "бросает весла" (кстати, труднее и придумать более обстуканную о все типографские станки метафору), чуть его втянуло в чернильный поток сюжетокропательства, этак мы скоро...
   Жилы Фэва налились кровью:
   - Вы слишком трусите книжного переплета. Меня ему не захлопнуть, потому что я... не мышь. Я не побывал, как иные, в знаменитых писателях, и алфавит для меня не приманка,- а вот...
   Но тут Зез, сделав знак молчания, круто повернулся ко мне:
   - Наш спор я предлагаю на суд нашего гостя: со стороны ему виднее и легче быть справедливым.
   Все глаза были на мне. И я ответил:
   - Этим вы превратите ваш спор в "странствующий спор", против допустимости которого только что сами возражали.
   - Отказанный гамбит, ловко сыграно. С дороги, Зез, посторонись и дай пройти моим трем героям туда, куда им давно уже пора. Ведь заря ширится. Того и гляди, проснется хозяин и потребует за ночевку и битую посуду. А во всех карманах ни медяшки. Инг, Ниг и Гни вышли на цыпочках из "Трех королей". Городок еще спал, зажмурив ставни, а навстречу уж, с мешком и колокольцем на конце палки, двигался сборщик-монах. Он протянул свою звякающую суму, но вместо милостыни получил вопрос:
   - Для чего тебе дан Богом рот: для пищи, поцелуев или речи?
   Монах перестал встряхивать мешком, колокольчик замолчал, молчал и он. Ниг заглянул под капюшон:
   - Это камедул, - присвистнул он,- мы сразу же наткнулись на обет молчания. Твое дело плохо, Инг. Ведь это почти ответ: святость обходится без слов.
   - Да, но она налагает на себя и посты. Кроме того, думается мне, целовать шлюх - это тоже мало помогает спасению души. Выходит, что рот вообще ненужная дыра на лице, которую надо поскорей заштопать и жить, в ус себе не дуя. Нет, тут что-то не так. Идем дальше.
   Вновь зазвякавший колокольчик и трое спорщиков разминулись. У городских ворот Ингу, Нигу и Гни повстречалась глухая старуха; как ни кричали ей - сначала в один, потом в два, наконец, в три голоса - вопрос о рте, она все твердила свое:
   - С черным пятном на лбу. Корова. Не видали ли? Черное пятно на лбу. Корова.
   - У всякого своя забота, - вздохнул Инг.
   В это время, ржаво скрипя, распахнулись створы городских ворот. Мои трое начали странствование.
   Пройдя пару лье, они встретили грохочущую телегу, на которой, свеся ноги, с краюхой хлеба меж губ, раскачивался длинный детина. Инг крикнул было ему вопрос, но из-за грохота колес детина вряд ли расслышал, а если и расслышал, то рот его был слишком забит, чтобы решать проблему о рте. Шагали дальше.
   К полудню меж качаемых ветром колосьев увидели странника: на плече у него был мешок, в руке посох, он шел с веселым - сквозь пыль и загар - лицом, пересвистываясь с перепелами: может быть, это был один из странствующих клириков (лицо его было тщательно выбрито), возможно даже - ваш отец Франсуаз.
   Рассказчик обернулся вдруг к Тюду и приветственно поднял правую руку кверху. Тюд, улыбнувшись, сделал ответный жест: две темы, как корабли, чьи рейсы пересеклись, отсалютовали друг другу - и Фэв продолжал.
  
   - Отчего у человека один рот, а не три? - спросил, поклонившись клирику, Ниг.
   Спрошенный остановился и оглядел странников. Сначала он ополоснул горло из винной фляги, болтавшейся у него на ремне, затем подмигнул и сказал:
   - А вы уверены, дети мои, да пребудет благодать Божья с нами, что у вас так-таки по одному рту? Когда я уйду, спустите штаны и проверьте: не два ли? А если доберетесь до ближайшего веселого дома - любая девка докажет вам, что три. Добрый путь.
   И зашагав своими длинными, затянутыми в дорожную юфть ногами, отец Франсуаз быстро скрылся из виду и из рассказа.
   - А ведь поп хотел нас одурачить, - зачесал в затылке Гни.
   - И чисто сделал дело, - сплюнул с досадой Ниг.
   - Дурачить, - ответил Инг, - это забавляет только дураков. Людские умы стали грубы и плоски - как вот это поле: гоготать легче, чем мыслить. Где логизмы великого Стагирита, где дефиниции Аверроэса и иерархия идей Иоганнеса из Эригены. Люди разучились обхождению с идеями: вместо того чтобы смотреть идее в глаза, они норовят заглянуть ей под хвост.
   И трое молча продолжали путь.
   Навстречу изредка попадались крестьяне, возвращающиеся с работ, купцы, дремлющие под звон бубенчиков на своих мулах. После встречи с голиардом решено было соблюдать осторожность и не обращаться с вопросом к каждому встречному и поперечному. После дня ходьбы, вдали, над пригнувшимися к земле маслинами, показались зубчатые стены города. Пыль и жар опадали. Цикады в траве пели громче, а солнце светило тише. Почти у самых ворот города, на зеленой лужайке, примыкавшей к дороге, странники увидели женщину, сидевшую на траве, среди шуршания цикад, со спеленутым ребенком на руках. Женщина не сразу ответила на приветствия путников, так как была занята своим: рас стегнув грудь, она приблизила розовый сосок к рту младенца, тотчас же жадно задвигавшего губами, и, наклонившись, с улыбкой всматривалась во вздувшееся личико сосуна.
   - Клянусь гусем, - рявкнул Гни, - спеленайте меня, потому что мне захотелось молока.
   Ниг только облизал губы. А Инг, покачав головой, сказал:
   - Если не вся истина, то две трети ее открыты младенцем: поглядите на этот крохотный беззубый ртишко - ему дано то, что не дано нам - умение сразу и есть, и целовать. Этот несмышленыш заставляет меня, о друзья мои, возвратиться мыслью от этих скудных и пыльных слов к пышным кущам райского сада, где все было дано человеку не частями и не враздробь, а целостно и полно. Но райские рощи отцвели, и трем смыслам, увы, стало тесно в одном рте. Скажите, милая, чей это ребенок?
   - Я служу супруге здешнего судьи. Имя моей госпожи - Фелиция, - отвечала кормилица.
   Поднявшись с земли, она поклонилась чужестранцам и пошла назад к городу. Ниг послал ей вслед воздушный поцелуй. Друзья решили, перед тем как войти в город, передохнуть здесь же на лужайке. Сели. Гни жевал в зубах пахучую травку. Ниг сдувал одуванчикам их серые шапочки. Инг, охватив руками худые колени, раз за разом вздыхал, бормоча что-то под нос.
   - О чем ты там? - спросил наконец Гни, которого начинал уже мучить голод.
   - Ах, - отвечал Инг, вздохнув еще раз, - я вспоминаю о словах, ко

Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
Просмотров: 230 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа