Главная » Книги

Чарская Лидия Алексеевна - Джаваховское гнездо, Страница 8

Чарская Лидия Алексеевна - Джаваховское гнездо


1 2 3 4 5 6 7 8 9

   - В честь невесты твоей спою я теперь, Курбан-ага, - говорит он.
   - Благодарю заранее, певец.
   Сандро затягивает снова. Его голос растет и крепнет. И сам он, исполненный надежды, точно растет и крепнет вместе с ним.
  
   В богатой усадьбе наиба Мешедзе
   У дочери Фатьмы-Леилы живет
   Невеста Курбана, красавица-дева,
   Прекрасна, как гурия райских высот;
   Глаза ее черны, как ночь Дагестана,
   Как солнце лучистые косы ее.
   Уста ее - розан душистый Востока.
   И взор ее полон лазурного дня.
   Но взглянет на деву Горийского края,
   На пленницу - дочь Карталинских долин...
  
   - Молчи, певец! - неожиданно вскрикивает, обрывая песню Сандро, Леила-Фатьма. - Молчи!
   И тут же шепотом, замирая от ужаса, добавляет она:
   - Откуда ты знаешь, что она из Карталинии, из Гори?
   Сандро усмехается одними уголками рта.
   - Нет у нас такого адата, чтобы прерывать песню. Больше не услышишь ни звука. Вот!
   Он скрещивает на груди руки и с надменным выражением на лице отходит в сторону.
   Курбан-ага медленно поднимается ему навстречу. Глаза его горят. Лицо взволновано.
   - У меня на родине, - говорит он, - почитают после алимов больше всего певцов. Сядь, юноша, рядом с Курбан-агою. Тебе благословение и почет.
   На Востоке молодежь не смеет сидеть в присутствии старших. Очевидно, Сандро успел понравиться Курбану, угодить ему песнями, если он оказал ему такой почет.
   - Благодарю, князь. Я знал твою храбрость, теперь буду знать и милость твою, - с тонкой улыбкой срывается у Сандро, и он непринужденно опускается на подушку подле почетного гостя Фатьмы.
   Смуглое, морщинистое лицо Леилы-Фатьмы искажено.
   "О, этот нищий байгуш, мальчишка, подослан оттуда! Он знает все! Надо предупредить появление Дани. Не пускать ее сюда, пока не поздно".
   Но, увы, Леила-Фатьма забывает, что ею отдан приказ привести сюда Даню и что она сама уже успела усыпить девочку и внушить ей, что надо. Поздно отступать.
   Как бы в подтверждение ее мыслей отпахивается чьей-то невидимой рукой ковер от входа, и из внутренней горницы появляется Даня.
   Крик ужаса готов вырваться из груди Сандро.
   - Она!
   Но, Боже великий, что они сделали с нею! Это бледное, бескровное лицо, эти глаза, смотрящие и не видящие. Эти неподвижные, закаменелые, как у старухи, черты.
   "Даня! Даня! Бедная Даня!"
   Она без всякого труда, скользя, едва касаясь пола, несет арфу.
   И арфа, и сама она точно призраки, легкие призраки, что-то отвлеченное, далекое, чуждое земли.
   Сердце Сандро обливается кровью от жалости при виде этой, почти отрешившейся от своей земной оболочки, Дани.
   "О, Леила-Фатьма! О, гадкая, жадная, злая старуха, что ты сделала с ней?!"
   Даня тихо, машинально устанавливает арфу, исхудалыми бледными пальчиками перебирает струны, настраивает инструмент, потом играет.
   Без слез нельзя слушать эту тоскующую по воле жалобу сердца. И во сне, в забытье, все тот же кошмар, все та же большая мечта. Мечта вернуться в Гори, в Нинин питомник.
   Арфа плачет. Арфа рыдает кровавыми слезами. Это стихия разрушенных надежд, мучительное раскаяние в содеянном, прощание со всеми теми, к кому стремится сердце.
   Сандро стискивает кулаки, закусывает губы зубами, чтобы не разрыдаться. Курбан-ага, видимо, волнуется не меньше. И его важную, седеющую голову покорила игра бледной девушки.
   Другие гости сидят, сурово нахмурясь, потупя взоры, боясь выказать волнующие их чувства.
   Все печальнее, скорбнее становится арфа. Все мучительнее, острее проникают в души и сердца эти плачущие струны золотого лебедя из волшебной сказки.
   Слабый румянец окрашивает щеки Дани. Глаза ее приобретают прежний блеск. Ее мысль пробуждается, разбуженная собственной игрой.
   Из светло-синих звезд катятся слезы. Или это не слезы, а росы, скатившиеся с неведомых голубых цветов?
   - Друг! Тетя Люда! Гема! Сандро! Где вы? Не увидеть, не встретить мне больше вас!
   - Я здесь! Я здесь, Даня! И спасу тебя во что бы то ни стало! Жди! - мгновенно проносится в сакле дрожащий, взволнованный возглас.
   Последние признаки забытья соскальзывают с Дани. Ее глаза вспыхивают, широко разливаются зрачки.
   Она обводит взором горницу: незнакомые или мало знакомые суровые лица, сумрачные глаза, взгляд аги, притянутый к ней, как магнитом, а рядом с кабардинским князем - милая широкоплечая фигура, перетянутая поясом, с умным, энергичным лицом, полным отваги, воли, обещания.
   - Сандро! - вне себя вскрикивает Даня, взмахнув руками, выпускает арфу и без чувств валится на ковер.
  

* * *

- Держите его! Он - предатель! - Леила-Фатьма с проворством дикой козы выскакивает вперед. Ее костлявый бронзовый палец указывает на Сандро. - Хватайте его, джигиты! Это душман!

   Сандро колеблется с минуту. Рука его конвульсивно сжимает рукоятку кинжала. Он весь начеку. Курбан-ага вскакивает. Вскакивают и другие. Леила-Фатьма вне себя.
   - Держите его! держите!
   Десятки рук протягиваются к Сандро. На минуту он замирает. Хищно сверкает его взор. Восточный дикарь, сын когда-то вольной Грузии пробуждается в нем. Ловкий прыжок, прыжок, которому позавидовали бы горные джейраны, и он за дверью...
   - Держите его! Держите! - несется за ним вдогонку крик Фатьмы.
   Но уже поздно.
   Сандро за порогом, быстро выхватывает он из-за пазухи револьвер, данный ему Ага-Керимом, и стреляет пять раз подряд в воздух.
   Едва успевает прогреметь пятый выстрел, как сильные руки обезоруживают его, кто-то бросает его на землю, крутит ему локти за спину.
   Перед ним мелькает злобное торжествующее лицо Леилы-Фатьмы.
   - Что, попался, байгуш, душман! Дай срок, разделаемся с тобою! - шипит она, захлебываясь, с пеной у рта.
   Потом хмурое лицо Курбан-аги склоняется над ним, исполненное гнева.
   - Так-то, волчонок! Вот ты какой певец!
   Сандро собирает все свои силы, лицо его принимает спокойное выражение, он улыбается и говорит тоном искренним, как у ребенка:
   - Не гневайся, князь. Даня - сестра моя. Я - брат ее по крови. Мы оба из Грузии. Леила-Фатьма украла сестру. Я хотел ее освободить из рук старухи. Я не знал, что ты, смелый, храбрый ага, выбрал ее в жены себе. Против этого я, брат ее, ничего не имею. Больше даже: возьми и меня в Кабарду, когда повезешь свою будущую княгиню, мою сестру. Я буду петь вам на свадебном пиру лучшие из моих песен. Только об одном прошу, ага: не разъединяй нас с нею, запри обоих, до времени. Я боюсь, что она умрет от страха перед старухой. Вели нас запереть вместе, вели, храб...
   - Ты лжешь, мальчишка! Шайтан влил в твой язык яд хитрости, как в зубы змеи! - обрывая мальчика, вскрикивает Леила-Фатьма.
   Курбан-ага сурово взглядывает на нее.
   - Молчи, женщина! Не тебе учить князя из Кабарды! Молчи и слушай! Запри обоих и приставь слуг понадежнее, чтобы глаз не спускали с них, слышишь? Синеокая гурия должна видеть одну только радость в Кабарде у аги.
   - Но он не брат ей!
   - Творец рассудит это. А пока, вели поместить их в надежный уголок. Не выпускай их из глаз ни на минуту. Получишь сверх калыма еще немало, если сохранишь обоих для аги. Наутро мы выезжаем, - закончил он тоном, не допускающим возражений.
   Леиле-Фатьме остается только повиноваться. Скрепя сердце, она соглашается, не смея протестовать. В ее душе удваивается злорадство.
   - Гассан, Мамед, Сафар, берите обоих, несите их в голубую горницу. Да на запор ворота. И никого не пускать!
   Слуги спешат исполнить приказание дочери наиба.
   Сам Курбан-ага осторожно поднимает с ковра Даню и передает слугам. Те несут бережно, почти благоговейно будущую знатную кабардинскую княгиню. Другие волокут Сандро следом за нею. Леила-Фатьма замыкает шествие.
   - О, я знаю уголок, куда сам джинн ночи не сможет проникнуть, - шепчет она себе под нос, бросая взоры кругом. - Будь покоен, князь Курбан, будь покоен.
  

* * *

  
   В голубой комнате царит полумрак. Дымок на треножниках чуть синеет.
   Леила-Фатьма достает из-за пазухи горсть каких-то курений и швыряет их на все четыре треножника по четырем углам.
   Пламя вспыхивает ярче.
   Острой, режущей обоняние полоской тянется аромат. Светлее становится в комнате. Леила-Фатьма подходит к задней стене, отдергивает тафтяную занавеску, наклоняется к полу и шарит руками по карнизу стены.
   - Вот они где будут до завтрашнего утра. Вот где, - шепчет она злорадно себе под нос.
   Медленно, шурша, растворяется какая-то дверца. Это потайная дверь, незаметно вделанная в стену.
   Небольшая, без признаков мебели, горенка представляется взору Сандро. Ни одной тахты, ни ковров. Стоят только бутыли с бузою да свалены в кучу туши копченой и соленой баранины и чуреков.
   - Кладовая, - мгновенно проносится в его мыслях. - Она же и карцер для нас.
   Слуги собираются бросить Даню на старую баранью шкуру, которая разложена по полу.
   - Принесите сюда ковры! - командует Курбан-ага.
   Слуги немедленно исполняют это приказание.
   На ковре укладывают мягкие циновки, шкуры козы и подушки поверх ковров. На них осторожно опускают Даню.
   Сандро кладут прямо на пол.
   Леила-Фатьма садится на ларь, где сложены продукты, запасенные на зиму.
   Ее лицо подергивается от бешенства, когда она встречает взор Сандро, со спокойным недоброжелательством направленный на нее.
   Так бы, кажется, собственными руками и задушила этого мальчишку. О! Этот хитрый, пронырливый грузинский лис! Небось, соображает старуха, не зря дал он пять выстрелов сряду. В Бестуди ждут его друзья. Это ясно, как день.
   Но постойте, проклятые урусские змеи! Не найти вам ни девчонки, ни этого петушонка, вздумавшего вообразить себя горным орлом. Не найти вовеки, волею шайтана! Дверца в стене голубой комнаты сделана так искусно, что никому и в голову не придет мысль об ее существовании.
   Здесь, под полом, прячет свои деньги Леила. Там, под половицею, ее сокровищница, там зарыто все ее богатство. Ради него-то они с Гассаном и смастерили так искусно эту дверь.
   Курбан-ага мгновенно прерывает мысли старухи.
   - Ты ответишь мне за обоих - за сестру и брата. Чтобы ни один волос не упал с их головы.
   Его лицо сурово, решительно. В Леилу-Фатьму бей Кабарды верит плохо. Не в этой черной колдовской душе искать честной и правдивой истины. К тому же она, как говорят, знается с нечистым. Если он ездил сюда, то, только из желания узнать свою долю. А этот юноша так прекрасно пел и еще лучше говорил. Смел же орленок, пришедший в гнездо воронов отбивать сестру. Пусть сыновья его, Курбана, научатся от этого юноши играть своею жизнью ради близких. Он берет его завтра с собою.
   И исполненный решимости, Курбан-ага выходит из горенки. За ним остальные. Сандро и бесчувственная Даня остаются под надзором Леилы-Фатьмы на всю ночь.
  

ГЛАВА 8

  
   Сандро лежит, связанный по рукам и ногам. Его члены затекли. Его лицо повернуто в сторону Леилы-Фатьмы. Та не сводит с юноши глаз. В них жгучая ненависть, и злоба, и невыразимое бешенство бессилия.
   - Проклятый предатель! Лукавый грузин! - шепчет она, потрясая перед ним своими черными костлявыми кулаками.
   Однако не смеет тронуть его пальцем, помня завет Курбан-аги. Мальчик неприкосновенен.
   - Постой, голубь, постой, встретимся не здесь, так в Кабарде! - шепчет она, зловеще погружая в самую глубину глаз юноши свои страшные глаза.
   Но эти глаза, наводящие дикое непонятное оцепенение на душу Дани, лишающие сил и после дней воли слабую девочку, ничто для сильного энергичного юноши. Он только ухмыляется и спокойно говорит старухе:
   - Лучше приведи Даню в чувство. Она может умереть.
   Он прав. Леила-Фатьма в своем гневе забыла о главном.
   Обморок слишком длителен для такой хрупкой натуры, как Даня. Надо во что бы то ни стало его пресечь.
   Леила-Фатьма быстро сползает с ларя, на котором сидела, обхватив руками колени, пробирается к небольшому кувшину, стоящему в углу кладовой, и зачерпывает из него маленькой глиняной кружкой. Затем, подойдя к бесчувственной Дане, силой разжимает ей зубы, вливает содержимое кружки ей в рот и, помочив край кисейного покрывала, обтирает им щеки девочки, ее лоб и виски. Сандро видит, как трепетно вздрагивают ресницы Дани, как шевелятся губы ее. Сейчас она придет в себя. Сейчас она увидит его, узнает. Он даст ей понять, что надежда на спасение близка, рядом.
   Он делает усилие разорвать стягивающие его веревки, но - увы! - они слишком крепки. Постарался для госпожи своей верный Гассан!
   Легкий вздох вырывается из груди Дани. Раскрывается побелевший ротик, силясь произнести чуть слышные слова.
   - Я здесь, Даня. Ничего не бойся. Я с тобою, - кричит ей Сандро.
   Зловещий хохот Фатьмы покрывает его слова. Снова душистая тряпка, вмиг выхваченная старухой из кармана, падает на лицо Дани, прежде нежели девочка может окончательно прийти в себя. А черные глаза Леилы как бы пронизывают ее насквозь.
   - Спи, моя роза, спи! Проснешься на пути в Кабарду завтра.
   И ослабевшая девочка погружается в свое обычное сонное забытье.
  

* * *

  
   Как длится эта ночь! Леила-Фатьма сидит по-прежнему на своем ларе, обхватив колени, раскачиваясь из стороны в сторону, и мурлычет песню. Ее горящий взор неотступно прикован к Сандро.
   Этот взор, это монотонное мурлыканье и раскачивание, подобно маятнику, человеческой фигуры - все это невольно нагоняет сон. В голове Сандро носятся, борясь с искусственно навеваемой чужой волей дремотой, смутные обрывки мыслей.
   Ночь идет. До рассвета уже недалеко. Или не услышаны его выстрелы в Бестуди? Медлят "друг" Нина и Ага-Керим! Или участь Дани решена?
   Чутко прислушивается к тишине внимательное ухо, за стенами сакли притаилась дагестанская ночь. Фея тишины и мира обвеяла ее своей ласкою.
   Т-с-с... Что это, однако?
   Топот коней, лязг подков о камень, смутный глухой говор и стук в ворота.
   "Они! Это они! - вне себя кружится вихрем мысль Сандро. - Они! Они!"
   Он чуть поднимается с пола.
   "Они! Они!"
   Новый стук в ворота, уже более сильный, энергичный, и вслед за тем - повелительный голос, который он, Сандро, узнает из тысячи ему подобных.
   - Откройте, кунаки!
   Леила-Фатьма вскакивает, как безумная, стоит, потерянная, бледная, ничего не понимая. Потом бросается к Сандро.
   - Что это? Ты знаешь, проклятый грузин?
   - Конечно, знаю. Это они пришли за мною и Даней.
   - Кто?
   - Твоя племянница, Бек Джамала, слуги, весь Бестуди, должно быть. Иди же раскрой ворота. Встречай гостей.
   - Изменники! - срывается с губ старой Мешедзе. - Так это правда, что ты предал меня? Но не радуйся, грузинский куренок! Знай, прежде чем кто-либо проникнет сюда, Леила-Фатьма сумеет сжечь саклю, тебя и ее.
   И с безумно сверкавшим взором она бросается за дверь.
   - Открывайте, именем Аллаха! - это уже не голос Ага-Керима. Это наиб селения с муллой стоят у ворот.
   Гассан и сыновья его, как на иголках. Снять запоры с ворот, ослушаться хозяйки, - значит прогневать богатого, знатного бея Курбан-агу. Не повиноваться - важный проступок перед законом. Наиб - тот же представитель власти, старшина.
   Три дидайца тоже в раздумье.
   Они - бедные пастухи, байгуши, промышлявшие прежде барантой. Теперь баранта им ни к чему, с тех пор как есть теплое местечко в усадьбе.
   Но они знают одно: противиться наибу нельзя, но нельзя также предать госпожу Леилу-Фатьму.
   - Именем Аллаха требую впустить нас, - слышен голос муллы из Бестуди.
   Гассан с сильно бьющимся сердцем делает знак сыновьям. Те своими телами налегают на запор.
   - Нельзя вас пускать! Не велено госпожей! Слышите, не велено!
   - Руби ворота! - слышен чей-то энергичный приказ извне.
   Но три дидайца предупреждают намерение непрошеных гостей. С быстротою диких шакалов бросаются они на защитников усадьбы, отбрасывают их и, прежде чем те успевают понять в чем дело, широко распахивают ворота.
  

* * *

  
   В кунацкой сладким сном спят гости Леилы-Фатьмы. На почетном месте, среди шелковых персидских подушек, Курбан-ага. На деревянных тахтах попроще и цыновках - остальные.
   Говор голосов и бряцание подков на дворе неожиданно будят всех.
   Леила-Фатьма вбегает в горницу со скоростью молоденькой девушки.
   - Они за ними приехали. Но не найдут их здесь, клянусь!
   Она мечется по кунацкой, как безумная. Ее глаза блуждают. Седые космы выползли из-под чадры.
   - Не найдут, не найдут, Курбан-ага! Будь спокоен!
   С обычным своим спокойствием поднимается с тахты Курбан-ага. Чьей-то предупредительной рукой зажигается свет в кунацкой. Быстро вскакивают со своих импровизированных постелей друзья аги. Хватаются за оружие спросонок. Но спокойный голос кабардинского князя призывает всех к порядку.
   - Должно быть, власти из Бестуди и родственники белокурой гурии. Но я внес уже половину выкупа за невесту! Отнять ее может теперь один Создатель. Пусть каждый из вас скорее вырвет свой язык, нежели заикнется о том, что она под этой кровлей. Или вы не кунаки князя Курбана из Кабарды!
   - Только женщины наделены болтливостью, а мы - джигиты! - несется в ответ чей-то уверенный голос.
   - Молчи, Махмед. Они здесь.
   Сильным движением отбрасывается конец ковра у двери.
   На пороге кунацкой появляется первым Ага-Керим. Подле него наиб селения и кое-кто из старших жителей Бестуди, кого старому наибу удалось собрать ночью и убедить ехать на выручку русских детей. И мулла с ними.
   За ними княгиня Нина. Ловкая подвижная фигура Селима подле нее. Взрослые заслонили мальчика, так что его не видно.
   Но черные, горящие, как уголья, глаза Селима так и рыскают по сакле в надежде увидать Даню и Сандро.
   Наиб выступает первый.
   Ни жива, ни мертва является Леила-Фатьма перед ним.
   - Где дети из Гори? - спрашивает ее сурово наиб.
   - Пусть сомкнутся навеки мои очи, если они у меня! - отвечает старуха, блуждая глазами.
   - Ты лжешь, колдунья! У нас есть доказательства, что они у тебя! - срывается с губ Ага-Керима.
   - Тетя Леила-Фатьма, ради отца своего и моего деда наиба Мешедзе, скажи правду! - выступая вперед, произносит княжна Нина.
   Леила-Фатьма вздрагивает, как под ударом хлыста.
   - Нина Бек-Израил, дочь моего брата-уруса, христианина, ты опять здесь?
   - Ты знаешь, зачем я пришла. Отдай мне Даню. Укажи, где Сандро, и мы оставим тебя в покое.
   - Лжешь, уруска. Ты хочешь меня заманить в зеленую саклю, чтобы мучить проклятыми снадобьями и лечить. Лжешь!
   - Тетя Леила-Фатьма, опомнись. Желала ли я тебе когда-нибудь зла?
   Глаза старой татарки блуждают по горнице. На губах показывается обычная пена. Знакомый припадок безумия охватывает ее.
   - Женщина, веди нас туда, где спрятаны дети, - приказывает наиб.
   В его голосе столько власти, что ослушаться его нельзя.
   Но Леила-Фатьма угрюмо молчит.
   Ее взор, взор загнанной волчицы, потуплен.
   - Ищите сами. Найдете - ваше счастье, - угрюмо срывается с ее губ.
   - Идем.
   Наиб с Ага-Керимом и Ниной идут впереди. Курбан-ага с Леилой-Фатьмой за ними. Незаметно проскальзывает между ними тоненькая фигурка Селима.
   Остальные ждут в кунацкой.
   - Ищите, сакля вся на виду, - усмехается недобрым смешком дочь наиба.
   Первая горница - ее. Обставленная по-восточному, небольшая, она сразу охватывается взором. Дальше голубая комната, тафтяная занавеска, осыпанные звездами стены, полумесяцы, арфа в углу, дымок курильниц, вытягивающийся кверху, одуряющий аромат амбры, мускуса и еще чего-то.
   - Это ее арфа! Она была здесь!
   Нина Бек-Израил задыхается от радостного волнения. Ее бедная девочка, ее сирота-питомица, ее несчастная взбалмошная головка была здесь.
   Леила-Фатьма вздрагивает от неожиданности.
   "Положительно Аминат с Гассаном на старости выжили из ума: позабыли спрятать арфу и потушить куренья. Злые духи затмили их разум", - думает она и поднимает на племянницу лицо, все искаженное судорогой.
   - Ты права, дочь Израила, она была здесь.
   - А теперь? - собрав все свои силы, находит возможность спросить Нина и, затаив дыхание, ждет ответа.
   - Вчера еще она отправилась в Темир-Хан-Шуру.
   - Зачем?
   - Играть на арфе.
   - Но арфа здесь. Ты лжешь снова!
   - Как будто одна только и есть арфа на свете! - Леила-Фатьма улыбается ехидно. Все равно, что ни говори, они не поверят ей.
   Там, за тафтяной занавеской значится чуть заметная черточка. Если придавить ее пальцем, откроется дверь, они, враги ее, увидят Даню и Сандро. Но они далеки от истины и не заметят черты. Незаметно она переглядывается с Курбаном-агой. "Спасены", - говорит этот взгляд, злорадный и торжествующий в одно и то же время.
   Ага-Керим выступает вперед.
   - Ты должна указать нам, где дети, или поклясться на Коране, что они не здесь у тебя, - говорит он, сурово сдвигая брови.
   - Ага-Керим! Не тебе учить Леилу-Фатьму. Ты обманом увез сестру ее Гуль-Гуль, ты былой горный душман, барантач, разбойник! - собрав всю злость со дна своей души, бросает Леила-Фатьма в лицо горцу.
   Тот бледнеет, как смерть. Затем лицо его вспыхивает мгновенно.
   - Благодари Аллаха, что ты женщина, - говорит он веско, отчеканивая каждое слово, - иначе за меня заговорил бы с тобою мой кинжал.
   - Вы видите, их здесь нет, - спокойно роняет наиб, поворачиваясь к своим спутникам. - Должно быть, они в другой, зимней сакле. Веди нас туда, Леила-Фатьма.
   Чуть заметная радость торжества мелькает, как зарница, на лице старухи.
   Кончено. Миновала опасность. Не догадаются они ни за что, ни за что.
   Превосходно владея собою, она говорит снова спокойно, ровно:
   - Ступайте. Здесь, в усадьбе наиба, нет тайны для честных гостей.
   И первая выходит из комнаты. Теперь Курбан-ага идет последний. Важный, спокойный, ступает он по коврам. Вдруг, как из-под земли, вырастает перед ним небольшая фигурка.
   - Я вижу по наряду твоему, бей, что ты из Кабарды, - и восторженно сияет перед ним юное, почти детское лицо.
   Курбан-ага вздрагивает от неожиданности. Какое лицо! Какое сходство!
   - Кто ты, мальчик? - спрашивает он, положив руку на плечо Селима.
   - Я, - начинает мальчик и мгновенно смолкает, пораженный странным выражением в лице аги.
   Рука последнего схватывает его за пояс.
   - Откуда у тебя, сын мой, этот кинжал? - спрашивает ага.
   - Он от отца мне достался, от Али Ахверды-Маюмы, - голосом, полным достоинства, роняет Селим.
   - Аги-Али-Ахверды? Моего кунака и спасителя! - обычное спокойствие и важность мгновенно слетают с лица Курбана.
   Быстро мелькает перед ним давно пережитая картина молодости.
   Он, богатый уздень, едет в глухую ночь в горах. Он спешит к себе в усадьбу. Вдруг свист, крики, выстрелы, и группа абреков, горных душманов, прежде, нежели он успевает опомниться, бросается на него. Его стаскивают с коня. Кинжалы сверкают уже в лучах месяца над его головою. Дикие ожесточенные лица разбойников, чуждые пощады, склоняются над ним. Он прощается с жизнью, с молодыми женами и с только что родившимся в эту ночь у одной из них, самой любимой, малюткою-сыном.
   Он и ехал затем нынче так поздно ночью в горы, чтобы позвать ближних родичей на пир по случаю рождения сынишки. Мысленно прощается он с ними. Сейчас конец, смерть, удар кинжала в сердце. Вдруг топот коня. Незнакомый всадник, вождь душманов, должно быть, полный власти над ними.
   И к нему направляет свои мольбы Курбан:
   - Возьми все, что есть. Ничего не надо. Отпусти домой. Этой ночью у меня родился сын.
   Незнакомец долго смотрит на него, размышляя. Потом говорит:
   - У меня тоже нынче родился мальчик, Селимом имя его нарекли. Во имя моей радости тебя отпускаю. Живи, ага. Прощай.
   - А деньга? Возьми золото, джигит, за дарованную жизнь и счастье.
   - Не надо. Быть может, Творец сторицею воздаст моему Селиму за это. А вот кинжалами поменяемся, будем кунаками, если хочешь, ага. Да если, что станется со мною и встретишь ты моего Селима, помоги ему, - так заключил вождь душманов свою речь.
   И в темную жуткую ночь поменялся кинжалом Курбан-ага с разбойником Али-Ахвердой.
   И этот хорошо знакомый, с надписями, кинжал свой он видит у пояса стройного мальчика с пламенными глазами, как две капли воды похожего на Али-Ахверду, его спасителя в тот страшный час!
   Это он, без сомнения, это его сын!
   Неизъяснимое чувство наполняет душу Курбана. Дни молодости воскресли. Роковая ночь переживается вновь. И этот мальчик - живое напоминание того, что он должник перед ним, должник на всю жизнь.
   Он молча обнимает ребенка.
   - Селим Али-Ахверды, я в долгу перед отцом твоим, которого уже нет на свете. Проси, чего хочешь. Все, что в моей власти, исполню, - говорит он, торжественно глядя в глаза ребенка.
   Присутствующие устремляют взоры на Курбана. На лицах их застыли удивление и неожиданность. Княжна Нина тихо выступает вперед.
   - Князь, я вас не понимаю, - говорит она удивленно.
   Тогда Курбан-ага быстро-быстро объясняет суть дела.
   - Курбан-ага обязан сыну за отца. Пусть просит мальчик, чего хочет, - заключил он новым обещанием свой рассказ.
   - Но ему нечего просить, ага. Он обеспечен, он в надежных руках. Кажется, ты ни в чем не нуждаешься, Селим, голубчик? У тебя не будет просьбы к кабардинскому князю? - снова роняет Нина и взгляд ее погружается в быстрые глаза Селима.
   - Ты ошибаешься, "друг". У меня есть просьба к князю Курбану-аге.
   Черные глаза вспыхивают ярче, делаются еще пламеннее, живее; два уголька разгораются в их глубинах.
   Под перекрестными взорами окружающих Селим выступает вперед.
   - Курбан-ага, у мальчика Селима есть просьба к князю. Князь Курбан знает все. Князь Курбан мудрый, храбрый, великодушный. Князь Курбан джигит, а не барантач. И князь Курбан клянется, что исполнит просьбу Селима.
   - Клянусь, сын храбреца!
   - Курбан-ага, князь кабардинский, - произносит торжественно Селим, - ты сейчас поклялся, что исполнишь мою просьбу. Так вот, скажи Селиму, его благодетелям и друзьям, где спрятана русская девушка у Леилы-Фатьмы. Скажи, Курбан-ага. Ты клялся Кораном, скажи!
   Молчание воцаряется в сакле. Курбан-ага делает несколько шагов по направлению к двери и возвращается обратно.
   В глазах его борется тысяча разнородных ощущений. Но лицо снова спокойно, неподвижно и важно, как всегда.
   Жадными глазами следят за ним Нина, Керим, Селим, наиб из аула. Следит насмерть перепуганным взором Леила-Фатьма, закусив губы, едва дыша.
   Ужасной, бесконечной кажется им всем эта минута без слов.
   Курбан точно колеблется.
   И вдруг точно встряхивается ага. Быстрым шагом подходит он к задней стене, наклоняется и сильно нажимает то место, где проведена чуть заметная для глаза роковая черта.
   Дверь поддается сразу.
   Вмиг точно расширяется стена.
   Мелькают фигуры Дани, связанного Сандро.
   Ужасный крик вырывается из груди двух женщин: вскрикивает Нина, исполненная жалости и тоски, и вскрикивает Леила-Фатьма, исполненная ненависти и злобы. Вернее, не крик это, а вопль безумия, прорезавший тишину ночи.
   Вне себя, старуха кидается вперед.
   - Курбан-ага - предатель! - кричит она с перекошенными от бешенства чертами лица, с пеной у рта, с дико сверкающим взглядом, - он пожалел калым дать Леиле-Фатьме, захотел нарушить договор. Так пусть же никому не достанется девчонка!
   И, прежде нежели кто успевает предвидеть это, большой турецкий старинный пистолет сверкает в ее руках. Она направляет дуло на спящую Даню.
   Последняя, словно руководимая странным толчком, широко раскрывает глаза.
   "Это смерть! - проносится в голове девочки. - Это смерть!"
   На нее в упор направлено страшное оружие безумной старухи. Дальше - перекошенное ненавистью безобразное лицо, связанный бессильный Сандро, а у двери она, "друг" Нина, Ага-Керим, Селим.
   - Спасите! - срывается с губ Дани.
   Чья-то светлая фигура становится между Даней и безумной старухой.
   Но уже поздно.
   Гремит оглушительный выстрел.
   И тотчас же легкий, слабый крик проносится над саклей.
   Что-то теплое, липкое брызжет в лицо Дани.
   - Кровь!
   И белая фигура бессильно склоняется подле нее.
  

* * *

   "Друг" убит, спасите "друга"! - кричит Сандро вне себя, трепещущий на полу, как птица.
   Пуля Леилы-Фатьмы прорвала сукно бешмета Нины. Алая струйка крови брызнула оттуда.
   Но бледное, как смерть, лицо княжны улыбается почти счастливой улыбкой.
   Слава Богу! Она подоспела вовремя. Она успела стать между безумной старухой и ее жертвой. Даня спасена.
   Ранена Нина, она, Нина, не опасно, должно быть, если есть еще силы думать, двигаться, говорить.
   Она зажимает одной рукой рану, другой обнимает Даню:
   - Птичка моя бедная! Милое сердце мое!
   - Вы ранены? Скажите! Скажите! Да? - Голос Дани слабенький, рвущийся, как струны. А в лице ее ужас, тревога и любовь.
   Ага-Керим с наибом держат бьющуюся у них на руках Леилу-Фатьму.
   Она воет знакомым страшным воем на всю усадьбу, на весь аул.
   Селим подле Сандро. Ударом небольшого, но острого кинжала он разрезает на нем веревки.
   - О, Сандро, впервые вижу такого удальца! - На руках Нины трепещет Даня.
   - Милая! Родная! Если б я знала только, разве бы я..,
   И глухое, судорожное рыдание потрясает саклю.
   - Девочка моя, не надо, успокойся. Все забыто, моя Даня, все прощено.
   Какой бальзам эти слова для измученной Дани, для ее израненного сердца!
   Вот она, суровая повелительница питомника, Нина. И где только нашла в ней суровость Даня? Тщеславие, должно быть, ослепляло ее тогда.
   Она, Нина, спасшая ее только что от смерти, принявшая на себя предназначенный для нее, Дани, безумной старухой выстрел, не ангел ли она, посланный с неба?
   Но что это? Смертельно бледнеет лицо этого ангела, судорожно вздрагивают ее губы, тускнеют черные глаза, державшие Даню руки слабеют.
   - "Друг" умирает! Лекаря сюда! Фельдшера! Кого-нибудь скорее! - вне себя вскрикивает Сандро и падает к ногам Нины, лишившись последних сил.
  

* * *

   - Едут! Едут!
   - Я ничего не вижу.
   - У тебя глаза, как у совы в полдень.
   - Арба! Арба! Я вижу горскую арбу.
   - Не выдумывай, пожалуйста. Они должны быть верхами.
   - Но я вижу арбу, тебе говорят.
   - Нет, это экипаж со станции.
   - Гема права. Ты все преувеличиваешь, Маруська. Это коляска и всадники. Конечно, да.
   - Тетя Люда, сюда! Они едут! Едут!
   С утеса, что высится за зеленой саклей, дорога как на ладони.
   Валентин, Маруся, Гема и Селтонет стоят на утесе, сосредоточенно устремив глаза вдаль.
   Уже месяц прошел с того дня, как четыре всадника ускакали в горы. Месяц в неведении, в тревоге, в ожидании.
   Было условлено заранее между "другом" Ниной и Людой: "Не будет вестей - все благополучно. Будут вести - значит плохие. Молитесь о нас".
   Все свободное время дети проводят на утесе.
   Селта и Гема, отличающиеся особенно зорким зрением, глядят в сторону гор. Валь и Маруся - на городскую дорогу, что ведет от станции. Никому не известно еще, по какой дороге приедут милые путники.
   - Где вы видите их? Где?
   Люда, только что окончившая с распоряжениями по дому, взбегает на утес. В руках у нее бинокль.
   Лихорадочным движением подносит она его к глазам.
   И вдруг мгновенно бледнеет.
   - Коляска и верховые. В коляске кто-то лежит! Скорее вниз, к воротам, дети, скорее!
   У ворот уже стоят Павле, Моро, Михако, Аршак.
   - Кого-то везут в коляске, - говорит Аршак, закрываясь рукой от солнца.
   Невольно вздрагивают сердца у взрослых и детей, что-то теснит грудь, точно навалился на нее огромный камень.
   Страшная догадка почти сводит с ума.
   - О, Бог великий и милосердный! Будь милостив к нам!
   Это срывается с уст Гемы. Темнокудрая девушка сжимает как на молитве руки, поднимает к небу глаза.
   - Будь милостив к нам! - лепечет Селта. - Если Творец сохранит их, Селтонет будет другою, совсем другою.
   Валь стоит, сосредоточенный, спокойный по виду. Но только вздрагивают ресницы его прищуренных глаз, да заметно бледнеет все больше и больше тонкое, худенькое лицо.
   Ближе, ближе путники. Теперь уже можно различить: коляска и три всадника. Значит один из четырех не может ехать на коне, его везут.
   Но кто же? Кто же?
   Грудь сдавливается сильнее.
   Гема стоит, обнявшись с Марусей, обе дрожат.
   Валь стоек и бледен, как смерть.
   Люда молится в душе своей тихо, неслышно.
   Буря клокочет в душе Селтонет. Весь этот месяц она переживала страшную пытку раскаяния.
   Если бы Нина или тетя Люда хотя бы покарали ее за поступок с Даней, ей было бы легче. О, во сто раз легче было бы ей, Селтонет. Но ее не бранили, не наказывали, не упрекнули даже, только подолгу ежедневно беседовала с нею Люда и ласково, кротко обрисовывала ей, Селте, ее вину и все последствия этой вины. Это было в начале месяца, а потом прекратилось и это. Все было точно забыто. Жили дружной семьей, одним общим интересом, сообща ожидали возвращения из гор милых путников.
   Но если другие ни словом не упрекнули Селту, то совесть самой девочки буквально сжигала ее.
   За что она, Селта, возненавидела Даню? За что так безжалостно поступила с ней? Ведь ей лучше, чем кому-либо другому, было известно о недуге Леилы-Фатьмы. А она скрыла это от Дани.
   Чего бы только не дала теперь Селта, чтобы все кончилось благополучно и все вернулись здоровыми и невредимыми сюда домой.
   О, этот месяц! Аллах видит, как провела его Селтонет.
   Ее лицо осунулось, исхудало. Окруженные синевой от бессонницы глаза стали огромные, как у совы. И одева

Другие авторы
  • Тихонов-Луговой Алексей Алексеевич
  • Никольский Юрий Александрович
  • Хомяков Алексей Степанович
  • Ромер Федор Эмильевич
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич
  • Гончаров Иван Александрович
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Духоборы
  • Батюшков Константин Николаевич
  • Богданов Александр Александрович
  • Другие произведения
  • Даль Владимир Иванович - Сказка о воре и бурой корове
  • Жихарев Степан Петрович - Записки современника. Дневник чиновника
  • Екатерина Ефимовская, игуменья - Ответ на письмо Свенцицкого самому себе
  • Морозов Николай Александрович - Стихотворения
  • Гаршин Евгений Михайлович - Крестовский Всеволод Владимирович
  • Старицкий Михаил Петрович - Червоный дьявол
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ночь на рождество Христово. Русская повесть девятнадцатого столетия
  • Бичурин Иакинф - Китайские военные силы
  • Геллерт Христиан - Басни
  • Мопассан Ги Де - Ивелина Саморис
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 275 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа