Главная » Книги

Добычин Леонид Иванович - Город Эн, Страница 2

Добычин Леонид Иванович - Город Эн


1 2 3 4

v align="justify">  Я скоро был представлен ей. Чаплинский раз после обеда постучался к нам. Он сообщил нам, что у Софи родился мальчик. Воодушевленные, мы наскоро оделись и послали за извозчиком.
  Опять маман сидела с инженершей в будуаре, а меня и Сержа отослали в сад. Как и тогда, в сопровождении мадам явилась Тусенька. Серж поклонился ей. Она кивнула, покраснев. Тень ветки с лопнувшими почками упала на нее. Я посмотрел на Сержа. - Это сын одной телеграфистки, - рекомендовал он меня.
  В день перед экзаменами мадмазель Горшкова рассказала, как уже при первой встрече с нами она вдруг почувствовала, что я буду приходить к ней. Поэтическое выражение появилось на ее лице. Она сказала, что ей будет скучно без меня. - Пойдемте в сад, - звала она меня, - спровадив Синицыну и Осипа. - Смотрите, яблони цветут. - Нет, мне пора, спасибо, - отвечал я. Она вышла проводить меня. С угла я оглянулся, и она еще стояла на крылечке и пускала дым колечками, внушительная и печальная.
  Маман была дежурная. Розалия подала мне чай. Трепещущий, я вышел и отправился держать экзамен. Солнце уже жгло. Шурша, носилась пыль. Мороженщики в фартуках стояли на углах. В дверях колбасной я увидел мадам Штраус. Капельмейстер Шмидт тихонько разговаривал с ней. Золоченый окорок, сияя, осенял их. Вася Стрижкин, с веточкой сирени за ухом, остановясь, смотрел на них. Я помолился ему. - Васенька, - сказал я и перекрестился незаметно, - помоги мне.

  
  
   11
  Штабс-капитанша Чигильдеева жила над нами в мезонине, и в конце зимы мы познакомились с ней, чтобы ездить на одном извозчике на кладбище. Когда настало лето, мы сошлись с ней ближе. По утрам она спускалась в садик. Постояв над клумбочкой, она усаживалась на складную палку-стул и подвигалась с нею, когда перемещалась тень. Костлявая, в коричневом капоте с желтыми цветочками и желтым рюшем у воротника, она была похожа на одну картинку с надписью "Все в прошлом". - Что ты там читаешь? - спрашивала иногда она, и я показывал ей.
  - Это книги для больших, - сказала она мне однажды, поднявшись к себе наверх и принесла мне книгу детскую. - "Любезность за любезность", - называлась эта книга в переплете с золотом. На ней было написано, что она выдана в награду за успехи ученице, перешедшей в третий класс. Родители Сусанны были знатны, говорилось в ней. Стояла хорошая погода, и они устроили пикник. Дочь городского головы Елизавета тоже хотя и не была дворянкою, была приглашена. Она повеселилась там. Когда же в этот город собралась императрица, голова похлопотал, чтобы Сусанну уполномочили произнести приветствие и поднести цветы.
  Дни проходили друг за другом, однообразные. Розалия от нас ушла. - Муштруете уж очень, - заявила она нам. Мы рассердились на нее за это и при расчете удержали с нее за подаренные ей на пасху башмаки. После нее к нам нанялась Евгения, православная. Она была подлиза.
  Лес который начинался за Вилейкской улицей огородили. Это было близко от нас, и нам было слышно, как с утра до вечера стучат в нем топоры. Маман узнала от кого-то, что там будет выставка. Мы очень интересовались ею, и, когда она открылась, мы отправились туда.
  Послеобеденное солнце пригревало нас. На крае неба облачко в виде селедки неподвижно было. Чигильдеева обмахивалась веером. Маман была без шляпы. Приодевшиеся люди обгоняли нас. Помещик прокатил на дрожках, соскочил у выставки, оборотился, сказал "прошем" и ссадил помещицу в митенках и с лорнеткой. На щите над входом всадник мчался. Он был в шлеме и кольчуге. Музыка играла марш.
  Мы осмотрели скот, мешки с мукой и птицу, экспонаты графа Плятер-Зиберга и экспонаты графини Анны Броэль-Плятер, завернули в павильон с религиозными предметами и выбрали себе на память по иконке. Выйдя из него, мы постояли у пруда с фонтанчиком и ивой. Ее листья поредели уже. - Осень, осень близко, - покачали головами мы. Вдруг колокольчик зазвенел, и на сарае, из дверей которого кричали "поспешите видеть", загорелась надпись из цветных огней: "Живая фотография". - Туда были отдельные билеты, мы посовещались и купили их.
  Внутри стояли стулья, полотно висело перед ними, и когда все сели, - свет погас, рояль и скрипка заиграли, и мы увидели "Юдифь и Олоферн", историческую драму в красках. Пораженные, мы посмотрели друг на друга. Люди, нарисованные на картине, двигались, и ветви нарисованных деревьев шевелились.
  Утром, когда я расположился писать Сержу про Юдифь, вошла Евгения и подала мне записку, свернутую в трубочку. "Как вам понравилась живая фотография? - было написано в ней. - Я сидела сзади вас. Позвольте мне с вами познакомиться. С."
  Составительница этого письма ждала ответа, сидя на скамейке перед домом, и, когда я вышел за ворота, встала. - Я Стефания Грикюпель, - назвала она себя, и мы прошлись немного. Мы полюбовались медным кренделем над дверью булочной и сахарным костелом. - Мой друг Серж уехал в Ялту, - рассказал я, - а Андрей Кондратьев в лагерях. Я мог бы побывать там, но Андрей не очень для меня подходит, потому что обо всем берется рассуждать. - Стефания Грикюпель, оказалось, тоже поступила в школу и ужасно трусила, что ей там трудно будет: цифры по-арабски, сочинения сочинять.
  Довольные друг другом, мы расстались. Подходя к своей калитке, я увидел похороны - факельщиков в белых балахонах, дроги с куполом, украшенным короной, и вдову за дрогами. Ее вел Вася Стрижкин.
  Мне влетело от маман, когда она вернулась. Встречи со Стефанией она мне запретила и обозвала Стефанию развратницею. Чигильдеева, которая пришла послушать, заступилась за меня. - Но это так естественно, - сказала она и задумалась о чем-то. Улыбаясь, она слазила наверх и принесла "Любезность за любезность". - Я дарю ее тебе, - сказала она мне.

  
  
   12
  Училище было коричневое, и фасад его, разделенный желобками на дольки, напоминал шоколад. К треугольному полю фронтончика был приделан чугунный орел. Он сжимал одной лапой змею, а в другой держал скипетр. В конце, где была расположена церковь, на крыше был крест.
  Мне не очень везло в арифметике, и я искал встреч с Васей Стрижкиным. Часто я ждал его около вешалок или взбирался наверх, в коридор старшеклассников. Там против лестницы были часы. По бокам их висели картины: "Крещение Киева" и "Чудо при крушении в Борках". Под часами был бак красной меди и кружка на железной цепи. Надзиратель Иван Моисеич бросался ко мне, чтобы я убирался. Во время большой перемены мадам Головнºва продавала в гимнастическом зале булки и чай. Она была пышная женщина, полька, и Иван Моисеич любезничал с ней. Ее муж Головнºв, вахтер, низенький, стоя у печки, смотрел на них. Я становился с ним рядом, и все покупатели были видны мне. Но Вася и там не встречался мне.
  Будрих, Карл, был брат Эльзы Будрих. Он жил возле кирхи, и мы вместе ходили домой. Он рассказывал мне, будто видел однажды, как один господин и одна госпожа завернули на старое кладбище и, наверное, делали глупости. Я побывал там. Репейник цвел между могилами. Каменный ангел держал в руке лиру. Телеги гремели вдали. Господ и госпож еще не было, и я сел на плиту подождать их.
  - " Статские, - выбиты были на ней старомодные буквы, - советники Петр Петрович и Софья Григорьевна Щукины". - Я их представил себе.
  Никого не дождавшись, я встал и, почистясь, отправился. Трубы домов и верхушки деревьев с попестревшими листьями освещены были солнцем. В трактире, над дверью которого была нарисована рыба, играла шкатулочка с музыкой. Кисти рябины краснелись над зеленоватым забором, заманчивые. - "Монументы, - заметил я вывеску с золотом, - всех исповеданий. Прауда". - Я вспомнил И. Ступель, мадонну у нее в заведении и Тусеньку.
  Вскоре у нас побывала Кондратьева и пригласила нас на именины. - У нас теперь есть граммофон, - говорила она нам. А мы рассказали ей о живой фотографии. На именинах у нее было много гостей. Граммофон пел куплеты. Анекдот про еврейского мальчика очень понравился всем, и его повторили. - Но жалко, - сказал один гость, - что наука изобрела это поздно: а то мы могли бы сейчас слышать голос Иисуса Христа, произносящего проповеди. - Я был тронут. Андрей подмигнул мне, и мы вышли в "приемную". Снова я увидел на столике "Заратустру" и "Ревель". Андрей, разговаривая, нарисовал на полях "Заратустры" картинку. - "Черты, - подписал он под нею название, - лица".
  Раз в субботу, когда я отобедал и читал у окна "Биржевые", внезапно за окном появился Чаплинский. Он подал две маленьких дыни и объявил, что Кармановы прибыли. Я поспешил с ним. Дорогой я с ним побеседовал. Я спросил у него, рад ли он возвращению господ, и узнал, что без них он работал в депо, где он числится, хотя и состоит при Карманове. Серж был любезен. - Приятно, - сказал он мне, - быть знакомым с учащимся. - Наскоро инженерша напоила нас чаем и побежала к Софи. Мы остались вдвоем, похихикали и потом помолчали и послушали колокол. Серж рассказал мне, что Тусенька тоже приехала с дачи. - Она, - посмеялся он, - думала, будто ваша фамилия - Ять. - Оказалось, что есть книга "Чехов" в которой прохвачены телеграфисты, и там есть такая фамилия.
  Пришел инженер. Он зажег электричество, которое проведено было к ним с железной дороги, и я отвернулся, чтобы не испортить глаза. Он присел к нам, и мы поболтали с ним. - Вообразите, - сказал я, - учащиеся пишут на партах плохие слова. - Части тела? - оживясь, спросил Серж. Я подумал об Андрее с "чертами лица" и о том, что предосудительно в присутствии друга вспоминать о других.
  В воскресенье мы были в пожарном саду. Молодецкие вальсы гремели там, и пожарные прыгали наперегонки в мешках. Детям дали бумажные флаги и выстроили. По-военному я и Серж зашагали в рядах. Как из поезда, нам видны были в стороне от площадки деревья и листья, которые падали с них. Инженер похвалил нас. - Маршировка прошла очень мило, - сказал он. При выходе мы задержались и посмотрели на городовых, отгонявших зевак. - Да, - толкнул меня Серж и шепнул мне, что узнал для меня у Софи о Васе Стрижкине. Летом у него умер отец, и он служит в полиции.

  
  
   13
  - "Православный", - сказал нам на уроке "закона" отец Николай, - значит "правильно верующий". - По дороге из школы я сообщил это Будриху. Я принялся убеждать его, чтобы он перешел в православие, и он начал меня избегать. Так что Сержу, когда он однажды спросил у меня, не завел ли я себе в школе приятеля, я мог ответить, что - нет. Уверяя его, я представил ему учеников в непривлекательном свете. - У них всегда грязные ногти, - сказал я,- и они не чистят зубов. Они говорят "полдесятого", "квартал", "галоши" и "одену пальто". - Дураки, - посмеялись мы и приятно настроились. Надпись на коробке с печеньем напомнила нам за чаепитием о Тусеньке. Мы подмигнули друг другу и, точно стишок, повторяли весь вечер:
  Сиу и компания, Москва,
  Сиу и компания, Москва.
  Через несколько дней я ее встретил в училищной церкви. От окон тянулись лучи, пыль вертелась на них. Время ползло еле-еле. Наконец Головнºв вышел с чайником из алтаря и отправился за кипятком для причастия. Я оглянулся, чтобы посмотреть ему вслед, и увидел ее. После церкви я не мог побежать за ней и последить за ней издали, потому что Иван Моисеич повел нас к инспектору на перекличку.
  Инспектора, мужа Софи, переводили в Либаву, и Софи уезжала с ним. В пасмурный день, перед вечером, когда я в ожидании лампы перестал на минуту разучивать, что такое сложение, она постучалась к нам, чтобы проститься. Громоздкая, в шляпе с пером и в вуали с кружочками, она была меланхолична. Маман рассказала ей, что Евгения очень уж льстива. Поэтому она не внушает доверия, и мы думаем выгнать ее. Расставаясь, Софи подарила мне книгу про Маугли, которая очень понравилась мне. Я перечел ее несколько раз. Чигильдеева, заходя к нам, подкрадывалась и старалась увидеть, не "Любезность" ли я "за любезность" читаю.
  - Сегодня, - объявила Карманова как-то раз, когда я глазел с Сержем в окно, - будет "страшная ночь", - и она посоветовала нам пойти на реку и посмотреть, как евреи толпятся там и отрясают грехи. Под охраной Чаплинского мы побежали туда. Мы ужасно смеялись. Чаплинский рассказывал нам, как каждой весной пропадают христианские мальчики, и научил нас показывать "свиное ухо".
  Уже подмерзало. Маман, отправляясь на улицу, уже надевала шерстяные штаны. Чигильдеева запечатала свой мезонин и отбыла в Ярославль крестить у племянницы. Она умерла там. Она мне оставила триста рублей, и маман не велела мне распространяться об этом.
  Зима наступила. Был вечер субботы. Светила луна, и на кирхе блестели золоченые стрелки часов. С виадука я видел огни на путях и сноп искр над баней. Промчались извозчичьи санки. В шинели офицерского цвета Вася Стрижкин сидел в них. Бубенчики брякали. Несколько дней я ждал счастья, которое мне должна была принести эта встреча. И вот, в одно утро, когда мы явились в училище, вахтер сказал нам, что отец Николай заболел, и у нас в этот день было четыре урока.
  - "Спектакль для детей", - возвестили однажды афиши. Прекрасная дева представилась мне, распростершаяся перед внушительным юношей и восклицающая: - О, Александр! - Чаплинский принес нам билеты. Театр был полон. Военный оркестр под управлением капельмейстера Шмидта гремел. Перед нами был занавес с замком. Мы ждали, пока он подымется, и жевали конфеты. Стефания Грикюпель откуда-то выскочила и, прежде чем я отвернулся, успела кивнуть мне. Я рад был, что маман и Кармановы в эту минуту смотрели на мадам Штраус, входившую в зал.
  Рождество пролетело, и в экстренном выпуске газета "Двина" сообщила однажды, что Япония напала на нас. Еще дольше стали тянуться церковные службы. Кончались обедни - и начинались молебны "о даровании победы". В окне у Л. Кусман появились "патриотические открытые письма". Серж стал вырезать из "Нового времени" фотографии броненосцев и крейсеров и наклеивать их в "Черновую тетрадь". Мы с маман были раз у Кармановых. Дамы поговорили о том, что теперь на войне уже не употребляется корпия и именитые женщины не собираются вместе и не щиплют ее.
  В этот вечер к Кармановым пришла с своей матерью Тусенька. Серж поболтал с ней немного и побежал в свою комнату, чтобы принести "Черновую тетрадь". Я и Тусенька были вдвоем в конце "зала". Когда-то здесь Софи со своими друзьями разыгрывала интересную драму, одну сцену которой я подсмотрел. Я хотел рассказать ее Тусень-ке. - Натали, ах, - хотел я сказать ей. Мы оба молчали, и я уже слышал, как возвращается Серж. - Ты читал книгу "Чехов"? - краснея, наконец спросила она.

  
  
   14
  На первой неделе поста наша школа говела. Маман разъясняла мне, как грешно утаить что-нибудь во время исповеди. Я не знал, как мне быть, потому что признаваться отцу Николаю в грехах мне казалось не очень удобным. Поэтому я очень рад был, когда он сказал нам, что не будет терять много времени с приготовишками, и, собрав нас под черным передником, который он поднял над нами, велел нам всем зараз исповедаться мысленно.
  Быстро наступила весна. В воскресенье перед страстною неделей в училище состоялось душеполезное чтение. Я был там с маман. Был волшебный фонарь, и отец Николай, огороженный ширмой, читал о последних днях жизни Иисуса Христа. Освещенный свечой, он был виден сквозь ситец. Когда мы шли к выходу, кто-то окликнул нас. Мы обернулись. Горшкова кивала нам и делала знаки. В боа и с лорнетом, она была очень внушительна. Она расспросила меня об успехах и сказала, что теперь будет жить ближе к нам, потому что переменила приход. Разговаривая, она меня тронула за подбородок.
  Нас вспомнила в Витебске дама, приезжавшая к нам, когда умер отец. На открытке с картинкой, называвшейся "Ноли ме тангере", она нас поздравила с пасхой и сообщила нам, что ее дочь вышла замуж за господина из немцев, помещика, и что они уезжают в имение и сама она тоже собирается двинуться с ними.
  Уже начинались экзамены. Был светлый вечер. Деревья цвели. Сидя в садике, я повторял про сложение. Открылось окно, и маман позвала меня в дом и велела проститься с Александрою Львовной, которая отправлялась на Дальний Восток. Она была в форме "сестры", торопилась и пила, наливала в два блюдечка: - Пусть остывает скорей. - Завоюете их, - говорила маман, - и тогда у нас чай будет дºшев.
  На лето Кармановы переехали в Шавские Дрожки, и после экзаменов я и маман побывали у них. С парохода "Прогресс" нам видны были дамбы и крепость. Оркестр, погрузившийся на пароход вместе с нами, играл. Когда он умолкал, господа возле нас толковали об Англии и осуждали ее. - Христианский народ, - говорили они, - а помогает японцам. - Действительно, - пожимая плечами, обернулась ко мне и поудивля-лась маман. Я смутился. На книге про Маугли напечатано было, что она переводная с английского, и я думал поэтому, что Англию надо любить.
  Инженерша и Серж вышли встретить нас. Праздничные, мы прошли через парк. Разместясь на эстраде, наш оркестр уже загремел. Встали с лавочек дамы в корсетах, в кушаках со стеклярусом и твердых прическах с подложенным под волосы валиком и пошли по дорожкам. Мужчины в бородах и усах, в белых форменных кителях сопровождали их. Серж поклонился одной из них и сообщил мне, что это - нотариусиха Конрадиха фон-Сасапарель. За заборчиками красовались шары на зеленых подставках и веранды с фестончиками из парусины. На кухнях стучали ножи. В гамаках под деревьями нежились дачницы. Бегая и пререкаясь друг с другом, девицы и мальчики играли в крокет.
  Расставаясь, Кармановы попросили маман заходить иногда на их городскую квартиру, чтобы быть уверенными, что Чаплинский сторожит ее тщательно. В этот же вечер мы завернули туда. Мы застали Чаплинского спящим. Набросив пальто, он впустил нас, и мы обошли с ним все комнаты. Он пригласил нас к окну и, значительный, указал нам на сад. Под каштанами, где всегда пели няньки, сидели подвальные. - Пользуются, - пояснил он нам мрачно, - что господа поразъехались. - Мы рассказали об этом Кармановым, и они написали Кантореку, чтобы он принял меры.
  Недолго я оставался без дела. Маман сговорилась с Горшковой, и я стал ходить к ней учиться немецкому, чтобы к началу занятий в училище что-нибудь уже знать. - "Вас ист дас?" - диктовала Горшкова и, пока я писал, подходила ко мне. Я запрятывал руки, и она не могла захватить их. Задумавшись, она иногда принималась смотреть на меня. Раз в передней она мне сказала, что Плеве убит, и, расстроенная, быстро набросясь, схватила меня и потискала.
  Изредка я встречался со Стефанией. Кланяясь ей, я принимал строгий вид, и она не осмеливалась заговорить со мной.

  
  
   15
  - В училище завтра молебен, - объявила однажды маман и подала мне "Двину". Я прочел извещение. - Итак, - думал я, - уже кончилось лето. - Я съездил в последний раз в Шавские Дрожки. На лозах там уже поредела листва. Паутина летала уже. У Кармановых я увидел Софи. Мимоездом она там гостила с ребеночком. Неповоротливая, встав с качалки, она осмотрела меня. - Всº такой же, - эффектно сказала она, - но в глазах уже что-то другое. - Конрадиха фон-Сасапарель завернула при мне. Представительная, она опиралась на посох. На нем были рожки и надпись "Криме". Инженерша подсела к ней, и они говорили, что следует поскорее сбыть с рук Самоквасово и что вообще хорошо бы распродать всº и выехать. Я был встревожен. - Уедет и Серж, - думал я, - и конец будет дружбе. - Печальный, я возвращался домой на "Прогрессе". Шумели его два колеса. Пассажиры молчали. Был виден на холмике садик, и сквозь садик виднелся закат.
  В приложение к книгам Л. Кусман дала мне в этом году "Мысли мудрых людей". На обложке их было написано, что они стоят двенадцать копеек. Маман просмотрела их и одобрила кое-какие из них, и я рад был. Но в школе я узнал, что Ямпольский и Лившиц давали "Товарищ, календарь для учащихся". Разочарованный, я решил не иметь больше дела с Л. Кусман. Я думал об этом, когда вечером вышел пройтись. Озабоченный, я не заметил на улице учителя чистописания, и меня посадили за это в карцер на час. Я рыдал весь тот день, и маман подносила мне капли.
  К нам в церковь водили теперь гимназисток. Они были в белых передничках, бантиках и, не вертя головой, углом глаза смотрели на нас. Их начальница, в "ленте", торжественная, иногда доставала из мешочка платок, и тогда запах фиалки долетал до нас. Тусенька чинно стояла в рядах, притворяясь, что ничего не замечает вокруг, и краснела, когда кто-нибудь поглядит на нее. - Натали, Натали, - думал я, и обедни уже не казались мне больше такими длинными.
  В классе я сидел рядом с Фридрихом Оловым. Он был плохой ученик и во время уроков, вырвав лист из тетради, любил рисовать на нем глупости. Он уверял меня, будто всº, что рассказывают про Подольскую улицу, правда, и я, возвращаясь из школы, несколько раз делал крюк и ходил по Подольской, но я не увидел на ней ничего замечательного. Один раз мне попался там Осип, который когда-то учился со мной у Горшковой, и он посмеялся, что встретил меня там. Он был оборванец, и мне пришло в голову позже, что у него мог быть нож и он мог бы помочь мне отомстить учителю чистописания. Обдумав, как мне говорить с ним, я пошел к нему в школу, в которой он жил, но его уже не было в ней.
  Этой осенью мы переехали на другую квартиру. Она была в том же квартале, в каменном доме Канатчикова. Приходя за деньгами. Канатчиков заводил разговор о религии. Он нам показывал, как надо креститься двухперстно. Из дома теперь нам видна была площадь, на которой учили солдат. В уголке ее, окруженная желтой акацией, была расположена небольшая военная церковь. Молебен, который служили на площади, когда отправляли полки на войну, мы слышали стоя у окон.
  Кармановы были у нас на новоселье. Они не уехали. Им подвернулось недорого место вблизи Евпатории, и они собирались построить там доходную дачу. С двоими из Пфердхенов Серж уже начал учиться у Гаусманши, чтобы весной поступить в первый класс. Серж сказал мне, что Гаусманша говорит "пять раз пять". Посмеявшись над этим, мы приятно болтали вдвоем в моей комнате и не зажигали огня. Прогудели гудки в мастерских. Позвонили негромко на колокольне
  на площади. С линии иногда доносились свистки. Мы серьезно настроились. Я рассказал кое-что из "Истории", и мы подивились славянам, которые брали в рот для дыхания тростинку и сидели весь день под водой. Распростившись с гостями, я слушал с крыльца, как шуршали по песку их шаги. Я стоял как Манилов. Упала звезда, и мне жаль было, что в эту минуту я не думал о мести учителя, - а то бы она удалась мне.

  
  
   16
  - Надо больше есть риса, - говорила теперь за обедом маман, - и тогда будешь сильным. Японцы едят один рис - и смотри, как они побеждают нас.
  Как каждый год, мы опять были у Кондратье-вых на именинах. Кондратьева прочитала нам несколько писем от мужа. Мне очень понравились в них слова "гаолян" и "фанза". Андрей тоже, как и Серж, собирался поступить в первый класс. Он готовился у учителя Тевеля Львовича.
  Все мальчуганы теперь были заняты, и я с ними виделся редко. Почти не встречался я с Сержем. Карманова же очень часто бывала у нас. Ей понравилась церковь напротив нашего дома. Священником там теперь был монах. Он носил черный клобук, с которого сзади что-то свисало, и мантию. Это заинтересовывало.
  Учителя чистописания не было несколько дней. Он болел. Я желал ему смерти и молился, чтобы бог посадил его в ад. Но он скоро явился. - "Иуда, - вывел он на доске, - целованием
  предал Иисуса Христа", - и мы начали списыватьвать.
  На рождестве я нигде почти не был. Кармановы укатили в Либаву к Софи и прислали оттуда открыточку с кирхой и надписью "фрºлихе вейнахтен".
  В этом году ин^кенерша полюбила политику. Часто она принималась судить о ней, и тогда у меня и маман начинали слипаться глаза.
  Стало капать при солнышке с крыш, и училище стало надоедать мне всº больше. Я очень обрадовался, когда одним солнечным утром, значительный, Головнºв сообщил нам у вешалок, что какого-то князя убили и в двенадцать часов мы отправимся на панихиду, а оттуда - домой. Он любил сообщить неожиданное.
  С панихиды я вышел торжественный. Олов предложил мне пойти на базар. Я еще никогда не бывал там, и мы побежали туда. Мы хихикали и, держась друг за друга, толкались. Кухарки едва не сшибали нас с ног, задевая корзинами. Дамы, остановясь у возов с съестным, пробовали. Мужики говорили вслух гадости. Я в первый раз еще видел их близко. - Они как скоты, - сказал Олов, и мы поболтали о них.
  Приближалось говенье, но я мало думал о нем. Я решил уже, что не признаюсь отцу Николаю ни в чем, потому что он может наябедничать или сам сделать пакость.
  Та дама, которая к нам приезжала когда-то из Витебска, снова прислала открытку. Она нас звала погостить у нее. Мы решились, и маман написала прошение об отпуске.
  Лето пришло наконец. Мы расстались с Кармановыми, уехавшими строить дачу, и тоже отпра вились в путь. Приглядеть за Евгенией мы попросили Канатчикова.
  Экипаж встретил нас у железной дороги. С большим интересом привстали мы с мест и смотрели, когда впереди уже показалось имение. Труба винокурни стояла над ним. Мужики боронили. Вороны вертелись около них. Я представил себе путешествия Чичикова.
  Мы явились, и нас стали расспрашивать. Мы припомнили тут кое-что из своих разговоров с Кармановой. - Простонародье бунтует, - сказали мы. - Мер принимается мало.
  Под вечер мы ходили смотреть, как рабочие пляшут за парком на окруженном скамьями полу. Этот пол специально был настлан для них, чтобы они не болтались в свободное время и были всегда на виду.
  Возвратясь, мы, как "Гоголь в Васильевке", посидели на ступенях крыльца. Птица щºлкнула вдруг и присвистнула. - Тише, - сказала маман. Она поднесла к губам палец и с блаженным лицом посмотрела на нас. - Соловей, - прошептала она.
  Мне не велено было ходить за ворота, но я и не стремился туда. Страшно было бы встретиться вдруг одному с мужиками. Из комнаты, называвшейся "библиотека", я вытащил "Арабские сказки для взрослых" и, пока мы гостили, читал их в саду. В них написано было про "глупости". Я убедился теперь, что мальчишки не врали.
  Накануне Иванова дня латыши пришли к дому с огнями и ветками и надели на всех нас венки. Они долго скакали и пели и жгли бочки с смолой. Мы поили их пивом и легли, когда все разошлись и огни были залиты и ворота закрыты и сторож заколотил, как всегда, по доске.
  Уже выписаны для охраны имения были солдатики. Скоро мы увидели, стоя у окон, как они входят во двор. Они были невзрачные, но коренастенькие, несли ружья и пели про Стесселя:
  Стессель - генерал доносит,
  Что нет снарядов никаких.

  
  
   17
  Я еще раз попал в обучение к Горшковой. Когда мы приехали в город, маман отдала меня подучиться французскому. - Это трудный язык, - говорила Горшкова. - Все буковки в нем пишутся так, а читаются этак. - Желая меня подбодрить, она целилась, чтобы, схватив мои руки, пожать их, но я успевал их отдернуть и сесть на них быстро. Горшкова не очень мне нравилась. Кожа ее напоминала мне нижнюю корку, мучнистую и шероховатую.
  Был жаркий день. Солнца не было видно. Из садов пахло яблоками. По дороге к Горшковой я встретил мальчишку с "Двиной". - Заключение мира! - выкрикивал он. Я спросил его, правда ли это, и он показал мне заглавие.
  Горшкова о мире не знала еще, и я не сказал ей, чтобы она не расчувствовалась и не набросилась мять меня.
  Миру мы очень обрадовались, но Карманова, возвратившаяся из Евпатории, расхолодила нас.- Если бы мы воевали подольше, - говорила она нам, - то мы победили бы. Витте нарочно подстроил всº это, потому что он женат на еврейке, и она подстрекала его. Серж давал мне смотреть "модель дачи" - деревянную, с настоящими стеклами в окнах. Училище красили, и начало занятий было отложено на две недели, но он щеголял уже в форме.
  Учебники в этом году я купил у Ямпольского. Я получил наконец "Календарь". Я не ходил теперь мимо Л. Кусман. Внезапно она могла открыть дверь и, придерживая на груди свой платок, посмотреть на меня и спросить, почему это я до сих пор не иду к ней за книгами.
  Серж и Андрей были оба теперь в первом классе. Серж был в "основном", а Андрей - в "параллельном". Уроки "закона" у них были общие, и тогда они вместе сидели. Андрей нарисовал раз во время закона картинку. - "Пожалуйте к столику, - называлась она, - мои милые гости" - Карманова очень была недовольна, увидев ее. - Всº какие-то пасквили, - стала она говорить с отвращением. - Чтобы критиковать, надо быть самому совершенством. - Она приказала, чтобы Серж пересел.
  Мы отпраздновали уже именины наследника и отстояли молебен в годовщину "спасения в Борках". Назавтра, когда прозвенели звонки и учитель вошел, гладя бороду, и, крестясь, стал у образа, а дежурный начал читать "Преблагий", с страшным треском разорвалась вдруг где-то под боком бомба. Училище в этот день на неопределенное время закрыли.
  Когда мы обедали, вдруг в мастерских по-особенному загудели гудки. Погодя мы услышали выстрелы. К ночи Евгения узнала для нас, что застрелено четверо. Бунтовщики подобрали их и при факелах носят по улицам, чтобы будоражить народ.
  Мы смотрели, когда хоронили их. С важными лицами впереди выступали ксендзы. - Вот мерзавцы, - сказала Карманова и разъяснила нам, что, по религии, им полагается быть за правительство, но они ненавидят Россию и готовы на все, чтобы только напакостить нам. За гробами играли оркестры из мастеровых и пожарных. Почти целый час, перестав уже нас занимать, мимо окон, пошатываясь, двигались флаги и полотнища с надписями. Мы узнали потом, что у кладбища была перестрелка, и в ней Вася Стрижкин ранен был дробью. Бедняжка, до выздоровления он не мог ни лежать на спине, ни сидеть.
  Чтобы я не болтался, маман мне велела читать "Сочинения Тургенева". Я их усердно читал, но они не особенно интересовали меня.
  Мы не раз начинали и снова бросали учиться. Мы стали употреблять слова "митинг", "черносотенец", "апельсин", "шпик". Однажды когда мы опять бастовали, ко мне зашли Серж и Андрей и сказали мне, что они разогнали сейчас немецкую школу. Они захватили в ней классный журнал. "Алфавит" начинался: "Анохина, Болдырева". Я посмеялся, а к вечеру мне стало грустно. Я думал о том, что все делают что-нибудь интересное, мне же на ум никогда ничего не взбредет.
  У маман тоже бывали иногда забастовки. Она была "правая", но бастовала охотно. Она рассказала мне раз, что начальник ее был на митинге и решил не ходить туда больше, потому что, пока он там был, он там чувствовал, что соглашается с непозволительными рассуждениями. Мы похвалили его.
  И Ямпольский и Лившиц при каждой покупке давали талончики с обозначением суммы, и кто предъявлял их на десять рублей - получал что-нибудь. Ученик Мартинкевич, через которого отец закупил принадлежности для канцелярии, получил у Ямпольского альбом для стихов. Когда в школе учились, он требовал, чтобы ему написали. Я долго держал у себя этот альбомчик и мучился, потому что не знал, что писать. Я нашел в нем стихи, называвшиеся "Декокт спасения".
  Возьмите унцию смирения,
  Прибавьте две - долготерпения,-
  начинались они и подписаны были: "С благословением иеромонах Гавриил". Оказалось, что монах из церкви напротив нашего дома был Мартинкевичу родственник.

  
  
   18
  Мне хотелось узнать у монаха, согласится ли бог посадить кого-нибудь в ад, если будут хорошенько молиться об этом, и, чтобы встретить монаха, я думал сойтись с Мартинкевичем. Я не успел, потому что вернулись наши полки, а те, которые их замещали, ушли, и монах ушел с ними.
  Из Азии офицеры навезли много разных вещичек. Кондратьев поднес нам интересные штучки для развешиванья на стенах. На столе у него, где когда-то лежал "Заратустра", красовался теперь "Красный смех". Он давал нам читать его.
  Вскоре мы увиделись и с Александрою Львовной. Она постарела. Она сообщила нам, что посвятила себя уходу за контуженным в голову доктором Вагелем, и намекнула, что, может быть, даже вообще не расстанется с ним. Мы приятно задумались.
  Церковь, в которую так охотно ходила Карманова, когда здесь был монах, оказалось, могла разбираться. Ее развинтили и отослали под Крейцбург, где часть латышей была православная. Вместо нее теперь должен был строиться "гарнизонный собор". С интересом мы ждали, каков-то он будет.
  В один светлый вечер, когда я и маман пили чай, к нам явился Чаплинский. С большим оживлением он объявил нам, что в Карманова по дороге из конторы домой кто-то выстрелил и он умер через четверть часа.
  Любопытные женщины стали ходить к нам и расспрашивать нас о Кармановых. Мы отвечали им. Об инженерше маман рассказала им, что она уже несколько лет не жила с инженером. Я был удивлен и поправил ее, но она мне велела не вмешиваться рассказала, что она уже несколько лет не жила с инженером. Я был удивлен и попраил ее, но она велела не вмешиваться в разговоры больших.
  Неожиданно я простудил себе горло, и мне не пришлось быть на похоронах. Из окна я смотрел на них. В шляпе "подводная лодка", которая после окончания войны уже вышла из моды, маман шла с Кармановой. Сержа они от меня заслоняли. Зато я нашел в толпе Тусеньку. Мне показалось, что она незаметно бросила взгляд на меня.
  Серж сказал мне потом, что он дал себе клятву отомстить за отца. Я пожал ему руку и не стал говорить ему, что отомстить очень трудно.
  Я должен был скоро расстаться с ним. Он уезжал навсегда. Инженерша уже побывала в Москве и сыскала квартиру. Отъезд был отложен до начала каникул. Одиночество ждало меня.
  Стали строить собор. Рыли землю. Возили булыжник. В квартале за кирхой начали строить костел. Староверы приделали колокольню к "моленной". Отец Николай разъяснил нам, что всем исповеданиям дали свободу, но это не имеет большого значения и главным по-прежнему останется наше.
  Кармановы сели в вагон. Поезд тронулся. Мы помахали ему. - Серж, Серж, ах, Серж, - не успел я сказать, - Серж, ты будешь ли помнить меня так, как я буду помнить тебя?
  Из Митавы на лето приехали в Шавские Дрожки Белугины. Мы побывали у них. Странно было мне видеть курзал, парк и знать, что я уже не встречу здесь Сержа. Маман была тоже грустна.
  У Белугиных мы застали Сиу, отца Тусеньки. Он был с бородкой, в очках. Он похож был на портрет Петрункевича. - Вы не читали речь Муромцева? - благосклонно спросил он маман.
  Дочь и сын у Белугиных были немного моложе меня. Я стал ездить к ним в Шавские Дрожки. Белугина была сухопарая дама с лорнетом и в оспинах. Время она проводила под соснами, покачиваясь в гамаке и читая газету. Белугин, ее муж, ловил рыбу. Сестра ее, Ольга Кускова, водила нас в лес. Один раз мы дошли до железной дороги и увидели поезд с солдатами. Он катил к Крейцбургу. Из пассажирских вагонов смотрели на нас офицеры. - "Карательная", - пояснила нам Ольга Кускова.
  При мне иногда заходила к Белугиным Тусенька, но она со мной важничала и говорила мне "вы".
  Когда я не был там, я читал Достоевского. Он потрясал меня, и за обедом маман говорила, что я - как ошпаренный.
  Дни проходили. Уже на реке появились песчаные мели, и "Прогресс" маневрировал, чтобы не сесть на них. В черненькой рамке газета "Двина" напечатала о безвременной смерти учителя чистописания.
  Однажды я встретился с Осипом. Он был любезен. Он вызвался показать, где закопаны висельники. Я рассказал ему случай с учителем. - Осип, - сказал я, - ты был бы согласен убить его, если бы он сам не умер? - Я взял его руку и в волнении смотрел на него. Он ответил мне, что для знакомого все можно было бы. Мне было жаль, что так поздно я встретил его.

  
  
   19
  Снова осень была на носу. В палисаднике уже щелкали, лопаясь, стручья акаций. Во время дождя, когда пыль прибивало, подвальные открывали окошки. Тогда мы спешили закрыть свои окна, чтобы вонь не врывалась к нам. - Прежде, - говорила маман, - можно было бы просто послать к ним Евгению и запретить им.
  В училище я не нашел уже Фридриха Олова. Летом его свезли в Ригу и определили в торговый дом "Кни, Фальк и Федоров". Вместо него поступил новичок по фамилии Софронычев. Звали его "Грегуар". Он был сын полицмейстера, переведенного к нам взамен Ломова. Тусенька свела дружбу с сестрой Грегуара "Агатой" и бесплатно ходила с ней в театр и цирк. Я бы мог часто видеть ее, если бы я записался в друзья к Грегуару. Но он был неряха, и, кроме того, я в течение прошлого года привык не любить полицейских.
  Андрей в один праздничный день завернул ко мне. Он посмотрел мой учебник "закона" и, посмеявшись над картинкой "фелонь", предложил мне пройтись с ним.
  Маман была на телеграфе, и я вышел с Андреем без спроса. Я не был уверен, хорошо ли я сделал, отправясь с ним. Мы осмотрели постройки. Еврейка в платке с бахромой подошла к нам.- Не бейте, - сказала она, - того мальчика в серых чулках. - Мы смеялись. Потом мы послушали, как мужчина в подтяжках, который сидел у калитки, играл на трубе.
  "Мел, гвоздей", -
  перечислено было на прибитой к калитке дощечке, -
  "кистей, лак и клей",
  и задумавшись, мы напевали это под звуки трубы.
  Разговаривая, мы оказались у кладбища. В буквах над входом уже отражался закат. На могилах доцветали цветы. Осыпались деревья. Нескладные ангелы, стоя одною ногой на подставке, смотрели на небо, как будто собирались лететь. Благодушно настроенный, я уже начинал говорить себе, что Андрей, все же, тоже хороший. И вдруг возле столбика с урной над прахом Карманова он принялся городить всякий вздор. - Без причины, - между прочим, сказал он, - его не убили бы. - Я, возмущенный, старался не слушать его и раскаивался, что согласился идти.
  Я решил, что мне лучше всего совершенно не видеться с ним. Но опять нас позвали на кондратьевские именины, и маман повела меня. Гости сидели у стен. На картинках нарисованы были гора и японка внизу, наклонившаяся над скамейкой с харчами. Я сел за маман. Говорили, что, когда пустят ток, у нас будет работать электрический театр. Андрей, как всегда, подмигнул мне на двери "приемной", и я сделал вид, что не понял. Но скоро маман мне велела не сидеть возле взрослых. Я вынужден был согласиться отправиться в сад.
  Мы заметили несколько яблок и сбили их. Мы занялись ими, сев на ступеньки. Жуя, мы старались представить себе электрический театр. Он должен был быть, вероятно, необыкновенно прекрасен. - Андрей, - сказал я, пододвинувшись ближе, - есть одна ученица по имени Тусенька. - Сусенька? - переспросил он. Я встал и ушел от него. Ложась вечером спать, я подумал, что "Тусенька" - правда, какое-то глупое имя, и что лучше всего называть ее так: Натали.
  В воскресенье я после обедни спустился за дамбу. Там я посмотрел на леса электрической станции и побродил. Огороды, пустые уже, начинались за крайней лавчонкой, и в окнах ее, как давно-предавно, я увидел висящие свечи. Старушка из ваты, насквозь прокоптившаяся, как трубочист, была тоже тут. Дохлые мухи прилипли к ней. Клюква в кузовке у нее за спиной побелела. Приятная грусть охватила меня, и я рад был, что мне, словно взрослому, уже "вспоминается детство".
  Маман как-то встретилась в бане с Александрою Львовной. Она вышла замуж за доктора Вагеля. - Он, - рассказала она, - не совсем еще вылечил голову и иногда проявляет различные странности. - Свадьбу они не справляли. Они обвенчались тихонько в Гриве Земгальской.
  Довольные, мы посмеялись.
  Софронычев несколько дней "фуговал": выходил утром из дому и не являлся в училище. Стало известно потом, что учитель словесности посетил полицмейстера. Вместе они отодрали Грегуара веревкой. Я думал, что, может быть, Натали после этого будет стесняться сидеть с ним в полицмейстерской ложе.

  
  
   20
  "Серж, - писал я во время уроков на вырванных из тетради листках, - я заметил, что уже становлюсь как большой. Иногда мне уже вспоминается детство.
  Мне кажется, что и другие это тоже находят. Евгения, наша кухарка, например, когда нету маман, все охотней является в комнату и толкует со мной". - Я писал, как она мне рассказывала про Канатчикова, что под домом у него сидит сын на цепи и что сын этот глупый, или про подвальную Аннушку - как она сопровождает во время маневров войска и продает им съестное, когда же маневры кончаются, то зарабатывает как-то там тоже у войск, но Канатчиков к ней придирается и ругает ее, если люди приходят к ней в дом.
  "Серж, - писал я, - ты знаешь, я строчу тебе это на арифметике. Мне все равно не везет в ней. Я думаю, не оттого ли, что я почему-то не могу рассмотреть на доске мелкие цифры. Поэтому мне не удается следить за уроком".
  "Я много читаю. Два раза уже я прочел "Достоевского". Чем он мне нравится, Серж, это тем, что в нем много смешного".
  "Слыхал ли ты, Серж, будто Чичиков и все жители города Эн и Манилов - мерзавцы? Нас этому учат в училище. Я посмеялся над этим".
  "Серж, что ты сказал бы о таком человеке, который а) важничает, б) по протекции, не платя, ходит в театр?"
  Я рвал свои письма, когда они были готовы, и забрасывал клочья за шкаф, потому что у меня не было денег на марки, маман же перед отправкой читала бы их.
  "Серж, - писал я еще, - ты не видел борцов? Я не прочь бы взглянуть на них, Серж, но, ты знаешь, маман где-то слышала, что это - грубо".
  На святках в помещении училища состоялся "студенческий бал". В гимнастическом зале, уставленном елками, зажжено было множество ламп. Между печками расположился военный оркестр и под управлением капельмейстер

Другие авторы
  • Линдегрен Александра Николаевна
  • Чаев Николай Александрович
  • Арнольд Эдвин
  • Маколей Томас Бабингтон
  • Шеллер-Михайлов Александр Константинович
  • Мицкевич Адам
  • Модзалевский Борис Львович
  • Языков Николай Михайлович
  • Осиповский Тимофей Федорович
  • Констан Бенжамен
  • Другие произведения
  • Григорьев Василий Никифорович - Грузинка
  • Решетников Федор Михайлович - Решетников Ф. М.: биобиблиографическая справка
  • Балтрушайтис Юргис Казимирович - Балтрушайтис Ю. Г.: Биобиблиографическая справка
  • Бернс Роберт - Стихотворения
  • Третьяков Сергей Михайлович - Бертольт Брехт. Стихотворения
  • Василевский Илья Маркович - Невзрослые и маститые
  • Чарская Лидия Алексеевна - Газават
  • Андреев Леонид Николаевич - Оригинальный человек
  • Кольцов Алексей Васильевич - Песня пахаря
  • Писарев Дмитрий Иванович - Пушкин и Белинский. Глава вторая
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 362 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа