Главная » Книги

Брюсов Валерий Яковлевич - Моцарт, Страница 3

Брюсов Валерий Яковлевич - Моцарт


1 2 3

Может быть, в первую минуту, когда Ада только что явилась перед ним, была еще возможность сказать ей, что он не может исполнить своих прежних обещаний. Может быть, она тогда и вынесла бы этот удар, который можно было подготовить двумя годами переписки, полной всяких оговорок и уклончивых объяснений... Но теперь - теперь ничего такого невозможно! Теперь сказать Аде, что он ее покидает, - было бы низко, подло, недостойно художника, и вместе с тем это значило бы произнести Аде смертный приговор. Да, он знает Аду, она исполнит свою угрозу: теперь она не будет жить без него.
  Латыгин решился. Быстро поправив волосы, он тихо поцеловал руку Ады и поцелуем разбудил ее. Она открыла свои большие черные глаза, обвела ими незнакомую комнату, все вспомнила и, краснея от стыда, поспешила натянуть одеяло на свое почти обнаженное тело.
  - Как странно, - прошептала она, - вот мы вместе! Вместе спим. Этого никогда не бывало.
  - Но теперь так будет всегда, - сказал Латыгин, - разве это плохо?
  - Это слишком хорошо, - отвечала девочка. Латыгин опять сжал ее в объятиях, чувствуя теплоту ее тела у своей груди. И все недавние раздумия о жене, о возвращении домой вылетели из его головы, развеялись, как дым под утренним ветром. В душе было одно желание - оставаться с Адой теперь, долго, всегда. Внезапно Латыгин сказал серьезно:
  - Но вот что, Ада, надо одеваться и ехать.
  - Ехать? Куда? - переспросила Ада тоном капризного ребенка.
  Латыгин стал объяснять ей, что жить в X. вдвоем им невозможно. Его слишком многие знают. Жена, так как развода еще нет, может причинить им много неприятностей. Да и помимо того им обоим, самой Аде, как и Латыгину, будет тяжело встречаться с его женой. Кроме того, добавил Латыгин, после тех толков, какие возникнут из-за его расхождения с женой (Латыгин не хотел произнести слова "скандал"), ему, Латыгину, трудно будет найти себе в X. какое-нибудь подходящее занятие.
  - А ты знаешь, - заметил он, произнося слова с большим усилием, - у меня нет ничего, кроме моего таланта: я должен зарабатывать деньги. Я сумею их заработать, - поспешил добавить он, - но бывают обстоятельства, которые этому мешают. И причина нашей встречи с тобой будет именно таким обстоятельством. Нам надо уехать в другой город.
  Сейчас же Латыгин прибавил, что вообще в X. он живет лишь временно, что он и не намеревался жить в нем с Адой, что он хотел бы жить с ней в одной из столиц или за границей. Там жизнь свободнее и приятнее, там много интересных людей, там театры, концерты, музеи... Одним словом, они выберут себе город по своему вкусу, а пока надо скорее уехать из X. Латыгин предлагал ехать прежде всего в Москву.
  Ада надула было губки, но потом, вспомнив, вероятно, что дала себе слово не быть требовательной, ограничивать свои желания и повиноваться Латыгину, поспешила принять вид покорный. Она вздохнула только об том, что надо ехать именно сегодня: надо вставать из теплой постели, одеваться, ехать на вокзал и потом провести целую ночь в вагоне, где, может быть, еще не удастся достать спального места...
  При упоминании о спальном месте Латыгин в душе горько улыбнулся. Он мысленно счел свои деньги и подвел итог; за вычетом 20 рублей, оставленных жене, у него остается всего денег 58 рублей и какая-то мелочь - да из этих несколько рублей надо будет заплатить здесь в гостинице. И это - весь капитал, с которым он собирается вступить в жизнь вдвоем с любимой женщиной, привыкшей если не к роскоши, то к полному довольству и беспечности... Он, Латыгин, не сказал ни слова Аде о своих затруднениях и только ласково стал просить ее поторопиться и одеться поскорее, чтобы успеть на вокзал заручиться теми самыми "спальными местами", о которых она мечтала.
  Ада стала одеваться с очаровательной неловкостью, так как дома ей помогала горничная, но, одеваясь, Ада не раз поворачивалась к Латыгину, чтобы поцеловать его, и это делало все ее поступки для него пленительными без конца. Ада мило кокетничала, она была еще без корсета, с распущенными волосами, и ее детское тело изгибалось, как тело кошечки. Латыгин вспомнил утомленное худое тело жены или грубую шершавую кожу на теле Маши, и ему стало казаться, что Ада из породы иных существ, что если она - женщина, то тех нельзя назвать такими же наименованиями. В голове его на минутку промелькнула новая мысль: "Хвала телу женщины", - но тотчас он остановил себя и, привычный к анализу своих чувств, спросил себя: "Что же, неужели мне нравится в ней лишь тело?"
  Раздумывать, однако, было некогда. До отхода поезда оставалось с небольшим полтора часа. Латыгин позвонил и приказал подать счет. Между тем Ада уже забыла все неприятности событий и беспечно болтала об том, как она будет жить в Москве. Ада расспрашивала, какая опера в Москве, какие певцы, будут ли концерты, несмотря на военное время. Она слышала о концертах Кусевицкого и настаивала, чтобы они с Латыгиным непременно абонировались на всю серию его концертов. После необходимо послушать Вагнера, она, Ада, из всех его опер слышала только Лоэнгрина, между тем в Москве поют всю тетралогию о гибели богов... Да... и драматические театры необходимо посетить все. Кроме того, от Москвы так близко до Петербурга...
  Слушая милую болтовню Ады, Латыгин мысленно как-то покачивал головой, а ум его так упорно повторял цифры: 58 рублей, счет 4 рубля 20 копеек, на чай 50 копеек, итого 4 рубля 70 копеек, остается 53 рубля 30 копеек, что он даже не слышал иных слов Ады, и она вдруг рассердилась:
  - Что же ты меня не слушаешь? Я тебе этого не позволю. Я хочу, чтобы ты, когда я говорю, слушал меня всегда, всё, каждое слово! Будешь?
  - Буду! буду! милая, - воскликнул Латыгин не то с восторгом, не то с тоской, и снова обнял Аду, готовый смеяться, и чувствовал, что к горлу подступают слезы.
  Неодолимая тревога встала в душе Латыгина. Было страшно будущего и уже было мучительно жаль прошлого - вот этого тяжелого прошлого, с заботами о завтрашнем обеде, со стыдом за протраченные 3 рубля, с оскорблениями дворников и швейцаров. Упорно вставали в уме образ жены, какой она была вчера, когда свет лампы озарял их новую брачную ночь, и образ дочери, м?ленькой Лизочки, как она слушала утром, прежде чем уйти в гимназию, "Пляску медуз", исполненную отцом. А вместо них перед глазами была еще полуодетая Адочка, молодаяг свежая, красивая, любящая, полудетская грудь которой задорно выступала из-за маленького корсета с нежно-фиолетовыми шелковыми лентами. Что-то было кошмаром: или то настойчивое, тягостное прошлое, или это назойливое, свершающееся настоящее. "Или я грустил, что так несчастен, или грущу теперь, что могу быть счастлив", - говорил сам себе Латыгин, и не было сил разобраться, где он - наяву, он - настоящий, здесь, перед этим благоуханным телом любимой девушки, или там, в нищете квартиры над погребами.
  Номерной принес сдачи. Латыгин помог Аде надеть пальто. Он опять взял в руки два чемодана и скрипку, и они вышли.

  
  
   10
  
  Темнело. Опять, как вчера, распространялся туман. Зажигали фонари, и они расплывались сквозь сырость тусклыми пятнами. Люди шли, приподняв воротники, и казалось, что все странно торопятся куда-то.
  Чтобы попасть на вокзал, надо было только перейти через площадь. Ада опять оживилась и щебетала, строя планы поездки и жизни в Москве.
  Она нежно прижалась к Латыгину, с которым шла под руку, и повторяла:
  - Главное, что мы вместе! Все остальное, будь что будет! Я на все готова. Милый, я все перенесу, только бы быть с тобой.
  Внезапно она рассмеялась ребяческим хохотом, вспомнив про отца.
  - Как он теперь сердится! Вторые сутки меня нет дома. Представь! я написала ему только одну строку: "Прости, папочка, я уезжаю к мужу!" Как он теперь ломает голову, кто мой муж! Пришла тетушка, и все дядюшки, вероятно, обсуждают, гневаются, вспомнили бабушку Анастасию. Была у меня такая бабушка, я тебе рассказывала, помнишь? Когда что-нибудь случалось со мной, всегда говорили: "Будь бабушка Анастасия жива, она бы не посмела этого сделать". И теперь, наверное, сто раз повторяли эти слова. Но что мне бабушка Анастасия, когда я с моим мужем! И никто не знает, какой он у меня хороший, умный, гениальный! А когда ты будешь совсем знаменитым, когда твой портрет будет напечатан во всех журналах, французских, итальянских, английских и даже греческих, мы приедем домой. И я скажу отцу: "Папочка, вот мой муж, тот самый знаменитый композитор Латыгин, портрет которого напечатан в твоей Hestia!" Посмотрим, что-то тогда найдется сказать у отца!
  Ада говорила еще много, а на душе Латыгина становилось все тоскливее и тоскливее. Он шел молча, слушая бесконечную болтовню своей возлюбленной. X., где Латыгин проживал всего два года, казался ему родным городом, из которого теперь он уезжает в чужие страны. Так они пришли на вокзал.
  Латыгин проводил Аду в буфет, приказал подать ей кофе, а сам пошел было брать билеты; ему удалось отыскать носильщика, взявшегося "достать" спальные места, и Латыгин угрюмый вернулся к Аде. Он сел рядом с ней и не мог заставить себя говорить. Слов не было.
  Кругом смотрел полный зал, той напряженной жизнью, какая возможна на вокзалах за час до отхода "дальних" поездов. Бегали официанты, носильщики, посыльные; пассажиры растерянно осведомлялись у каждого встречного, когда поезд идет, где касса, как пройти на перрон. Там и сям возникали маленькие скандалы, кто-то гневно кричал, какая-то женщина жаловалась с причитаниями. Пахло застоявшимися кушаньями и нефтяным дымом. Ада продолжала свою бесконечную болтовню, а Латыгин, смотря на нее в упор, думал:
  "И с этой пустой, красивой куклой я хочу прожить всю жизнь? Чем она лучше Маши? Тем разве только, что у этой выхоленное тело, а у той истомленное бесконечными ночами за аппаратом. И разве не в тысячу, не в сто тысяч раз лучше, прекраснее, благороднее моя Мина, переносившая со мной все тяготы жизни, в то время, как эта гречанка, думающая о своем отце, пугавшем ее бабушкой Анастасе!.. Милая, милая Мина! и тебя я бросил, без денег, без поддержки, бросил на улицу с дочерью, с моей дочерью, с моей милой Лизаиькой, бросил ради розовых плеч и упругих грудей! Это называется - быть безумным, как художник, быть влюбленным в красоту, как артист?! что же? Или у этих есть другие, гораздо менее звучные названия! О негодяй! негодяй! негодяй!"
  Последнее бранное слово Латыгин произнес почти вслух. Ада, конечно, обратила внимание, что он не слушает ее, и, мило надув губки, стала ему выговаривать. Латыгин оправдывался тем, что думал о разных мелочах путешествия. По счастию, пришел носильщик, принес билеты и отвлек разговор. Латыгин получил сдачу и дал три рубля посыльному, который пробурчал: "покорнейше благодарю" и тотчас отошел. Но Латыгин, считая в уме расход за чай, за билет и оставшиеся деньги в кармане, спросил, стараясь говорить небрежно:
  - У тебя есть свои деньги, Ада?
  Ада поглядела на него изумленными глазами и отвечала:
  - Я скопила для моей поездки немного денег. У меня теперь осталось еще 80 рублей. Правда: я умница? Похвали меня! А ты всегда говорил, бывало, что я - дитя и ничего в жизни и в деле не смыслю.
  - Нет, ты в самом деле умница, - сказал в ответ Латыгин, улыбаясь.
  Он немного повеселел. "По крайней мере у нее достанет денег, чтобы вернуться из Москвы к отцу", - подумал он. Но тотчас же прервал свои собственные мысли: "Боже мой! об чем я думаю! зачем ей возвращаться к отцу! Да и примет ли ее отец после побега? Нет, нет, этого нельзя думать, так думать - постыдно!" И, чтобы отвести мысли в другую сторону, он встал и сказал Аде:
  - Уже можно садиться, пойдем в вагон. Это и потому еще необходимо, - сказал он, громко отвечая сам себе, - что здесь нас может увидеть кто-нибудь из знакомых: тогда может выйти нелепая сцена.
  Ада не возражала. Они прошли через вокзал, вышли на перрон и разыскали свой вагон. Ада опять чуть-чуть поморщилась, когда увидела, что они будут ехать в разных отделениях: она - в дамском, он - в мужском.
  - Признаться, девочка, - оправдывался Латыгин, - отдельное купе теперь надо заказывать за несколько дней вперед. И потом, - добавил он, собрав все свое мужество, - это было бы слишком дорого. Увы, моя девочка, со мной тебе придется приучаться к скромности.
  Последние слова сразу сделали Аду серьезной. Она перестала дуться и поспешно ответила, как показалось Латыгину, со всей искренностью:
  - Милый, я знаю! Я на все готова. Я буду терпеть какие хочешь лишения, если надо, буду голодать, только бы быть с тобой! с тобой!
  "Боже мой! что ж, и это возможно!" - подумал с тоской Латыгин, и странно, ответ Ады почти рассердил его. Ему было бы прдятнее, если бы Ада потребовала невозможного, стала бы настаивать на том, чтобы они ехали в отдельном купе первого класса, не желала бы слушать никаких доводов, проявила бы ребяческое непонимание обстоятельств. Но этот серьезный тон обезоружил Латыгина, и он чувствовал, что какое-то ярмо тяжелее сдавило его тело.
  Латыгин провел Аду в ее отделение, уложил ее чемодан и передал ей ее билет.
  - Ты должна уметь быть самостоятельной, - сказал , он. - С тебя могут спросить билет ночью: не потеряй его.
  И береги свои деньги, они нам, вероятно, пригодятся.
  - Ведь приехала же я одна к тебе! - самодовольно воскликнула Ада, - все сделала сама, и билет купила, и ехала, и даже обедала по дороге. Клерочка мне только чуть-чуть помогала при отъезде, а то я все сама, все сама.
  - Ты у меня умница, - тоскливо сказал Латыгин.
  Слова не шли у него с языка. Ада шумно шутила и, когда в вагоне никого не было, то быстро поцеловала Латыгина в губы. Но и этот поцелуй не оживил его. Тоска дошла до таких пределов, что хотелось не то что плакать, но завыть, как зверю, завыть и убежать. Внезапно вспомнилось, как в детстве он играл со сверстниками в особенно странную игру, в "индейцев", и вот однажды, по ходу игры, он оказался пленником краснокожих; его связали и поставили к столбу пыток, и два старших мальчика серьезно стали готовиться терзать его тело раскаленными копьями, изображенными палками от щеток, и затем скальпировать при помощи ножа для разрезанья книг; тогда он, маленький Родя, каким он был тогда, вдруг "разревелся" и поднял крик: "Не хочу больше играть!" И вот теперь, когда он, уже "большой" Латыгин, стоял в проходе вагона, чтобы уехать со своей любовницей от своей жены, ему опять захотелось так же зарыдать и закричать так же: "Не хочу больше играть!" Жаль, боже! Как просто было тогда из пленника свирепых дикарей превратиться в приготовишку Родю, и как невозможно теперь сделать так, чтобы все случившееся оказалось опять игрой, простой, детской игрой.
  - Пойми! ведь я только играл в индейцев! - хотелось кричать Латыгину. Но Адочка была здесь, Ада, убежавшая от отца, которую он, Латыгин, два года уверял, что не сегодня - завтра начнет с ней новую жизнь; Адочка смотрела на него любящими глазами женщины; еще несколько часов назад он ласкал ее детское тело, как любовник. Кто же поверит, что все это была "игра", только детская игра!
  Мысль Латыгина сделала скачок. Он вспомнил теорию Шиллера: происхождение искусства из игры. "Ведь я же - художник", - сказал он в свое оправдание. Но сам потом рассмеялся над своим доводом. "Кто же тебе поверит! - отвечал он сам себе, - и хороша игра, которая разбивает сердце и жизнь двух, трех, нет, четырех, а может быть, и более пяти (ему вспомнился отец Ады) людей! однако игра, роковая игра, злодейская игра!" И ему уже захотелось крикнуть себе не " негодяй", но "злодей"... Его мысли путались, и он с трудом расслышал, что Ада ему что-то говорила.
  Оказалось, она просила его купить яблок на дорогу.
  - Не сердись, милый, - говорила она рассудительно, - это стоит недорого. Купи всего два, ну, три яблока: одно тебе, а два мне. Ночью в дороге так хочется пить. Самых маленьких, самых дешевых...
  - Ну, конечно, куплю! - покорно отвечал Латыгин. - Сейчас принесу.
  - А ты успеешь?
  - Да ведь еще не было второго звонка.
  - Или нет, лучше не ходи! Я боюсь остаться одна, а вдруг не успеешь?
  - Какие пустяки! Здесь два шага до буфета. Сейчас пойду и принесу.
  Ада уже удерживала его боязливо, но Латыгин, посмеявшись, решительно спрыгнул на перрон и побежал к буфету. Ада, выйдя на площадку, следила за ним тревожным взглядом. У входа в вагон теснились провожатые, но над ними была ясно видна ее хорошенькая головка в какой-то эксцентричной ярко-красной шляпе.
  Латыгин подошел к буфету, выбрал пяток хороших яблок, заплатил за них рубль. Уже пакет был в его руках, когда прозвучал второй звонок. "Три минуты до отхода", - подумал Латыгин. Он быстро вошел на перрон. Ада издали радостно кивала ему головой, торопя его войти в вагон. Латыгин еще раз взглянул в ее веселое, красивое, но по-детски еще не определившееся лицо, в черные дуги ее бровей, в ее ярко-алые губы и опять вспомнил с ясностью неизменно утомленные черты лица своей жены, ее большие выразительные глаза с тенью вокруг, ее обесцветите губы, с морщинами страдания у сгиба рта. Невероятная тоска опять сжала сердце.
  "Минуту, хоть одну минуту я должен быть один!" Эта мысль, как раскаленное лезвие, прорезала сознание Латы-гина. Он сделал Аде знак рукой, дав понять, что сейчас вернется, и опять как бы нырнул в толпу, быстро спешившую из буфета.
  Все, что произошло потом, свершилось как бы во сне. Латыгин не рассуждал, не обдумывал, не спорил с тем бессознательным, что заставило его действовать. Он не спрашивал себя, хорошо ли он поступает, честно ли это или преступно, наконец, нельзя ли то же самое совершить иначе, в более благородных формах. Его ум был занят одним: суметь и успеть все сделать и притом так, чтобы достигнуть нужного результата. Казалось, что перед ним две пропасти, два ужаса, так легко было упасть в один или в другой, налево или направо, а между этими пропастями была лишь одна черта дороги, подобно той, о которой говорится в Коране: "Тоньше волоса и острее лезвия сабли". Но Латыгин знал, что он должен пройти по этой дороге, не соскользнув ни налево, ни направо, пройти сам и провести кого-то другого - именно так, как он, Латыгин, этого хочет. Латыгин быстро выхватил из кармана визитную карточку и четко, крупно написал на ней: "Если можешь, прости. Прощай навсегда. Милая, я не достоин тебя. Несчастный Родион". Нашел в кармане и конверт; на нем Латыгин надписал: "Аде Нериоти". Потом он подозвал к себе мальчика из-за буфета, дал ему полтинник и объяснил:
  - Видишь вот ту даму в красной шляпе, которая выглядывает с площадки спального вагона? Пойди к ней и в ту минуту, как поезд тронется, подай ей это письмо. Но только именно в ту минуту, ни раньше, ни позже. Слышишь? И если снесешь, получишь еще столько же!
  - Понимаем-с, - сказал мальчик, и Латыгин с болью в сердце вспомнил, что точно так же ответил ему дворник, когда он. передавал ему ключ от своей квартиры.
  Но думать было некогда. Уже звонил третий звонок. Ла-тыгин знал, что Ада сейчас выпрыгнет из вагона, и поэтому быстро появился на перроне и, махнув ей рукой, как бы прося ее успокоиться, бросился к ближайшему от себя вагону и, силой оттолкнув кондуктора, вспрыгнул на площадку. Он видел, что мальчик, честно исполняя поручение, в эту минуту подавал его письмо Аде. Еще он успел рассмотреть, что Ада изумленно распечатывала письмо, но поезд уже прибавил ходу, и он так же быстро спрыгнул обратно на платформу, не слушая брани, которой осыпал его кондуктор.
  - Так, господин, невозможно! Разобьетесь, а мы за вас отвечай. Куда вы прыгаете, я начальнику станции доложу!..
  Кто-то кричал над ухом Латыгина эти слова, но он весь впился глазами в площадку того вагона, где была Ада. Ему видна была ее ярко-алая шляпа, и он знал, что Ада осталась в вагоне и теперь поезд быстро развивает полный ход, уносит ее все скорее и скорее, прочь от платформы, на которой остался ее любовник или ее муж. Поезд сделал маленький поворот, и опять мелькнула красная шляпа; Ада истерически высунулась из окна, и одно мгновение сердце Латыгина упало: ему показалось, что Ада сейчас бросится из поезда. Латыгин сам почувствовал, что побледнел смертельно, и в его душе промелькнула мысль: тогда и я должен умереть, сейчас же, тотчас же!
  Но вот поезд выпрямился, а красная шляпа все еще была в окне... Нет, она не бросилась, она уезжает... Что она думает в эту минуту? Рыдает? Проклинает его? Или презирает? Или смеется?
  Ах, все равно.
  - Да что же вы стоите, господин! - продолжал грубо кричать тот же голос. - Вы что, пьяны, что ли? Проходите, или я начальнику станции донесу.
  Подвернулся мальчишка, относивший письмо. Латыгин выполнил свое обещание и отдал ему еще полтинник. Мальчик поблагодарил. От поезда уже был виден только квадрат последнего вагона и дымок, взвивавшийся из трубы паровоза. Латыгин обежал открывшийся путь, с содроганием думая, что на рельсах могло бы лежать тело девицы в ярко-алой шляпе, но на путях не было ничего, а платформа пустела, и все, бывшие на ней, расходились равнодушно.
  - Ступайте, господин! - настойчиво крикнул Латыгину в последний раз невероятно грубый голос.
  Латыгин, шатаясь, повернулся и пошел. Он прошел через буфет и через багажное отделение и вышел на крыльцо вокзала. Туман сгущался, и фонари тусклыми пятнами мерцали словно из-под воды. Прямо перед вокзалом серой громадой в тумане высился корпус гостиницы, где Латыгин только что провел несколько часов с Адой. Дальше лабиринтом крыш, стен, куполов и телеграфных проводов простирался весь город, тот самый ненавистный город, где прошли для Латыгина два мучительных года нужды и унижений, годы, в которых, как золотой мираж, сияли письма Ады, приходившие откуда-то издалека, словно из другого мира. Таких писем больше не придет, таких - никогда! И вот там, дальше в этом лабиринте, где есть пустая уличка, есть покривившиеся ворота, за ними грязный двор и на нем, во флигеле, над погребами, квартира, где теперь две женщины, Лизочка и ее мать, что-то думают или что-то говорят о муже и об отце.
  "Они уверены, что я убежал от них, что я их бросил, - подумал Латыгин, - что я теперь, оставив их во мгле, в тумане, лечу куда-то к новой жизни и к свету, к счастию... Но я стою здесь, в той же самой мгле, в том же самом тумане, и сейчас пойду к ним, к этим женщинам, пойду, чтобы делить их горе и их стыд! А ведь я мог бы, действительно мог бы взять это счастие, пусть, может быть, на несколько недель только, только на несколько дней, но истинное, настоящее лучезарное счастие, какое довелось неожиданно повстречать в жизни... Боже мой! Почему же я от него отказался?"
  Мера того, что может вместить человек, была переполнена. Латыгин больше не владел собой. Он не знал, чего ему жалко, и не понимал, о ком его тоска: о себе самом, или об оскорбляемой им жене, или об Аде, над которой он дьявольски посмеялся, - плачет ли он о своем потерянном счастии или о несчастной судьбе жены, отдавшей ему свою любовь, свою жизнь и узнавшей сегодня, что он променял ее на какую-то понравившуюся ему другую женщину, или, наконец, о грубо разбитых, варварски растоптанных надеждах наивной, доверчивой девочки, приехавшей отдать свою жизнь, и свою душу, и свое тело, но только он плакал. Прислонившись к сырой стене вокзала, жалкий "Моцарт" рыдал безнадежно, неутешающими рыданиями, и его слезы, падая на грязный помост, смешиваясь с вечерней сыростью, расплываясь мутной лужей по пальто, и вместе с влагой тумана, оседавшей из воздуха, - стекали на серые булыжники мостовой.

  
  
  Примечание
  
  МОЦАРТ
  Печатается впервые по рукописи, сохранившейся в архиве Брю-сова (ГБЛ, ф. 386, картон 35, ед. хр. 9). В архиве имеется пять редакций повести, в некоторых из них текст неполный (там же, ед. хр. 5 - 8).
  Брюсов работал над повестью в 1915 г. (под текстом помета: "Кончено 3 сент<ября> 1915 года") и предполагал опубликовать ее в журнале "Русская мысль". Уже 14 августа 1915 г. он сообщал секретарю редакции А. П. Татариновой: "Рассказ "Моцарт" (около 1 печ. листа) будет доставлен в течение 7 - 10 дней" (ИРЛИ, ф. 444, ед. хр. 46). Однако другие дела (прежде всего работа над антологией "Поэзия Армении") отодвинули исполнение этого обещания. 8 ноября 1915 г. Брюсов писал Татариновой, что приложит "все усилия", чтобы в скором времени представить "рассказ (маленькую повесть) "Моцарт", совершенно <...> написанный и нуждающийся не столько в поправках, сколько просто в переписке с оригинала". Однако и эта завершающая фаза работы растянулась на долгие месяцы. 1 октября 1916 г. Брюсов, после многократных обещаний, вновь сообщал Татариновой: "..."в ближайшем" будущем надеюсь прислать пресловутого "Моцарта" (Там же), но рукопись в редакцию так и не поступила. История создания и содержание повести анализа руются в статье: Дербенева А. Неопубликованная повесть Брюсова "Моцарт". - В кн.: Брюсовский сборник. Ставрополь, 1975, с. 149 - 156.
  Стр. 294. ...Как унижает сердце нам она! - слова из монолога Альбера в "Скупом рыцаре" Пушкина (сцена I).
  Стр. 298. ...от 20 числа до 20-го! - "Человек (люди) двадцатого числа" - дореволюционное ироническое выражение о чиновниках, получавших жалование 20-го числа каждого месяца.
  Стр. 311. ...книга Фореля о половом вопросе... - исследование "Половой вопрос" (1905) известного швейцарского невропатолога, психиатра и социолога Августа Фореля (1848 - 1931).
  Стр. 313. Штраус Рихард (1864 - 1949) - немецкий композитор. Дебюсси Клод Ашиль (1862 - 1918) - французский композитор. Фор Жан Батист (1830 - 1914) - французский певец и композитор, автор многочисленных песен и романсов.
  Стр. 316. ...островов Архипелага... - греческие острова в Эгейском море.
  Стр. 323. "В глазах потемнело, я весь изнемог"... - неточная цитата из стихотворения Пушкина "Черная шаль" (1820). В оригинале:
  Едва я завидел гречанки порог,
  Глаза потемнели, я весь изнемог...
  Стр. 333. ...о концертах Кусевицкого... - Кусевицкий Сергей Александрович (1874 - 1951) - контрабасист, дирижер, музыкальный деятель, организатор симфонических концертов, известных под названием "Концерты С. Кусевицкого".
  ...в Москве поют всю тетралогию о гибели богов... - Постановка всех четырех частей оперной тетралогии Рихарда Вагнера "Кольцо нибелунга" ("Золото Рейна", "Валькирия", "Зигфрид", "Гибель богов"; 1854 - 1874) была осуществлена не в Москве, а в Петербурге, в Мариинском театре - с 1907 г. тетралогия исполнялась последовательно, в виде законченного цикла.
  Стр. 335. ...напечатан в твоей Hestiat - "Эстиа" ("Очаг") - первый двухнедельный литературный журнал на новогреческом языке, выходивший в Афинах в 1876 - 1895 гг. и сыгравший видную роль в развитии новогреческой литературы.
  Стр. 339. "Тоньше волоса и острее лезвия сабли". - В Коране в многочисленных сурах упоминается ад, где получают воздаяния души неверных. Здесь речь идет о мусульманской легенде (хадис), согласно которой в день страшного суда в Иерусалиме аллах будет судить праведников и грешников у моста Сират, переброшенного над адом и ведущего в рай. Цитата о мосте "тоньше волоса и острее лезвия сабли" в Коране не обнаружена; там упоминается "лестница" между адом и раем (Сура 52 "Гора", ст. 38).
  
  
  
  Валерий Яковлевич Брюсов
  
  
  
   Повести и рассказы
  
  
  
  Редактор Т. М. Мугуев.
  
  
  Художественный редактор Г. В. Шохина.
  
  
  Технический редактор Т. Г. Пугина.
  
   Корректоры Л. В. Конкина, Э. 3. Сергеева,
  
  
   Г. М. Ульянова, Л. М. Логунова.
  
  
  
  
  ИБ Š 3070
  Сд. в наб. 18.01.83. Подп. в печ. I9.04.83.A01264. Формат 84X108/32. Бум типографская Š 1. Гарн. литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 19.32. Усл. кр.-отт. 19,74. Уч.-изд. л. 21,21. Тираж 400.000 экз. (2-й з-д 200.001 - 400.000). Зак. Š196.
  Цена 1 р. 90 к. Изд. инд. ЛХ-354.
  Ордена "Знак Почета" издательство "Советская Россия" Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 103013.
  Москва, проезд Сапунова, 13/15.
  Книжная фабрика Š 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25. OCR Pirat

Другие авторы
  • Грот Николай Яковлевич
  • Козачинский Александр Владимирович
  • Пущин Иван Иванович
  • Эркман-Шатриан
  • Бибиков Виктор Иванович
  • Клейст Эвальд Христиан
  • Ростопчин Федор Васильевич
  • Яковлев Александр Степанович
  • Гейер Борис Федорович
  • Амосов Антон Александрович
  • Другие произведения
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих - Чуден был он, точно ангел рая...
  • Карамзин Николай Михайлович - История государства Российского
  • Элбакян Е. С. - Государственно-церковные отношения в России начала Xx века
  • Оленина Анна Алексеевна - В. М. Файбисович. Судьба дневника Анны Олениной
  • Полевой Николай Алексеевич - Полевой Н. А.: биобиблиографическая справка
  • Шевырев Степан Петрович - Отрывки из писем Рус. путешественника по Италии Письмо 2
  • Позняков Николай Иванович - Соловьиный сад
  • Гайдар Аркадий Петрович - Школа
  • Тургенев Иван Сергеевич - Андрей Колосов
  • Страхов Николай Николаевич - Дым
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (21.11.2012)
    Просмотров: 227 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа