Главная » Книги

Горький Максим - Легкий человек

Горький Максим - Легкий человек


ксей Максимович Горький
  
  
  
  
  ЛЕГКИЙ ЧЕЛОВЕК
  
  Утром, часов в шесть, ко мне на постель валится некая живая тяжесть, тормошит меня и орет прямо в ухо:
  - Вставай!
  Это - Сашка, наборщик, забавный мой товарищ, парень лет девятнадцати, рыжий, вихрастый, с зелеными глазами ящерицы и лицом, испачканным свинцовой пылью.
  - Аида гулять! - кричит он, стаскивая меня с постели. - Кутнем сегодня, у меня - деньги, шесть двадцать, и - Степаха именинница! Где у тебя мыло?
  Он идет в угол, к рукомойнику, ожесточенно моется, фыркает и, не умолкая, говорит:
  - Слушай, - звезда - по-немецки - астра?
  - Это, кажется, по-гречески.
  - По-гречески? У нас, в газете, новая корректорша стихи печатает, подписывается - Астра. Фамилия у ней - Трушеникова, а зовут - Авдотья Васильевна. Хорошая дамочка, - красивая, только - очень толстая... Дай-ка гребенку...
  Раздирая гребнем густую рыжую паклю на голове, он морщится, ругается и неожиданно, на полуслове, умолкает, внимательно рассматривая отражение своего лица в мутном стекле окна.
  За окном, на кирпичной стене, мокрой от ночного дождя, играет солнце, красит стену. На воронке водосточной трубы сидит галка, чистит перья.
  - Рожа у меня плохо выдумана, - говорит Сашка. - Гляди, какая галка нарядная! Дай-ка мне иглу с ниткой, я пуговицу пришью...
  Он вертится, точно обожженный, так вертится, что ветер ходит, сдувая клочья бумаги со стола.
  Потом, стоя у окна и неумело работая иглой, - спрашивает:
  - Был такой король - Лодырь?
  - Лотарь. Зачем он тебе?
  - Смешно! Я думал - Лодырь, от него и пошли все лодыри! Сначала - пойдем в трактир, чаю напьемся, потом - к поздней обедне в монастырь, на монахинек поглядим - люблю монахинек! А - переспектива - это что?
  Он набит вопросами, как погремушка горохом. Объясняю ему, что такое перспектива, и он, не дослушав, рассказывает:
  - Ночью в типографию ввалился этот - фельетонист, - Красное Домино, конечно - пьяненький, как баба, и - пристал ко мне: какие у тебя переспективы?
  Пришив к пиджаку пуговицу выше, чем следовало, он перекусывает нитку белыми зубами, облизывает красные пухлые губы и жалобно бормочет:
  - Лизочка верно говорит, - надобно читать книжки, а то - так и умрешь мужиком, ничего не зная. А - когда читать? Вот и некогда!
  - Ты поменьше бегай за девицами...
  - Али я - мертвый? Не старик же я! Погоди, - женюсь - перестану!
  И, потягиваясь, он сладко мечтает:
  - Женюсь на Лизочке. Эх, и модница же! У нее, брат, платье есть эдакое
  - барежевое, что ли, - ух! До того она хороша в нем, что у меня даже ноги трясутся. Так бы всю и съел!
  Играя роль солидного человека, я замечаю:
  - Смотри, тебя не съели бы!
  Он самонадеянно ухмыляется, встряхнув кудрями.
  - Намедни у нас в газете студенты спорили-, один говорит - любовь дело опасное, а другой - нет, безопасное! Ловкачи! Девицы студентов любят, всё равно как военных.
  Выходим на улицу, - булыжники мостовой, омытые дождем, блестят, как черепа лысых чиновников. Небо загромождено клочьями снежно-белых облаков, среди облачных сугробов гуляет солнце. Крепкий осенний ветер гонит людей по улице, точно увядшие листья, толкает нас, свистит в ушах. Сашка ежится, засунув руки глубоко в карманы промасленных штанов, на нем легкий летний пиджачок, синяя рубаха, истоптанные рыжие сапоги.
  
  По небу полуночи ангел летел
  
  - читает он в такт шагам. - Люблю эту штуку! Который написал?
  - Лермонтов.
  - Я его всё с Некрасовым путаю.
  
  И долго на свете томилась она,
  Желанием чудным полна.
  
  Прищурив зеленые глаза, он повторяет вполголоса, раздумчиво:
  
  Желанием чудным полна...
  
  - Ах ты, господи! Как я это понимаю хорошо! До того даже, что сам бы полетел... "желанием чудным"...
  Из ворот угрюмого дома выходит девушка, празднично одетая, в юбке цвета "бордо", в черненькой кофточке со стеклярусом, в золотисто-шелковом платке.
  Сашка, сорвав с головы измятый картуз, почтительно кланяется ей:
  - С ангелом, барышня!
  Милое круглое лицо девушки ласково улыбается, но тотчас же тонкие брови строго нахмурились и сердитый голосок полуиспуганно говорит:
  - Я вас вовсе не знаю!
  - Так это - ничего! - весело отвечает Сашка. - И всегда так: сначала не знают, потом познакомятся и влюбятся...
  - Если вы хотите озорничать... - говорит барышня, оглядываясь; улица пустынна, только далеко, в конце ее, едет воз капусты.
  - Мы - смирные! - уверяет Сашка, идя обок с девушкой и заглядывая в лицо ей, - Вижу я, что вы именинница.
  - Пожалуйста, отстаньте!
  Четко щелкая каблуками по кирпичу панели, барышня идет быстрее, - Сашка приостановился и бормочет:
  - Можно, отстал. Гордая какая! Эх, костюма нет у меня подходящего к характеру! Кабы другой костюм, так небойсь заинтересовалась бы.
  - Ты почему узнал, что она именинница?
  - А - как же? Выпялилась в самое лучшее свое и в церковь идет. Бедный я очень! Эхма, кабы денег тьма! Купил бы деревеньку да и жил помаленьку... Гляди-ко!
  Четверо бородатых мужиков вынесли из переулка некрашеный гроб, впереди их, с крышкой на голове, шагает мальчик, а сзади - высокий нищий, с посохом в руке; лицо у него суровое, каменное, идет он и, не отрываясь, смотрит красными глазами на серый нос покойника, высунутый из гроба.
  - Плотник помер, - умозаключает Сашка, сняв картуз, - Упокой господи подальше от родных и знакомых!
  И, улыбаясь во всю рожу, весело поблескивая неугасимыми глазами, Сашка объясняет:
  - Покойника встретить - удачу сулит. Сворачивай!
  Мы входим в трактир "Москва", в маленькую комнатку, тесно заставленную стульями и столами; на столах - розовые скатерти, на окнах - голубые выцветшие занавески и много цветов в горшках, над цветами - канарейки в клетках. Пестро, тепло и уютно.
  Заказав жареной колбасы, чаю, полбутылки водки и десяток папирос "Персичан", - Сашка барином усаживается за стол у окна и рассуждает:
  - Люблю жить вежливо, с уважением. Ты вот все рассуждаешь: то - не так, это - не так, а - почему? Всё - как надо. У тебя характер не человечий, несогласный. Ты, брат, какой-то ер, - слово и без ера понятно, ну - для порядка, для красоты что ли, - ставят ер в конце.
  Пока он пробирает меня, я, глядя на него, думаю: "Сколько жизни вмещено в этом парне! Человек, вместивший так много, не пройдет жизнь не замечен людьми".
  А ему уже надоела проповедь, он взял нож и, шаркая им по тарелке, раздражает птиц. Комната оглашается пронзительными трелями канареек.
  - Заорали! - удовлетворенно говорит Сашка, бросая нож, и, запустив пальцы в рыжие сзои волосы, думает вслух:
  - На Лизочке - не женишься, где там! Может, - так как-нибудь выйдет, - влюбится она в меня? Я ее - без ума люблю!
  - А Зина как же?
  - Ну, - Зинка простеха, а Лизочка - модница, - объясняет Сашка.
  Он - сирота, подкидыш; семи лет он уже работал у скорняка, потом у водопроводчика, два года жил подручным на мельнице у монахов и уже второй год - наборщик. Работать в газете ему очень нравится. Грамоте он научился между делом, незаметно для себя, и грамота сильно тянет его к своим тайнам. Особенно любит он читать стихи и даже сам пишет, - иногда он приносит мне испачканные свинцом клочья бумаги, на ней вытянуты в правильные строчки каракули карандаша. Стихи всегда одного содержания и такой, приблизительно, формы:
  Я полюбил тебя с первого разу,
  Как только увидал на Черном озере,
  И все теперь думаю про твою красу,
  Радость моя и мое горе!
  Когда я говорю ему, что это еще не стихи, - он удивляется:
  - Отчего? Видишь - у, и здесь - у; здесь - ей тут - е!
  - А ты вспомни, как звучат стихи Лермонтова...
  - Ну, так он долго учился, а я - только начал! Погоди, я тоже привыкну.
  Его самонадеянность уморительная, но - в ней нет ничего неприятного. Просто он уверен, что жизнь влюблена в него, как прачка Степаха, он может делать всё, что хочет, и всюду его ждет успех.
  Монастырский колокол неуверенно зовет к поздней обедне. Канарейки замолчали, прислушиваясь к звону, от которого дребезжат стекла в рамах.
  Сашка бормочет:
  - Идти к обедне али нет? И решает:
  - Идем!
  Дорогой он жалобно возмущается:
  - Скажи, пожалуйста, что за диво? Всегда в монастыре скучно мне, а ходить я туда все-таки люблю! Монахиньки эти, молоденькие, - жалко их!
  В храме он становится у притвора, где стоят нищие и разные мытари; его зеленоватые глаза широко, удивленно раскрыты и смотрят на клирос, где стоит толпа белолицых клирошанок в острых шлычках. Все они - прямые и точно вырублены из черного камня. Поют согласно, и что-то удивительно чистое звучит в серебряных голосах. Блестит золото иконостаса, стекла киотов отражают огоньки свеч, похожие на золотых мух.
  Вздыхают мытари и шепчут свои скромные молитвы, поднимая выцветшие глаза в купол храма. Будни, народа немного, пришли только те, кому нечего делать, некуда девать себя.
  Впереди Сашки стоит, перебирая четки, большая монахиня в клобуке; Сашка - по плечо ей и привстает на цыпочки, чтоб заглянуть в ее круглое лицо, в невидимые ему глаза, - привстал и нахально заглядывает, полуоткрыв рот, как для поцелуя.
  Монахиня, чуть наклонив голову, двигает шеей и смотрит на него, как сытая кошка на мышь; он сразу осел, дернул меня за рукав и вышел на паперть.
  - Ух, как она поглядела на меня! - говорит он, испуганно закрыв глаза. Потом, вытащив картуз из кармана пиджака, отирает им потное лицо и морщится.
  - Уй, как она... словно я - чёрт! Даже сердце у меня екнуло!
  И смеется:
  - Должно быть, солон ей пришелся наш брат! Он - добрый, Сашка, но жалости к людям у него нет. Он может дать денег нищему больше и дает охотнее, чем богатый, но он дает потому, что не любит нищету. Маленькие драмы буден не вызывают его сочувствия, он рассказывает о них - смеясь:
  - Знаешь, - Мишка Сизов в тюрьму попал! - говорит он оживленно. - Ходил-ходил, искал-искал работы да и украл зонтик, его схватили, - не умеет воровать! К мировому. Я иду, - глядь, а его, как барана, будочник ведет. Морда бледная, губы распустил. Кричу: "Мишка!" А он молчит, будто не узнал меня.
  Мы заходим в лавку, где Сашка покупает фунт мармеладу, объясняя мне:
  - Надо бы Степахе кондитерский пирог купить, да я не люблю этих пирогов, мармалад - лучше!
  Купив еще пряников и орехов, он заходит в винный погребок и покупает две бутылки наливок; одна цвета сурика, а другая - купоросного масла. Затем, шагая по улице с кульком под мышкой, он, на ходу, сочиняет историю монахини:
  - Здоровенная женщина! Наверное - лавочницей была, обличье - бакалейное. Вот, наверное, мужа-то обманывала! А он, поди, жиденький был... До чего эти бабы ловкие! Например - Степаха...
  Но мы уже подошли к воротам коричневого домика с зелеными ставнями. Сашка, хозяйским пинком ноги, открывает калитку и, ухарски сдвинув картуз набекрень, шествует по двору, засыпанному желтым листом березы, липы и бузины. В глубине двора, приткнувшись к забору сада, торчит баня, обложенная дерном до высоты окон. На крыше ее желто-зеленый мох, над крышей качаются ветви деревьев, неохотно роняя листья. Баня, похожая на жабу, смотрит на нас двумя окнами угрюмо и недоверчиво.
  Нам открывает дверь дородная женщина лет сорока, с большим рябым лицом и веселыми глазами, ее крупные красные губы ласково улыбаются.
  - Какие дорогие гости, - поет она, а Сашка, взяв ее за толстые плечи, говорит в лицо ей:
  - Со днем ангела, Степанида Якимовна, и принямши святых тайн!
  - Да я не причащалась!
  - Ну, всё едино!
  Он троекратно целует ее в губы, потом оба они отирают следы поцелуев, она - ладонью, а Сашка - тульей картуза.
  В темном передбаннике, заставленном корчагами, корзинами и корытами, возится около самовара дочь Степахи, Паша, подросток; у нее большие, тупо изумленные глаза рахитика и чудесная толотая коса, нежно-золотистого цвета.
  - С именинницей, Паня!
  - Ладное - отвечает девочка"
  - Чучело! - внушает ей Степаха. - Надо сказать благодарствую!
  - Да - ладно! - с сердцем повторяет девочка. Треть жилища прачки занимает большая печь; там, где когда-то был полок, стоит широкая кровать, в углу, под образами, стол, покрытый -к чаю, у стены широкая скамья, на нее удобно поставить корыто. В открытое окно смотрит глазами нищей мохнатая собака, положив на подоконник тяжелые лапы со сломанными когтями; на окнах
  - горшки герани и фуксии.
  - Умеет жить, - говорит Сашка, оглядывая убогую комнату, и подмигивает мне: дескать - это я шучу!
  Хозяйка озабоченно вынимает из печи пирог и щелкает ногтем по его румяной корке. Паша вносит самовар, светлый, как солнце, и угрюмо косится в сторону Сашки, а он говорит, облизывая губы:
  - Чёрт! Надо мне жениться - люблю пироги!
  - Женятся не ради пирогов, - разумно замечает Степаха.
  - Я понимаю!
  Полногрудая прачка весело смеется, но глаза ее смотрят серьезно, когда она говорит:
  - Успеешь жениться, и меня забыть успеешь.
  - А ты скольких забыла? - спрашивает Сашка, ухмыляясь.
  Степаха тоже улыбается; одетая пестро не по годам, она похожа не на прачку, а на сваху, на гадалку.
  Дочь же ее, точно тихий гномик грустной сказки, лишняя среди нас да, кажется, и вообще лишняя на земле. Ест она осторожно, точно это не пирог, а костистая рыба. И почти каждую минуту ее большущие глаза медленно передвигаются в сторону Сашки; на его тонкое, подвижное лицо девочка смотрит странно, как слепая.
  Под окном просительно и тихо ноет собака, с улицы доносится медная военная музыка, мерный, тяжкий топот сотен ног, большой барабан глухо отбивает такт марша.
  Степаха говорит дочери:
  - Что не бежишь на солдат глядеть?
  - Не хочу.
  - Славно! - восклицает Сашка, бросая собаке корку пирога. - Как будто ничего больше и не надо мне!
  Степаха смотрит на него глазами матери, оправляя кофту на высокой груди.
  - Ну, и - врешь, - говорит она, вздохнув. - Тебе много надо...
  - Я - не вру, это я про сейчас сказал, - сейчас мне ничего не надо; вот только Панька не ковыряла бы меня глазами.
  - Больно нужно мне, - тихо и презрительно заметила девочка; мать ее сердито сдвигает брови, но - молчит, поджав губы.
  Сашка беспокойно передернулся, искоса поглядел на девочку и заговорил горячо:
  - Есть у меня какая-то дыра в душе, ей-богу! Хочется, чтоб душа была полна, спокойна, а я ничем не могу ее набить! Ты понимаешь, Максимыч, - когда мне нехорошо, так я хочу, чтоб было хорошо, а добьюсь хорошего часа, - так мне делается скушно! Отчего это?
  Ему уже "сделалось скушно", я вижу это: живые глаза его беспокойно бегают по комнате, щупая ее убожество, в них горят едкие критические огоньки. Ясно, что он чувствует себя человеком, который попал не на свое место, но только сейчас догадался об этом.
  Он пламенно говорит о беспорядке жизни, о слепоте людей, которые не видят этого обидного беспорядка, привыкли к нему. Мысли его мечутся, как испуганные мыши, и трудно следить за их быстрой путаницей.
  - Неправильно поставлено всё, - вот что я вижу! Стоит церковь, а рядом
  - пес знает что! Иннокентий Васильевич Земсков стихи печатает, пишет:
  
  Благодарю за те мгновенья,
  Что освещают сердца тьму,
  За сладкий миг прикосновенья
  К святому телу твоему,
  
  - а сам у сестры неправильно дом отсудил и намедни горничную свою, Настю, за косу драл...
  - За что? - спрашивает Степаха, разглядывая свои стертые руки, красные, как лапы гусыни; лицо у нее каменное, глаза она прячет.
  - Не знаю за что... Та хотела даже к мировому подать, ну - он дал ей три рубля, - отказалась. Дура!
  Сашка неожиданно вскакивает со стула.
  - Ну, нам пора идти!
  - Куда? - спрашивает хозяйка.
  - Дело есть, - врет Сашка. - Вечером я приду...
  Он протягивает руку Паше, та смотрит на его пальцы, несколько секунд не решается коснуться их, потом пожимает руку Сашке так, точно отталкивает ее.
  Уходим. На дворе Сашка бормочет, туго натягивая картуз:
  - Чёрт... Не любит меня девчушка... Да и мне стыдно пред нею. Не приду я вечером...
  Неприятные мысли точно сыпью выходят на его лицо, он краснеет.
  - Надобно бросить Степаху, - это нехорошее баловство! И вдвое старше она меня, и всё...
  Но, свернув за угол улицы, он уже ухмыляется и размышляет тепло, без тени хвастовства:
  - Любит она меня, как цветок холит, ей-богу, право! Даже - совестно. До того иной раз хорошо с ней... лучше матери родной! Замечательно. Эх, бабы, - знаешь, брат, трудно с ними! Хороший народ, между прочим... Очень много надо любить их... а - разве угодишь на всех?
  - Так ты бы хоть одну хорошо полюбил, - предлагаю я.
  - Одну, одну, - задумчиво ворчит он. - Попробуй-ка одну-то...
  Он смотрит в даль, за синюю полосу реки, на рыжие луга, на черный, встрепанный осенним ветром кустарник, бедненько одетый золотом листьев. Лицо Сашки - мило-задумчивое, видно, что он по горло сыт приятными воспоминаниями и они играют на душе его, как лучи солнца на воде ручья.
  - Сядем, - предлагает он, остановясь у глинистого обрыва, за стеною монастыря.
  Ветер гонит клочья облаков, по лугам летят тени; на реке стучит рыбак, конопатит лодку.
  - Слушай, - говорит Сашка, - давай поедем в Астрахань?
  - Зачем?
  - Так. А то - в Москву?
  - А как же - Лиза?
  - Лиза... н-да-а...
  И, в упор глядя на меня, спрашивает:
  - Влюбился я в нее али нет еще?
  - Ты бы околодочного спросил об этом.
  Он хохочет; смех у него легкий, ребячий. Взглянул на солнце, на тени и вскакивает на ноги.
  - Сейчас конфетчицы выйдут, - айда!
  Он быстро шагает в улицу, озабоченный, засунув руки в карманы, нахлобучив картуз на глаза. Из ворот одноэтажного, казарменной постройки, дома одна за другою шумно выбегают девицы в платочках и серых передниках. Вот и Зина, стройная брюнетка с монгольским лицом и раскосыми глазами, в красной кофте, туго охватывающей ее бюст.
  - Идем кофей пить, - говорит Сашка, хватая ее за руку, и сразу же торопливо начинает:
  - Неужто ты все-таки выйдешь за эту плешивую собаку? Ведь он тебя ревновать будет...
  - Всякий муж должен ревновать, - серьезно говорит Зина. - А что - за тебя идти?
  - И за меня - не надо!
  - Брось, - говорит девица, хмурясь. - Что не работаешь?
  - Гуляю.
  - Эх ты... Не хочу я кофею.
  - Вот еще! - восклицает Сашка, увлекая ее за собою в дверь булочной; там, сидя у окна за маленьким столиком, он спрашивает Зину:
  - Ты мне веришь?
  - Верю всякому зверю, лисе и ежу, а тебе - погожу! - медленно отвечает конфетчица.
  - Ну, тогда я пропал через тебя!
  Сашка уверен, что в эту минуту он переживает сердечную драму, - губы у него дрожат, глаза увлажнены, он - искренно взволнован.
  - Ну, - пропал я, утопился в своих слезах, ладно, туда мне и дорога, если я не умею счастья поймать. Только и тебе сладко не будет! Уж я тебе покою не дам. Пускай он - домохозяин и лошади у него, ну, а ты - ни куска не съешь, меня не вспомнив! Так и знай...
  Пора перестать мне в куклы играть, - тихо и сердито говорит конфетчица.
  - Я для тебя - кукла, да?
  - Не про тебя сказано.
  - Вот, Максимыч, гляди на них! Змеиная порода, никакого чувства нет. Ужалит в сердце, ты - страдаешь, а она говорит: ах.ты, кукла!
  Сашка возмущен, у него даже руки дрожат, а глаза гневно потемнели.
  - Как жить с эдакими? - спрашивает он. "Хороший актер", - думаю я, наблюдая за ним почти с восхищением.
  Его игра явно подкупает конфетчицу, трогает ее; вытерев губы уголком платка, она ласково спрашивает:
  - В воскресенье ты свободен?
  - От - чего? От тебя?
  - Не дури... Поди-ка сюда...
  Они отходят в сторону, и Сашка, сверкая глазами, вполголоса, пламенно и долго говорит что-то, а девица восклицает раздраженно и тоскливо:
  - Господи! Да какой же ты муж?
  - Я? - кричит Сашка. - Вот какой!
  И, не стесняясь соседней булочницы, быстро и крепко обняв девушку, он целует ее в губы.
  - Что ты? - пугливо и сконфуженно вскакивает она, вырываясь. - Сумасшедший...
  Она птицей вылетела за дверь, а Сашка, устало присаживаясь к столу, говорит, неодобрительно качая головой:
  - Ну - характер! Зверь, а не девица.
  - Чего тебе надо от нее?
  - Не хочу, чтобы она выходила за плешивого кучера! Безобразие какое... Не могу, не люблю я этого!
  Допив остывший кофе, он, видимо, уже забыл пережитую драму и лирически рассуждает:
  - Знаешь, - в праздник ли или в будни, когда девицы кучей идут куда-нибудь, - гуляют или с работы, из гимназий, - так у меня даже сердце дрожит! Господи боже, думаю, сколько их! И ведь каждая кого-нибудь любит, ну - еще не любит, так завтра полюбит, через месяц - всё едино! Тут я понимаю: это жизнь! Разве есть что лучше любви? Ты только подумай - что такое ночь? Все обнимаются, целуются, - эх, ты, брат! Это - такое, знаешь... этого даже и не назовешь никак! Действительно - послал нам бог радость... Вскочив со стула, он говорит:
  - Аида, пошляемся по городу!
  Небо затянуто серой тучей, моросит дождь, мелкий, точно пыль. Холодно, сыро и печально. Но Сашка, ничего не видя, кутается в свой легкий, летний пиджачок и, не умолкая, говорит обо всем, что схватывают его жадные глаза в окнах магазинов, - о галстухах, револьверах, детских игрушках и дамских платьях, о машинах, конфектах и церковной утвари. Крупные черные буквы театральной афиши бросаются в глаза ему.
  - "Уриель Акоста" - это я видел! А - ты? Ловко говорит еврей, - помнишь? Только - всё это неправда: в театре они - один народ, а на улице, на базаре - другой. Я люблю веселых людей - евреев, татар, ты гляди, как хорошо татары смеются... Хорошо, когда в театре не настоящее показывают, а что-нибудь издалека - бояр, иностранцев. А за настоящее - покорно благодарю, у самих много! Ну, а если настоящее, так уж во всей правде и без жалости! В театре надо бы детям играть, уж они, когда играют, так по-настоящему!
  - Да ведь ты настоящего не любишь?
  - Почему? Ежели интересно, так люблю... Снова выглянуло солнце, неохотно освещая мокрый город. Мы бродим по улицам до вечерен, а в час, когда монастырский колокол зовет к службе, - Сашка тащит меня на пустырь, к забору сада, который принадлежит строгому чиновнику Ренкину, отцу прекрасной девицы Лизы.
  - Погоди меня - ладно? - просит он, вскакивая на забор, точно кошка; уселся на столбе и тихонько свистит; потом, радостно и вежливо сорвав картуз с головы, беседует с девицей, невидимой мне, извиваясь и рискуя свалиться.
  - Здрассте, Лизавета Яковлевна!
  Мне не слышно, чем отвечают с той стороны забора, но в щель между досками я вижу сиреневую юбку и тонкую кисть белой руки с большими садовыми ножницами в ней"
  - Нет, - грустно врет Сашка, - не успел, не прочитал, у меня ведь работа каторжная, ночная, а днем выспаться надо и - товарищи одолевают. Набираешь букву за буквой и всё думаешь про вас... Да, конечно. Только - я не очень люблю сплошной шрифт, вот - стихи гораздо легче читать... Можно спрыгнуть к вам? Почему - нельзя? Некрасов? Да... очень, только у него про любовь мало говорится... Зачем же вы сердитесь? Подождите, - разве это обидно? Вы спросили - что мне нравится, а я сказал, что больше всего - любовь, - она всем нравится... Лизавета же Яковлевна, - постойте...
  Он замолчал, свисая в сад, как пустой мешок, потом, выпрямившись, несколько секунд сидит на заборе унылой вороной, похлопывая козырьком картуза по колену. Заходящее солнце красиво освещает его рыжие вихры, ветер ласково треплет их.
  - Ушла, - сердито говорит он, спрыгнув на землю. - Обиделась, что я книгу не прочитал, - чёрт ее дери, книгу! Дала какой-то утюг, - книга! Полтора вершка толщины... Идем!
  - Куда?
  - Всё равно.
  Сашка идет медленно, нога за ногу, лицо у него усталое, глаза обиженно заглядывают в окна, освещенные косыми лучами солнца.
  - Ведь - полюбит же кого-нибудь, - жалуется он. - Вот и полюбила бы меня. А ей надо, чтоб я книжки читал. Нашла дурака! У нее такие глаза, что свету божьего не видишь, а она - читайте книжки! Даже - глупо. Конечно, - я не пара ей... Ну, так ведь - господи! Не всегда же свой своего любит!
  Помолчав минуту, он тихонько бормочет:
  
  И долго на свете томилась она,
  Желанием чудным полна...
  
  - Да и осталась старой девой, дура!
  Я смеюсь, а он, удивленно посмотрев на меня, спрашивает:
  - Чепуху говорю? Эх, брат, Максимыч, - сердце у меня растет и растет без конца, и будто я весь - только одно сердце!
  Мы снова на краю города, но уже на другом, противоположном краю; пред нами - поле, вдали институт благородных девиц, большой белый дом за высокой кирпичной решеткой в каменных столбах. Черные деревья окружают дом.
  - Книжку я ей прочитаю, это меня не убьет, - рассуждает Сашка. - Переспектива... чёрта с два! Вот что, брат, - : пойду к Степахе... пойду, положу голову на коленки ей и буду спать. Потом - проснусь, выпьем и опять спать. У ней и ночую. А не плохо день сожгли мы с тобой?
  Он крепко тискает мою руку, ласково смотрит в глаза мне.
  - Люблю я гулять с тобой; и рядом ты и будто нет тебя. Ничему не мешаешь. Это и есть - настоящий товарищ!
  Сказав столь сомнительный комплимент, Сашка повертывается и быстро идет назад в город. Руки у него засунуты в карманы, картуз едва держится на затылке, он посвистывает. Такой тонкий, острый, точно гвоздь с золотой шляпкой.
  Мне жалко, что он идет к Степахе, но я понимаю - надо же Сашке отдать себя кому-нибудь, надо же ему растратить богатства души своей!
  В спину ему уперлись красные лучи солнца и точно толкают парня.
  На земле холодновато, в поле - пусто, город тихонько рычит; Сашка наклонился, поднял камень и, размахнувшись, далеко бросает его.
  Потом кричит мне:
  - До увиданья!
  
  
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  ЛЕГКИЙ ЧЕЛОВЕК
  Впервые напечатано в журнале "Летопись", 1917, N 5 - 6, май - июнь, стр. 9 - 24.
  В основе произведения лежат впечатления казанского периода жизни А. Пешкова (1884 - 1888).
  Стр. 451. Лотарь. - История знает несколько Лотерей. Из них наиболее известны: Лотарь I (795 - 855) - римский император; Лотарь III (941 - 986) - король Франции) Лотарь II (ок. 1075 - 1137) - германский император.
  ...фельетонист, - Красное Домино..." Под этим псевдонимом в "Волжском вестнике" появлялись сатирические фельетоны, в которых осмеивались нравы казанского общества (см., например, "Волжский вестник", 1884, Š 133, 11 ноября).
  Стр. 452. По небу полуночи ангел летел... - Строка из стихотворения Лермонтова "Ангел" (1831).
  Стр. 462. "Уриель Акоста" (1847) - пьеса немецкого писателя Карла Гуцкова. Герой драмы - историческая личность, вольнодумец XVI века, жертва фанатизма раввинов.
  с
  Г 71
  Горький А. М.
  Дело Артамоновых. Рассказы. - Мл Правда, 1980. - 496 с, ил. ИСБН
  В данное издание великого советского писателя А. М. Горького вошли известная повесть "Дело Артамоновых" и рассказы из цикла "По Руси", в которых отображена жизнь социальных низов дореволюционной России.
  70302-304 С
  Г -------80-4702010200
  080(02) - 80
  Текст печатается по изданию: М. Горький. Собрание, сочинений в 16-ти томах, тт. 7, 10. М., "Правда", 1979.
  (c) Издательство "Правда". 1980. Составление.
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 370 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа