Главная » Книги

Грин Александр - Рассказы 1909-1915, Страница 13

Грин Александр - Рассказы 1909-1915


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

к приходит постоянно с пустыми руками... Но пойдем. Я попытаюсь успокоить тебя.
   Он взял ее за руку, как маленькую девочку, и стал спускаться с пригорка, продолжая говорить. Через сто шагов женщина успокоилась. Еще ближе к дому лицо ее выглядело просохшим и успокоенным, но в душе она, вероятно, немного подсмеивалась: вот чудак!
  

II

  
   Береговой песок, залитый лунным светом, переходил в таинственное свечение сонной воды, а еще дальше - в торжественную, полную немых силуэтов муть противоположного берега.
   Был полный разлив. Вода покрыла островки, мысы, огромные высыхающие к концу лета отмели, медлительная сила реки сгладила полуобнаженный остов русла - спокойный момент торжества, делавший лесную красавицу похожей на гигантскую объевшуюся змею.
   Пенкаль остановился у кипарисов, сильно подмытых течением, зашлепал сапогами в холодной воде и быстро освободил лодку, привязанную к обнаженным корням деревьев. Пахло сырым, полным весенним воздухом. Опустив весла, Пенкаль различил легкие человеческие шаги и выпрямился.
   Он повернулся. Низкий обрыв, изборожденный трещинами, мешал рассмотреть что-либо, но неизвестный предупредил Пенкаля и вышел из тени деревьев. Шагах в пяти от Пенкаля он остановился, заложил руки за спину и наклонил голову. Это был Ритль, торговец; в лунном свете хорошо обрисовывалось его длинное, с выпяченным животом туловище. Подстерегающий взгляд торговца назойливо обнял кузнеца, дрогнул и ушел в землю.
   - Никак, вы собрались ехать? - подобострастно, но цепко спросил Ритль. - А я почему-то думал, что вы спите. Вышел я, знаете ли, пройтись, приставал ко мне утром сегодня этот бродяга Крокис, все настаивал, чтобы я сделал скидку, и страшно меня расстроил. Другим он говорил: "Ритль упрям, но я возьму у него брезенты". Каково? Брезенты действительно принадлежат ему. Пойдет дождь, и товар подмокнет. Дернул меня черт положиться на его совесть! Впрочем, вы заняты, а то я хотел ведь попросить у вас совета, Пенкаль. Вы, что же, испробовать новую винтовку? На взморье, говорят, появились лоси. Эх, в молодости и я был охотником!
   Пенкаль опустил цепь и, не отвечая, хотел вскочить в лодку. Ритль подошел ближе.
   - Какой вы, однако, скрытный, - произнес он, - ну, бог с вами. Честное слово, Пенкаль, если бы вы знали, как все заинтересованы вашим поведением!
   Пенкаль усмехнулся. В первую минуту ему захотелось обругать Ритля, но, удержавшись от резких слов, он сообразил выгоду своего положения; можно внешне, страшным и удивительным для других образом исказить правду. Тогда, если и будут говорить о таинственных отлучках Пенкаля, то лишь в одном смысле.
   - Ритль, - сухо сказал Пенкаль, - я всегда думал, что вы порядочный человек.
   - Я?! - вскрикнул Ритль. - Не знаю, как понять это... но если...
   - Вот, слушайте. Чего проще было бы мне сказать вам: Ритль, вы шпионили. Поддавшись бабьим пересудам и толкам бездельников, сующих нос в чужие дела, вы сегодня следили за мной и видели, как я подошел к лодке.
   - Никогда в жизни! - пылко вскричал Ритль.
   - Шутник вы! Зачем мне и вам все эти брезенты? Подошли бы вы просто и сказали: "Пенкаль! Я чертовски любопытен, это большой недостаток, но что с этим поделаешь? Куда это вы ездите ночью и зачем? Со мной прямо делаются корчи, когда я подумаю, что вы имеете право что-то скрывать и не расскажете никому".
   Ритль нерешительно раскрыл рот.
   - Ну, что же... - путаясь, начал он. - В сущности... да ведь и не я один... как хотите...
   - Да?! - сказал Пенкаль. - Если вы поклянетесь, что ни одна живая душа... поняли? Тогда я расскажу вам все, без утайки. Хотите?
   Глаза торговца блеснули и приблизились к кузнецу.
   - О! Пенкаль! - заорал он в восторге. - Я всегда стоял за вас горой! Провались я, если вы не лучший человек на свете! Разве я сомневался в вас, хотя бы одну секунду? Нет, право, вы очаровали меня!
   - Поклянитесь, - сказал серьезно Пенкаль, вполне уверенный, что через полчаса клятва будет нарушена.
   - Клянусь громами и моими доходами! - воскликнул Ритль. - Вы можете быть покойны. Я всегда вас считал особенным человеком, Пенкаль, и ваше доверие... да что там!
   - Хорошо, - сказал Пенкаль. - Сядем.
   Он сел, Ритль опустился рядом с ним на большой камень. Тени их резко чернели на воде. Пенкаль поглаживал колено правой рукой, как будто любуясь им; это движение было характерно для него в минуты сосредоточенности.
   - Из глупости, - начал Пенкаль. - Из пустяка. Из обрезка крысиного хвоста сочиняются всевозможные истории. Так обстоит дело и со мной. Вот вы выслушаете меня и придете домой в полной уверенности, что совсем нечего было выдумывать о Пенкале легенды и расстраивать его глупую, еще доверчивую жену россказнями о том, что Пенкаль фабрикует в лесу фальшивые монеты или что он завел в городе трех любовниц... Не вы, так ваша жена. Нет? Тем лучше, тогда перейдем к делу.
   Здесь нужно было загадочно улыбнуться, и Пенкаль сделал это, смотря прямо в глаза Ритля рассеянным взглядом кошки, усевшейся перед собакой на недосягаемой вершине забора. Торговец выжидательно хихикнул; бледное лицо кузнеца и тишина лунной реки производили на него необъяснимо жуткое впечатление.
   - Две недели назад, - продолжал Пенкаль, заботливо разглаживая колено, - я возвращался из города на этой вот лодке, но не рассчитал время и тронулся в путь, когда уже начинало темнеть. Дул сильный противный ветер, да и попал я в сильную полосу течения. Вы знаете, я не охотник выбиваться из сил, когда это не представляет необходимости, поэтому, завернув к Лягушачьему мысу, вытащил лодку на песок, развел огонь и устроил себе ночлег из свежих сосновых веток. Было совсем темно. Вы знаете, Ритль, что если долго смотреть в огонь, а потом сразу отвести глаза, то мрак кажется еще гуще. Представьте же мое удивление, когда, вдоволь насытившись видом раскаленных углей, я повернул голову и почувствовал, что светает. "Не может быть, чтобы наступило утро", - сказал я себе и вскочил на ноги. Но действительно было совсем светло. Я не могу подобрать название этому свету, Ритль, он был как дневной или яркий лунный, но без теней. Все было освещено им: спящая, молчаливая земля, лес, река, тихие облака вдали, - это было непривычно и странно. Я подошел к воде. Оставим описание того, что чувствовал я в это время; три слова, пожалуй, годятся сюда: страх, радость и удивление. Вода стала прозрачной, как воздух над деревенской изгородью, я видел дно, чистые слои песка, бревна, полузанесенные черноватым илом, куски досок; над ними, медленно шевеля плавниками, стояли рыбы, большие и маленькие, сеть водорослей зеленела под ними, внизу, совершенно так же, как луговые кустарники под опускающимися к ним птицами.
   Я отвернулся, подумав, что умираю и что это последний трепет воображения, потом увидел лес и вздохнул, а может быть, ахнул. Я никогда не видел леса таким прекрасным, как в эту ночь. Проникнутый тем же золотистым, неярким светом, он виден был вглубь на целые мили, - и это весной, в самом буйном цветении; стволы, чешуйки древесной корм, хвойные иглы, листья, цветы, даже маленькие - не больше булавки - самые нежные и тонкие побеги, - все это буквально соперничало друг с другом в необычайной отчетливости.
   Пенкаль посмотрел на Ритля. Торговец несколько отодвинулся и сидел теперь на расстоянии четырех шагов.
   - Поразительно, - пробормотал Ритль.
   - Я лег на спину, - продолжал Пенкаль, - потому что был сражен и напуган. Костер слабо трещал вблизи меня. Я думал о том, кто зажег эту гигантскую лампу без теней, осветив спящую землю так, как мы освещаем комнату среди ночи. Мои соображения были бессильны. В этот момент он подошел ко мне.
   - Он? - глухо спросил Ритль, мигая расширенными глазами.
   - Да, он и маленькая полуголая женщина. Она крепко жалась к нему. Вид у нее был слегка дикий в этом странном капотике из кленовых листьев, но не лишенный кокетства, впрочем, вряд ли она сознавала, чего ей не хватает в костюме. Я имею некоторые причины подозревать это. Он же был одет и довольно курьезно: представьте себе человека, первый раз надевшего полный городской костюм, - естественно, что он не умеет себя держать. Так было и с ним: тугие воротнички, должно быть, страшно утомляли его, потому что он беспрестанно вертел головой, а также вытаскивал манжеты из рукавов и по временам среди разговора пристально рассматривал свои запонки. Был он совсем маленького роста и показался мне застенчивым добряком. Женщина крепко держала его за руку, прижимаясь к плечу; изредка, когда он говорил что-нибудь, по ее мнению, неподходящее или лишнее, слегка щипала его, отчего он смущенно умолкал и грустно обращался к запонкам.
   Я сел, они приблизились и остановились...
   - Ого! - сказал Ритль, побледнев и ежась на своем камне. - Как вы могли выдержать?
   - Слушайте дальше, - спокойно перебил Пенкаль.
   - Вы спали, - сказал он, приседая как-то странно, словно его сунули под гидравлический пресс, - а я не знал. Нас разбудили, мы тоже спали, но вот она испугалась... - Он посмотрел на женщину. - Сегодня утром, видите ли, прошел этот... ну, вот, хлопает по воде, коробочкой, постоянно горит. Да, так она не выносит этого железного крика, хотя многие утверждают, что он поет недурно, и только дым...
   - Пароход, - сказал я.
   Он прищурился и посмотрел на меня пристально.
   - Да, вы так говорите, - согласился он, - все равно. И она дрожит целый день. Я кормил ее, сударь, уверяю вас, она кушала сегодня и расстроилась совсем не потому, что она голодна... но она не может... Как только этот па... или что-то такое, так и история.
   Женщина тихонько ущипнула его за ухо, и он сконфузился.
   - Знаете! - воскликнул он с жаром, вдоволь повертев свои запонки. - Мы ушли бы отсюда, но... нам совершенно не с кем посоветоваться. Все, как и мы, ничего не знают. Говорят, правда, что вверх по реке есть тихие области, где нет этих... вообще беспокойства, - а я не знаю наверное.
   В свою очередь, я пристально посмотрел на него. Глаза его очень переменчивого цвета напоминали лесные озерки в разное время дня; они то тускнели, то разгорались и переливались всеми цветами радуги.
   - Там города, - продолжал он, показывая рукой к морю и ежась, как от сильного холода. - Они строятся из железа и камня. Я не люблю этих... ну, как их? До... до...
   - Домов, - подсказал я.
   - Вот именно. - Он, казалось, чрезвычайно обрадовался, что я так быстро помогаю ему. - Да, домов... но как, вверх по реке, есть эти штуки?
   - Семь городов, - сказал я. - И много строится новых.
   Он был сильно озадачен и долго сидел задумавшись. Потом засмеялся, тронув меня за плечо, с довольной улыбкой мальчика, поймавшего воробья.
   - Вот что, - произнес он, - камень и железо - правда?
   - Конечно.
   - Ну, так они их не достанут. Здесь нет камня и железа до самых гор. Они останутся в дураках.
   Я улыбнулся.
   - А эти, - сказал я, - коробочкой?
   - Па-рра-ходы? - с усилием произнес он и опечалился. - Вы думаете?
   - Без сомнения.
   Пока он переваривал этот новый удар, женщина внимательно водила пальцем по коже моего сапога, отдергивая свою нежную руку каждый раз, когда я шевелил ногой.
   - Тогда мы уйдем, - полувопросительно сказал он. - Нет никакого расчета оставаться здесь. И все уйдут. Леса опустеют. Я слышал, что не будет лесов и даже травы? Куда-нибудь да уйдем.
   Мне стало жалко их, Ритль, этих маленьких лесных душ; но чем я мог им помочь?.. Я горевал вместе с ними. Так сидели мы втроем, молча, среди живой тишины, в кротком, печальном оцепенении.
   - Я слышал еще, - виновато сказал он, - что будто дело произойдет так: везде будет железо и камень, и парра-ходы, и ничего больше. А потом они снова захотят жить с нами в близком соседстве; устанут, говорят, они от этого... элек...
   - Электричества.
   - Да, да. Ну, так мы пока можем побыть и в изгнании. Как вы думаете насчет этого?
   В этот момент я услышал тихий и ровный плач; он напоминал шелест падающих сосновых шишек.
   - Ну, - сказал он, - так усни. Чего же плакать?
   Женщина продолжала рыдать на его плече. Из ее маленьких, светлых глаз катились быстрые слезы.
   - Я хочу спать, - твердила она, - а надо опять идти... идти...
   Он повернулся к ней, и оба растаяли, затрепетали прозрачными силуэтами на освещенном песке, затем исчезли. Я встал, Ритль; было темно, костер шипел мокрыми от росы сучьями.
   После этого я встречал их каждую ночь. Они приходили и исчезали, но между жалобами от них можно было узнать многое о их жизни. Я это делаю - беру лодку и еду. Вчера мы обсуждали, например, скверные черты в характере волка. Вы видите...
   Пенкаль повернулся. Камень был пуст; вдали замирали быстрые шаги Ритля.
   "Я напугал его, - подумал молодой человек, - теперь он считает меня бесноватым или - что все равно - приятелем самого черта. Но я, кажется, сам позабыл о его присутствии. Это ведь лунный свет..."
   Он не договорил и посмотрел вверх, где чистая луна сочиняла ему сказку о его собственной замкнутой и беспредельной душе. Затем, обойдя лужи, Пенкаль сел в лодку, толкнул веслом заскрипевший песок и растворился в прозрачной мгле.
  

III

  
   - Где же его искать?
   - В аду.
   - Без шуток, говори, куда держать?
   - Держи пока прямо. А потом - на свет.
   После мгновенного замешательства, вызванного коротеньким диалогом, весла заработали так быстро, что рулевой качнулся назад. Несколько минут прошло в совершенном молчании, затем тот, кто рекомендовал отправиться в ад, глухо проговорил:
   - Темно. Подлей масла в фонарь, Син; он гаснет.
   - Я предлагаю вернуться, - заявил Паск.
   - Вернись, - ответил с недобрым оттенком в голосе мрачный человек. - По воде ты дойдешь до берега, а там сядешь в лодку.
   Остальные захохотали. Смех их показал шутнику, что слова его немного смешны, и он засмеялся после всех сам, совершенно несвоевременно, потому что в этот момент Энди ушиб себе ногу веслом и застонал с кроткой яростью ангела, проворонившего пару приличных душ.
   - Луна скрылась, - сказал Паск, - и очень кстати. Кружись до утра, Льюз.
   - Нет, - сказал мрачный человек, названный Льюзом, - дело должно быть сделано. Я хочу посмотреть дьявольские игрушки Пенкаля... или запою песенку под названием: "Ритль, береги ребра!", а то...
   Он стих и погрозил кулаком зюйд-весту. Четыре силуэта мужчин, обведенные каймой борта в тусклом свете дымного фонаря, плыли над водой, усиленно загребая веслами. Паск спросил:
   - Возможны ли такие шутки?
   - То есть мы - дураки, - скорбно поправил Льюз. - Не мешало бы воротиться и расспросить Ритля, а? - Льюз дернул рулем. - Я мог бы рассказать вам, - проговорил он, - как один человек... какой - все равно, зашел на кукурузное поле.
   Прошло пять минут, пока Син осведомился, чего ради этот несчастный подвергся такой странной участи.
   - Он утонул, - задумчиво пояснил Льюз, - и утонул потому, что это было не кукурузное поле, а озеро. Поняли?
   Кто-то вздохнул. Энди повернул голову.
   - Огонь влево, - сказал он, переставая грести.
   Нетерпеливое, отчасти жуткое ожидание достигло крайнего напряжения. Льюз направлял лодку. Слева под лесом, у большой песчаной косы трепетал красный огонь костра. Маленький, одинокий, он тихо манил парней; может быть, там сидел Пенкаль.
   Без команды, словно по уговору, Син, Энди и Паск бережно загребли веслами, словно не вынимая их из воды, отчего лодка бесшумно, как окрыленная, скользнула к земле и остановилась, толкнувшись о подводные кряжи.
   - Ну, выходи, - смущенно проговорил Льюз.
   Все двинулись кучкой, молча, подавленные тишиной и предчувствием разочарования. Пенкаль сидел на корточках у огня; в котелке, повешенном над угольями, что-то шипело и булькало; смеющиеся глаза вопросительно остановились на Льюзе.
   - Вот погреемся! - неестественно сказал Син, избегая глядеть на кузнеца.
   Льюз мрачно улыбнулся, присев боком к огню; Паск остановился в отдалении; Энди для чего-то снял шапку и подбросил ее вверх.
   - Так вы прогуливаетесь, - сухо сказал Пенкаль.
   - Мы? - спросил Энди. - Да... мы... ехали и... увидели этот огонь... но... Льюз потерял спички... и вот... понимаете... курить захотелось... Верно я говорю, Льюз? Ну... мы и того... Здравствуйте!
   Котелок покачнулся. Серая пена заструилась в огонь, чадя и всхлюпывая на угольях. Пенкаль бросился снимать варево, поддел котелок палкой и бережно поставил на землю.
   - Это суп, - сказал он. - Хотите?
   Четыре человека недоверчиво переглянулись и протянули Пенкалю руки.
   - Прощайте! - сказал Энди. - Мы должны ехать: нам нужно... Льюз, закури трубку.
   Льюз сделал это, подпалив усы, так как дрожали руки, и затем все удалились, переговариваясь вполголоса о таинственных, недоступных для глаз их, лесных жителях.
   Когда их фигуры, раскачиваясь, ушли во мрак, - из-за туч выглянула луна и затопила тревожным блеском далекую линию противоположного берега.
  

Загадка предвиденной смерти

  
  

I

  
   Чудовищная впечатлительность Эбергайля поднялась в последний день его жизни на такую высоту, с какой смотрит разум, стоящий на границе безумия. Утром он пробудился с явственным ощущением топора, касающегося его шеи. Мысль о топоре и отделении посредством его головы от туловища стала за последнее время постоянным спутником Эбергайля; он тщательно исследовал роковой момент, стараясь привыкнуть к нему и понять то, что в самый последний миг отойдет вместе с ним, как ощущение и мысль, - в тьму. Его представление о действии топора было ярко до осязательности, хотя длилось, обнимая процесс отсечения головы, ровно то ничтожное количество времени, в течение которого шестифунтовое лезвие, пущенное сильными руками со скоростью двух сажен в секунду, проходит вертикальное расстояние в три вершка - толщину шеи.
   Подобной молниеносности точного представления, включающего холод в ногах, мучительную остановку сердца, спазму дыхательных путей, мгновение тишины, судорожный, страшный глоток в момент удара, ощущение взрыва мозга, паралич отделенных от головы, но чувствуемых еще некоторое время конечностей, - и забвение - подобного, созданного силой воображения, точного знания казни Эбергайль достиг не сразу. Постепенно, ощупью, как человек, отыскивающий в темной комнате нужный ему предмет, Эбергайль нащупывал и спрашивал мыслью все свое тело, все части и органы его и даже процессы органов, он подходил к каждому из них с терпением учителя глухонемых, подвергал их действию внутреннего света, который уже горел в нем с момента объявления приговора. Итак, он получал сначала бессвязные, противоречивые ответы, потому что воображение его не сразу достигло того напряжения, при котором возможно стать любой из частей собственного своего организма, но, упражняясь далее, он мог ясно вообразить себя в себе, чем угодно: шейным позвонком, гортанью, артерией, щитовидной железой, кожей и мускулами. Тогда он приучился подвергать себя - в каждом из этих воображаемых состояний - мысленному удару топора, и делал так до тех пор, пока из тысяч представлений не начинало, как бы эхом физического воздействия, властно завладевать его сознанием и уверенностью одно, правдивость которого он улавливал в страхе, овладевавшем им после каждого из этих немых голосов тела, обреченного смерти.
   Накануне казни, встав рано, Эбергайль, как уже сказано, ясно почувствовал медленно входящий в его шею топор. Он вынул его руками, сзади, из-под затылка, со всей болью представления об этом, и, поборов, таким образом, физическую галлюцинацию, лежал несколько минут обессиленный, думая все-таки о топоре и шее. Когда он думал об этом, ему было менее страшно и беспокойно, чем в минуты бессилия овладеть упорно повторяемым представлением. Прикованный к хорошо понятому, обдуманному и близкому ужасу, благодаря точному знанию того, что представляет собой вся пыль времени сотой части секунды в момент удара, - Эбергайль, несомненно, владел ужасом, зная, в чем он. Ужас не мог быть более самого себя. Но, если подобно тиканью карманных часов, исчезающему на время для утомленного слуха, исчезала отчетливая подробность и ясность ужаса, - Эбергайль падал духом. Страх, тяжкий, как удар молнии, делал его животным. Он верил тогда в непостижимость и неожиданность ужаса, что было для него нестерпимо; он хотел знать.
   Под вечер Эбергайля посетил ученый Коломб, человек пытливый и жестокий до равнодушия к самым ужасным мукам сознания. Последние часы людей, уверенных в близкой смерти, особенно интересовали его. Он увидел на фоне решетчатого окна человека в холщовом колпаке и таком же халате; незабываемое, - хотя, по внешности, обыкновенное, - лицо этого человека выражало сосредоточенность. Солнце заходило, охладевшие лучи его бросали на пол, к порогу камеры, резкую тень арестанта, тень, которую ему суждено было увидеть только еще раз - завтра утром, и то, - в случае ясной погоды.
   "Его мозг в огне", - подумал Коломб.
   Эбергайль действительно смотрел внутрь себя. Глаза его остановились на Коломбе и вспыхнули: он увидел еще одну шею, в которую без труда сунул топор.
   - Во имя науки ответьте мне на некоторые вопросы, - кротко сказал Коломб, - это, может быть, развлечет вас.
   - Развлечет, - сказал Эбергайль.
   - Как вы совершили преступление?
   - Два выстрела.
   - Нет, - пояснил Коломб, - мне хочется знать иное. Совпало ли ваше представление о преступлении с действительностью?
   - Да. Я очень долго обдумывал это. Я был уверен, что он, выходя от моей жены в увидев меня с револьвером, сделает шаг назад, раскрыв рот. Затем он должен был закрыться рукой снизу вверх. В следующий момент я выстрелю ниже его локтя два раза, зная, что скажу: "а-га!", и он попятится, затем упадет сам, нарочно притворяясь убитым, чтобы избегнуть новых выстрелов, но, падая, умрет через пять секунд. Все произошло именно так; некоторое актерство в его падении я заметил потому, что он закрыл левой рукой глаза и упал, повернувшись ко мне спиной вверх. Я прострелил ему сердце. Он не мог умереть стоя и падать, делая такой ненужный жест, как закрытие глаз. Следовательно, он был жив, падая; и знал, что делает.
   - О чем думали вы эти дни?
   - О шее и топоре.
   - А сегодня? - записывая, сказал Коломб. - Сегодня вы думали, мой друг, конечно, о количестве времени, остающемся вам, не так ли?
   - Нет. О топоре и шее.
   - А сейчас?
   - О топоре и шее.
   - Можете ли вы говорить со мной о моменте оглашения приговора?
   - Нет, - злорадно сказал Эбергайль, - я, к счастью, не могу более думать и разговаривать ни о чем, кроме шеи и топора.
  

II

  
   На рассвете спавший Эбергайль вскочил, дико крича, умоляя о пощаде, угрожая и плача. Его разбудил долгий звон ключа. Он тотчас, пока еще не открылась дверь, выхватил из окрашенного сном сознания самое дорогое, что у него было теперь: точное переживание удара по шее - и замер, окаменев. Вошел начальник тюрьмы, без солдат, и тотчас же притворил дверь.
   - Успокойтесь, - сказал он. - Вы должны знать это, иначе бывали случаи смерти от разрыва сердца на эшафоте. Я изменяю долгу, но, жалея вас, пришел предостеречь от ненужных волнений. Вы казнены не будете, Эбергайль.
   - Я или Эбергайль? - спросил тот, хитро прищуриваясь.
   - Вы, Эбергайль.
   - Я, Эбергайль. Очень хорошо. Дайте пить.
   Он поднес кружку к губам и расхохотался в воду, так что расплескал все.
   - Церемония экзекуции, - сказал начальник тюрьмы, - будет выполнена вся, но топор не опустится.
   - Не?!. - спросил Эбергайль.
   - Нет.
   - Опустится или не опустится?
   - Не опустится.
   Он хотел прибавить еще несколько слов о необходимости предсмертной "игры", но Эбергайль вдруг упал на колени и поцеловал его сапог, и поцелуй этот был тяжел от счастья, как удар молотом.
   Начальник тюрьмы вышел, крепко обтер глаза кистью руки и невольно посмотрел на сапог. Лак блестел ярче, чем обыкновенно. Начальник прикоснулся к нему, и пальцы его стали красными - от крови губ Эбергайля, губ, не пожалевших себя.
   Эбергайль кружился по камере, как пьяный, тыкаясь в стены. Он был полон мгновением, хотел думать о нем, но не мог, потому что внезапная слепота мысли - результат потрясения - сделала его счастливым животным. Бешеный восторг, подобно разливу, расправлял в его душе свой безбрежный круг, и Эбергайль тонул в нем. Наконец он ослабел той тихой радостной слабостью, какая известна детям, долго игравшим на воздухе, - до огней в доме и сумеречных звезд неба. И мысль вернулась к нему.
   - Да! Ах! - сказал Эбергайль. - Славная, милая каторга! Я буду на каторге, буду жить! Как хорошо работать до изнурения! Хорошо также волочить ядро, чувствовать себя, свою ногу, живую! Замечательное ядро. Рай, а не каторга!
   Снова загремел ключ, и Эбергайль встал с сияющими глазами. Он знал, что лезвие не опустится. С чувством внутреннего торжества притворился он, как мог, потрясенным, но покорным судьбе, исповедался, выслушал напутствие священника и сел в телегу. Шествие, сверкая обнаженными саблями, тронулось среди густой, азартной толпы к месту казни. Эбергайль слышал, как кричали: "Убийца!" и радостно повторял: "Убийца". Он ласково подмигнул кричавшим ругательства и погрузился в созерцание высоко поднятого, но не опущенного топора.
  

III

  
   Взойдя на помост со связанными за спиной руками, Эбергайль важно и снисходительно осмотрел сцену тяжелой игры. Плаха в виде невысокого столба, окованного железными обручами, выглядела совсем не безобидно, и это, хотя не смутило Эбергайля, но поразило его совпадением с его собственным, точным представлением о ней, - в вопросе о шее и топоре. Возле плахи, на небольшой скамье, в раскрытом красном футляре блестел топор, и Эбергайль сразу узнал его. Это был тот самый топор полумесяцем, с круглой дубовой ручкой, который вчера утром невидимо рассек ему шею.
   Эбергайль невольно снова соединил в уме три вещи: поверхность плахи, свою шею и острие, входящее в дерево сквозь шею; он убедился благодаря этому, что точное знание сложного в своем ужасе истязания осталось при нем. Тотчас же, с присущей ему живостью и неописуемой силой воображения создал он новое знание - знание отсутствия удара, и стал слушать чтение приговора, внимательно рассматривая палача в сюртуке, черных перчатках, цилиндре и черном галстуке.
   Лицо палача, заурядное своей грубостью, ничем не выделившей бы его в простонародной толпе, влекло к себе взгляд Эбергайля; в лице этом, благодаря власти безнаказанно, при огромном стечении народа, днем, отрубить человеческую голову, была змеиная сила очарования.
   За пустым пространством вкруг эшафота смотрела на Эбергайля тихо дышащая толпа.
   Палач подошел к Эбергайлю, взял его за плечи, пригнул к плахе и громко сказал:
   - Господин Эбергайль, положите вашу голову вот сюда, лицом вниз, сами же станьте на колени и не шевелитесь, потому что иначе я могу нанести неправильный, плоский удар.
   Эбергайль стал так, как сказал палач, и, свесив подбородок за край плахи, невольно улыбнулся. Внизу, под его глазами, был шероховатый, свежий настил с небольшой щелью меж досок. Он слышал запах дерева и зелени.
   Голос сзади сказал:
   - Палач, совершайте казнь.
   Не видя, Эбергайль знал уже, что в следующее мгновение топор поднят. Он ждал, когда ему прикажут встать. Но все молчали, и он продолжал стоять в своей неудобной позе минуту, другую, третью, ясно чувствуя течение времени. Молчание и неподвижность вокруг продолжались.
   "Тогда ударит, - мертвея, подумал Эбергайль. - Меня обманули".
   Страшная тоска остановила его хлопающее по ребрам сердце, и точное знание удара неудержимо озарило его. Он судорожно глотнул воздух, чувствуя, как, после пробежавшего по всему телу огненного вихря, шея его стремительно вытянулась и голова свесилась до помоста; затем умер.
   Человек в перчатках, приподняв топор, услышал:
   - Остановитесь, палач. Казнь отменяется.
   Палач опустил топор к ногам. Через мгновение после этого голова Эбергайля, продолжавшего неподвижно стоять у плахи, отделилась от туловища и громко стукнула о помост под хлынувшей на нее из обрубка шеи, фыркающей, как насос, кровью.
  

* * *

  
   - Палач ударил, - сказал Консейль.
   Коломб внимательно пробежал еще раз газетную заметку о странной казни и взял фельетониста за пуговицу жилета.
   - Палач не ударил. - Он поднял руку вверх, изображая движение топора. - Топор остановился в воздухе вот так, и, после известных слов прокурора, описал дугу мимо головы преступника к ногам палача. Это продолжалось секунду.
   - В таком случае...
   - Голова упала сама.
   - Оставьте мою пуговицу, - сердито сказал Консейль. - Теперь, действительно, будут спорить, сама или не сама упала голова Эбергайля. Но если вы оторвете пуговицу, я не стану утверждать, что она свалилась самостоятельно.
   - Если бы пуговица думала об этом так упорно, как голова Эбергайля...
   - Да, но вы академик.
   - Оставим это, - сказал Коломб. - Очевидность часто говорит то, что хотят от нее слышать. Эбергайль - великий стигматик.
   - Прекрасно! - проговорил, выходя из кофейни, через некоторое время, Консейль. - Я осрамлю вас завтра, Коломб, в газете, как восхитительного ученого! А, впрочем, - прибавил он, - не все ли равно - сама упала голова или ее отсекли? И что хуже - рубить или заставить человека самому себе оторвать голову? Во всяком случае, палач сел между двух стульев, и ему придется хорошо подумать об этом.
  

История Таурена

(Из похождений Пик-Мика)

  
  

I

Западня

  
   Я был схвачен, посажен неизвестными мне людьми в карету и увезен. Некоторое время - спазмы, удушья и сильнейшее сердцебиение, явившиеся результатом внезапного испуга, - заставили меня думать, что наступил последний момент. Я ждал смерти. Волнение прошло, и я отдышался, но не мог произнести ни одного слова. Мой рот был натуго затянут платком, а руки скручены сзади тонким, но крепким ремнем. Со мной, в карете, сидело двое. Они смотрели по сторонам, как жандармы, не любящие встречаться взглядом с глазами пленника. Один - справа - был рослый черноволосый парень, с неуловимо фатальным обликом черт, присущим людям, готовым на все. Сосредоточенно-мстительное выражение его лица было почти болезненным. Второй, уступая первому в росте и сложении, обладал прелестными голубыми глазами, напоминающими глаза женщины.
   Он был безусловно красив, и по контрасту с изящным лицом это же самое фатально-роковое в его лице производило отталкивающее впечатление. Из того, что мне не завязали глаз, я понял, как мало боятся меня эти два человека, решившие, очевидно, заранее, что мне в другой раз увидеть их не придется. Иначе говоря, их намерения относительно меня были вне спора. Меня хотели убить.
   Я знал, и знал очень хорошо, что в фактах жизни моей и даже в помыслах нет никакого повода для насилия над моей личностью. Чтобы окончательно убедить себя в этом, я проследил мысленно свою жизнь от пеленок до похищения. Она была безгрешна и незначительна. Следовательно, похищение явилось результатом какой-то непонятной, но несомненной ошибки.
   Не зная все-таки, что произойдет дальше, я переживал сильный страх. Мы выехали на окраину городка и свернули к морю, где в узком полосе прибрежного тумана обрисовывались хмурые, без окон, постройки; вероятно - склады или сараи. Колеса скрипели по мокрому от утреннего дождя песку, и, наконец, карета остановилась против старых деревянных ворот. Меня высадили, втолкнули в калитку и провели через заваленный ржавыми якорями двор в небольшой, кирпичный подвал.
   Теперь, когда мне, по-видимому, предстояло уже нечто определенное - смерть, плен или свобода, - я приободрился и рассмотрел с большим вниманием окружающее. За грязным столом деревянным сидело пять молодцов, приблизительно в тридцатилетнем возрасте, в обычных городских, сильно потертых костюмах. Лица их я припоминал потом, в данный же момент мне бросилось в глаза то, что все они смотрели на меня с чувством удовлетворения и нетерпения. На столе горела свеча, слабо озаряя призрачным рыжим светом полутемные углы подвала, полного сора, сломанных лопат и пустых ящиков, а дневной свет, скатываясь со двора по ступенькам, едва достигал стола. Вероятно, это было случайным местом для заседания, смысл и цель которого пока были темны.
   Я стоял, поматывая головой с завязанным ртом, с видом лошади, одолеваемой мухами. Мне развязали руки. В тот же миг я сорвал затекшими пальцами туго стягивавший лицо платок и перевел дух. Нервно дергающийся, с крикливым лицом, человек, сидевший на председательском месте, т. е. в центре, сказал:
   - От того, насколько вы будете чистосердечны и откровенны, зависит ваша жизнь.
  

II

Допрос

  
   Раньше чем кто-либо успел вставить еще слово - я разразился протестами. Я указывал на недопустимость - со всех точек зрения - подобного бесцеремонного, ужасающего обращения с каким бы то ни было человеком. Я упомянул, что мой адрес известен и во всякую минуту можно придти ко мне со всеми делами, даже такими, которые требуют похищения. Я объяснял, что служу в почтамте и неповинен в сообщничестве с подонками общества. Я сказал даже, что буду жаловаться прокурору. В заключение, дав понять этим людям всю силу потрясения, перенесенного мной, я развел руками и, горестно усмехаясь, сел на пустой ящик.
   Человек с крикливым лицом сказал пронзительным, как у молодого петуха, голосом:
   - Дело идет о вашей жизни. Не думаю, чтобы вы выпутались. Все же откровенность может помочь вам, если окажется, что этого вы заслуживаете.
   - Бандит! - взревел я, сжимая руки. - Что случилось?! Каким планам вашим я помешал?!
   Другой товарищ его, вялый, как чахоточная улитка, задумчиво погрыз ногти, уперся руками в стол и, кашляя, начал:
   - Знали вы Таурена Байю?
   Я знал Байю. Неопределенное предчувствие света, готового, наконец, разрушить этот кошмар, заставило меня тряхнуть памятью. Но я не мог ничего припомнить.
   - Байя? - переспросил я. - Знаю. Три месяца бутылочного знакомства.
   - Может быть... может быть... Дайте нам объяснение.
   - Охотно.
   Вялый человек пристально осмотрел меня, вытащил из кармана клочок бумаги и протянул мне. Надев очки, я прочел семь слов, выведенных ужасным почерком, как попало. Местами перо прорвало бумагу. На ней было написано: "Телячья головка тортю. Пик-Мик знает все".
   Я мог бы засмеяться теперь же, но удержался. То, что мне показалось смешным теперь, относилось именно к телячьей головке, связи же ее с моим похищением я еще не видел. Я ждал.
   - Вы уличены, - сказал председатель. - Смотрите, как он побледнел! Предатель!
   - Расскажите вы, - спокойно возразил я. - Расскажите все, имеющее касательства к этой дрянной бумажке. Я вижу, что ослеп. Я недогадлив. Дайте мне нить.
   Председатель, усмехаясь над предполагаемым притворством моим, сказал мне, что они анархисты, что член их сообщества, Таурен Байя, уличенный в сношениях с полицией и успевший уже выдать шесть человек, убит третьего дня товарищами. На вопрос о причинах гнусного своего поведения, он ответил кривой улыбкой. В него выпустили две пули. Байя упал, вскричав: - "Бумагу!" Умирающий, еле водя рукой, с усмешкой на влажном от предсмертного пота лице, успел написать многозначительную фразу, которую прочел я.
   Председатель не кончил еще повествования, как я, не в силах будучи одолеть безумный смех, закрыл руками лицо и стоял так, трясясь и плача от хохота. В зловещем, темном тумане этого дела истина показала мне бесстрастное свое лицо, глубокое и спокойное, как вода озера, баюкающего трупы и водяные лилии; но озеро ни сквернее, ни чище, и так же смотрят в него небо и человек.
  

III

Показание

  
   То, что я сообщил анархистам, было принято ими, вероятно, за шутку, так как, окончив рассказ, я увидел направленные на себя дула револьверов; но не будем предупреждать событий.
   - Видите ли, - сказал я, - месяца три назад я познакомился с господином Байей в кабачке "Нелюдимов", где так хорошо дремлется после обеда у солнечного окна среди мух. Большинство знакомств завязывается случайно, наше не составляло исключения. Байя пришел со своим хлебом и сыром. Взяв полбутылки вина, он принялся насыщаться с завидным аппетитом молодости. Я смотрел на него в упор, заинтересованный его жизнерадостным, краснощеким лицом; он обернулся, а я раскланялся.
   В тот день со мной не было друзей, обычных спутников моих по местам таинственным и приятным, и я, как общительный человек, хотел подцепить парня. Я понравился Байе своим видом скромного учителя, своим тихим голосом и оригинальными замечаниями. Горячо обсуждая общественные и политические вопросы, мы, взяв еще бутылку вина, немного охмелели, и тут, хлопнув меня по плечу, Байя сказал:
   - Проклятые буржуа!
   - Вот именно, - подтвердил я, - они все мерзавцы.
   - Я анархист, - сказал он, бросая в рот крошки сыра, - а вы?
   - Пикмист.
   - Крайний?
   - Немного.
   Тут он потребовал объяснений. Я сказал ему несколько темных фраз, пересыпав их цитатами из Анакреона и Джона Стюарта Милля. Сделав вид, что понял, он посмотрел в пустой стакан и вздохнул.
   Я был голоден; вкусный пар кушаний, заказанных мною, взвился над столом.
   - Господин Байя, - сказал я, - позвольте вас угостить.
   Его лицо выразило высокомерие и презрение.
   - Я ел, - сказал он, отворачиваясь от соблазна. - Герои Спарты ели кровяную похлебку. Роскошь развращает тело и дух.
   - Все-таки, - возразил я, - вы, может быть, шутите. Это довольно вкусно.
   - Нет, я скромен в привычках. Класс населения, к которому принадлежу я, питается хлебом, сыром и вареным картофелем. Я был бы изменником.
   Положив ложку и вытерев губы, я сосредоточенно, с оттенком сурового сарказма в голосе и настоящим одушевлением развил Байе миросозерцание опыта и греха, доказывая, что человеку ничто человеческое не чуждо. Самые отчаянные софизмы я так принарядил и украсил, что Байя улыбнулся не раз. Чудеса в

Другие авторы
  • Балтрушайтис Юргис Казимирович
  • Мерзляков Алексей Федорович
  • Теляковский Владимир Аркадьевич
  • Жданов В.
  • Гольдберг Исаак Григорьевич
  • Аммосов Александр Николаевич
  • Сушков Михаил Васильевич
  • Жаринцова Надежда Алексеевна
  • Петрашевский Михаил Васильевич
  • Попугаев Василий Васильевич
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - О рассказах и повестях А. Ф. Погосского
  • Озеров Владислав Александрович - Димитрий Донской, трагедия в 5 актах, в стихах, соч. г-на Озерова
  • Благой Д. - Д. Д. Благой. Мир как красота (О "Вечерних огнях" А. Фета).
  • Быков Петр Васильевич - И. Н. Харламов
  • Горький Максим - Переписка А. П. Чехова и А. М. Горького
  • Песталоцци Иоганн Генрих - Песталоцци: биографическая справка
  • Грибоедов Александр Сергеевич - Студент
  • Абрамов Яков Васильевич - Бенджамин Франклин. Его жизнь, общественная и научная деятельность
  • Наумов Николай Иванович - Наумов Н. И.: Биобиблиографическая справка
  • Чехов Антон Павлович - Т. К. Шах-Азизова. Русский Гамлет
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 278 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа