Главная » Книги

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Кубарем по заграницам

Аверченко Аркадий Тимофеевич - Кубарем по заграницам



Аркадий Аверченко

  

Кубарем по заграницам

  
   Аверченко Аркадий Тимофеевич. Рассказы. Сост. П.Горелов. - М.: Молодая гвардия, 1990
   Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
  
   Тоска по родине
   Развороченный муравейник
   Русское искусство
   Русские в Византии
   Трагедия русского писателя
  

Тоска по родине

   Гнилая константинопольская погода. С неба падают редкие капли скудного дождя, будто кто-то сверху брызгает облысевшим кропилом. Над крышей что-то взвизгивает и ревет: очевидно, это черти украли христианскую душу и никак не могут ее поделить.
   Но в ночлежке, где на нарах сгрудились несколько русских, - тепло. Даже душно. Не спится. Идет тихий разговор, часто прерываемый длинной ленивой зевотой.
   - Сволочи эти большевики! Какого черта, из-за них я должен болтаться тут в турецкой ночлежке?! Кто я есть! Я есть русский человек! Значит, я должен жить в России.
   - Это ты верно. Ежели ты, скажем, скрипка, ты должен жить в скрипичном футляре. А эти скоты засунули скрипку во флейточный футляр! Рази можно!
   - Почему теперь - рождество христово - и дождь. Как так возможно? Я, может быть, об эту пору не переношу дождя. Мне снег нужен...
   - Хороши снега у нас в Москве! Нормальные. Полозья скрипят, бубенцы на ванькиных клячах звенят. Вот жилось! Я раз это от Курского вокзала в Газетный переулок ездил - два пальца отморозил. Вот это была жизнь! Не жизнь, а масленица.
   - А мы тоже раз с компанией в Петровский парк ездили, а они возьми для смеху и столкни меня в снег! А сами деру. Эх, жилось!!
   - Ну и что же?
   - Насчет чего?
   - Да вот, в снегу-то? Ведь не до сих пор ты там лежишь?
   - Зачем до сих пор? И часу не прошло - пьяные купцы подобрали. Воспаление легких было.
   - Чего же ты теперь радуешься, дурак?
   - Как же мне не радоваться, если я тогда полтора месяца у себя на Малой Кисловке пролежал. Лежу в чистенькой постельке, доктор каждый день, а в окно - рябина в снегу, а на снеге голубые бриллиантики от солнышка горят. Тепло, в печке дрова гудят, а передо мной - яички всмятку и котлетка, только что изжаренная. И все кругом говорят: "Ах, мы, Семен Николаевич, так об вас беспокоились, так беспокоились!.." А теперь кто разве будет беспокоиться? Черта с два!
   - Да, мы, русские, больше к русскому привыкши. Какая тут в Константинополишке была пасха? Греческая мизерия! А там, - как колокола зальются, забухают, залепечут, - век бы слушал! Хорошие времена...
   - У меня во время светлой заутрени, помню, какой-то хлюст портмоне из кармана выдернул. Тогда, я помню, поймал его за руку да так похристосовался, что он у меня волчком завертелся, а теперь бы...
   - Чего теперь бы?
   - А теперь бы я все карманы ему сам растопырил: бери, тащи, мил человек, - только бы мне еще полчасика у Василия Блаженного со свечкой постоять, колоколов послушать.
   - А я смотрю так: вот я однажды там, в Москве, в участок по пьяному делу товарища по Кузнецкому на своей единоутробной спине возил, - так что же вы думаете? Дал мне околоточный два раза по шее, дураком назвал и в какую ни на есть комнату посадил. Действительно, в те времена дураком я был, потому что обидно мне сделалось, и даже плакал. А теперь бы...
   - Что ж, теперь? Сам бы околоточного бил бы, что ли?
   - Ну, действительно! Разве можно околоточного бить? Я его уважаю. А теперь бы я целый год у него в участке просидел и получал бы каждый час по шее, и "дурака" с моим удовольствием выслушивал... Только бы мне этим воздухом участочным подышать. Крепкий дух, но приятный. Тут тебе и сапогом кожаным, и махоркой, и вообще. Родной это дух, братцы вы мои, участочный, и ни на какой букет я его не променяю.
   Кто-то невидимый мечтательно дополняет:
   - В Охотном ряду тоже запах был невредный.
   - У нас в Москве и сирень пахнет лучше, чем где. Я раз в Петровском парке так - то вот под сиренью сидел, вдыхал это самое... Вдруг двое выскочили: "Скидывай, говорят, пиджак"... Чудесные ребята! Я бы с ними сейчас даже пива в Трехгорном выпил. Замечательные были времена.
   - Что ж, отдал?
   - Чего?
   - А пиджак!
   - Как же не отдать, если они враз за горло, тут и штаны отдашь! Ей-богу, доведись как теперь - то я бы сейчас все время под сиренью сидел и пиджаки им отдавал.
   Рассказчик, заметив молчаливое недоумение слушателей, добавляет, как бы извиняясь:
   - Небо очень голубое было. Чистое. Московское. Не жалко мне пиджаков.
   - Да, жилось благородно... Я там один журнальчик редактировал. Ну, и ахнул однажды что-то очень неподходящее насчет Столыпина, Петра Аркадьевича. Приходит утром пристав нашей части и так вежливо говорит: "Иван, говорит, Степаныч, вот вам бумажка. Штраф в 500 рублей за оскорбление в печати высших лиц". Я тогда, признаться, выругался крепко, потому что обидно 500 рублей платить, но вынимаю я деньги, а он еще и извиняется. "Поверьте, говорит, если бы моя воля, я бы - ни за что, но - распоряжение начальства. Вы бы, говорит, Иван Степанович, были поосторожней. Черт с ними, пишите о чем-нибудь дозволенном, - хоть полицию ругайте, - мы привыкши". И так этот приставишка растрогал меня, что пал я ему в объятия, и долго мы плакали, как два брата.
   - Врешь ты все!
   - Чего вру?
   - А вот, что с приставом в объятиях плакали.
   - Это почему же вру, скажите на милость?
   - Да потому, что не будет тебе пристав плакать, хучь ты его озолоти. Они были серьезная, деловая публика.
   - Ну так что?
   - А то, что значит - ты и врешь.
   - Ну хорошо, ну пусть вру - но ведь трогательно?
   - Трогательно-то оно трогательно. Однако надо бы уже и спать...
   Все кряхтя укладываются.
   Редкие капли, скатывающиеся с невидимого облысевшего кропила, робко, с подлой трусостью постукивают в окна.
   - Разве это дождь? - с ядовитой улыбкой говорит человек, поймавший вора у светлой заутрени. - Нет, у нас в России - вот это дождь!.. Как махнет тебя - так либо ревматизм, либо насморк на три недели!.. Хорошо жить там, и нету другого такого подобного государства.
  

Развороченный муравейник

  
   Разговор в беженском общежитии:
   - Здравствуйте, я к вам на минутку. У вас есть карта Российской империи?
   - Вот она на стенке.
   - Ага, спасибо, а почему она вся флажками покрыта? Гм... для линии фронта - флажки, кажись, слишком неряшливо разбросаны...
   - Родственники.
   - Ага, родственники это сделали?
   - Какие родственники! Это я сделал.
   - Родственникам это сделали, для забавы?
   - К черту забаву! Для собственного руководства сделал.
   - В назидание родственникам?
   - Плевать хочу на назидание! Выдерните флажок из Екатеринослава. Ну, что там написано?
   - "Алеша" написано.
   - Так. Брат. Застрял в Екатеринославе.
   - Позвольте, а где же ваша вся семья?
   - А вот следите по карте. Отправной пункт Петербург. Застряла больная сестра. Служит в продкоме, несчастная. Москва - потеряли при проезде дядю. Что на флажке написано?
   - Написано "дядя".
   - Правильно написано. Дальше. Курск - арестована жена за провоз якобы запрещенных двух фунтов колбасы. Разлучили, повели куда-то. Успел вскочить в поезд, потому что там остались дети. Теперь ищите детей... Станция Григорьевка - Люся. Есть Люся? Так. Потерялась в давке. Еду с Кокой. Станция Орехово - нападение махновцев, снова давка. Коку толпа выносит на перрон вместе с выломанной дверью. Три дня искал Коку. Пропал Кока. Какой флаг на Орехове?
   - Есть флаг: "Кока на выломанной двери".
   - Правильный флаг. Теперь семья брата Сергея. Отправной пункт бегства - Псков. Рассыпались кистью, вроде разрыва шрапнели. Псков - безногий паралитик дедушка, Матвеевка - Грися и Сеня, Добронравовка - свояченица, Двинск - тетя Мотя. Сам Сергей - Ковно, его племянник - где-то между Минском и Шавлями, - я так и флажок воткнул в нейтральную зону. Теперь гроздь флажков в ростовском направлении - семья дяди Володи. Тонкая линия с перерывами на сибирское направление - семья сестры Лики. Путь флажков по течению Волги... Впрочем, что это я все о своих да о своих. Прямо невежливо. Вы лучше расскажите, как ваша семья поживает.
   - Да что ж рассказывать? Они, кроме меня, все вместе, все девять человек.
   - Ну, слава богу, что вместе.
   - Вы думаете? Они на Новодевичьем кладбище в Москве рядышком лежат...
  

Русское искусство

  
   - Вы?
   - Я.
   - Глазам своим не верю.
   - Таким хорошеньким глазам не верить - это преступление.
   Отпустить подобный комплимент днем на Пере, когда сотни летящего мимо народа не раз толкают вас в бока и в спину, для этого нужно быть очень светским, чрезвычайно элегантным человеком.
   Таков я и есть.
   Обладательница прекрасных глаз, известная петербургская драматическая актриса, стояла передо мной, и на ее живом лукавом лице в одну минуту сменялось десять выражений.
   - Слушайте, Простодушный. Очень хочется вас видеть. Ведь вы - мой старый милый Петербург. Приходите чайку выпить.
   - А где вы живете?
   Во всяком другом городе этот простой вопрос вызвал бы такой же простой ответ: улица такая-то, дом номер такой-то.
   Но не таков городишко Константинополь.
   На лице актрисы появилось выражение небывалой для нее растерянности.
   - Где я живу? Позвольте. Не то Шашлы-Башлы, не то Биюк-Темрюк. А может быть, и Казанлы-Базанлы. Впрочем, дайте мне лучше карандаш и бумажку, я вам нарисую.
   Отчасти делается понятна густая толпа толкущихся на Пере. Это все русские стоят друг против друга и по полчаса объясняют свои адреса: не то Шашлы-Башлы, не то Бабаджан-Османды.
   Выручают обыкновенно карандаш и бумажка, причем отправной пункт - Токатлиан [1]. Это та печка, от которой всегда танцует беженец.
   Рисуются две параллельных линии - Пера. Потом квадратик - Токатлиан. Потом...
   - Вот вам, - говорит актриса, чертя карандашом по бумаге, - Токатлиан. От этой штучки вы идите налево, сворачивайте на эту штучку, потом огибаете эту штучку, и тут второй дом, где я живу. Номер двадцать два. Третий этаж, квартира барона К.
   Я благоговейно спрятал в бумажник этот странный документ и откланялся.
   На другой день вечером, когда я собрался в гости к актрисе, зашел знакомый.
   - Куда вы?
   - Куда? От Токатлиана прямо, потом свернуть в эту штучку, потом в другую. Квартира барона К.
   - Знаю. Хороший дом. Что ж это вы, дорогой мой, идете в такое аристократическое место - и в пиджаке?
   - Не фрак же надевать.
   - А почему бы и нет? Вечером в гостях фрак - самое разлюбленное дело. Все-таки это ведь заграница.
   - Фрак так фрак, - согласился я.
   Оделся и, сверкая туго накрахмаленным пластроном фрачной сорочки, отправился на Перу танцевать от излюбленной русской печки.
   Если в Константинополе вам известна улица и номер дома, то это только половина дела. Другая половина - найти номер дома. Это трудно. Потому что седьмой номер помещается между двадцать девятым и четырнадцатым, а шестнадцатый скромно заткнулся между сто двадцать седьмым и девятнадцатым.
   Вероятно, это происходит оттого, что туркам наши арабские цифры неизвестны. Дело происходило так: решив перенумеровать дома по-арабски, муниципалитет наделал несколько тысяч дощечек с разными цифрами и свалил их в кучу на главной площади. А потом каждый домовладелец подходил и выбирал тот номер, закорючки и загогулины которого приходились ему более по душе.
   Искомый номер двадцать два был сравнительно приличен: между двадцать четвертым и тринадцатым.
   На звонок дверь открыла дама очень элегантного вида.
   - Что угодно?
   - Анна Николаевна здесь живет?
   - Какая?
   - Русская. Беженка.
   - Ах, это вы к Аннушке! Аннушка, тебя кто-то спрашивает.
   Раздался стук каблучков, и в переднюю выпорхнула моя приятельница в фартуке и с какой-то тряпкой в руке.
   Первые слова ее были такие:
   - Чего тебя, ирода, черти-то по парадным носят? Не мог через черный ход приттить!
   - Виноват, - растерялся, - сказали...
   - Что сказала, то и сказала. Это мой кум, барыня. Я его допрежь того в Петербурхе знала. Иди уж на кухню, раздевайся там. Недотепа!
   Кухня была теплая, уютная, но не особенно пригодная для моего элегантного фрака. Серая тужурка и каска пожарного были бы здесь гораздо уместнее.
   - Ну, садись, кум, коль пришел. Самовар, чать, простыл, но стакашку еще нацедить возможное дело.
   - А я вижу, вы с гранд-кокет перешли на характерные, - уныло заметил я, вертя в руках огромную ложку с дырочками.
   - Чаво? Я, стал-быть, тут у кухарках пристроилась. Ничего, хозяева добрые, не забижают.
   - На своих харчах? - деловито спросил я, чувствуя, как на моей голове невидимо вырастает медная пожарная каска.
   - Хозяйские и отсыпное хозяйское.
   - И доход от мясной и зеленной имеете?
   - Законный прОцент (в последнем слове она сделала ударение на "о"). А то, может, щец похлебаешь? С обеда осталось. Я б разогрела.
   Вошла хозяйка.
   - Аннушка, самовар поставь.
   Во мне заговорило джентльменство.
   - Позвольте, я поставлю, - сказал я, кашлянув в кулак. - Я мигом. Стриженая девка не успеет косы заплести, как я его ушкварю. И никаких гвоздей. Вы только покажите, куда насыпать уголь и куда налить воды.
   - Кто это такой, Аннушка? - спросила хозяйка, с остолбенелым видом разглядывая мой фрак.
   - Так, один тут. Вроде как сродственник. Он, барыня, тихий. Ни тебе напиться, ни тебе набезобразить.
   - Вы давно знакомы?
   - С Петербурга, - скромно сказал я, переминаясь с ноги на ногу. - Аннушка в моих пьесах играла.
   - Как... играла... Почему в ваших?..
   - А кто тебя за язык тянет, эфиоп, - с досадой пробормотала Аннушка. - Места только лишишься из-за вас, чертей. Видите ли, барыня... Ихняя фамилия - Аверченко.
   - Что ж вы тут, господи, пожалуйте в столовую, я вас с мужем познакомлю. Мы очень рады.
   - Видала? - заносчиво сказал я, подмигивая. - А ты меня все ругаешь. А со мной господа за ручку здороваются и к столу приглашают.
   С черного хода постучались. Вошел еще один Аннушкин гость, мой знакомый генерал, командовавший когда-то третьей армией. Он скромно остановился у притолоки, снял фуражку с галуном и сказал:
   - Чай да сахар. Извините, что поздно. Такое наше дело швейцарское.
   Мы сидели в столовой, за столом, покрытым белоснежной скатертью. Мы трое - кухарка, швейцар и я. Хозяин побежал в лавку за закуской и вином. Хозяйка раздувала на кухне самовар.
  
   [1] Площадь в Константинополе. (Прим. ред.)
  
  

Русские в Византии

  
   Этот осколок константинопольской жизни мне хочется написать в благородной форме исторического романа - так он красочен.
   Стояло ясное, погожее утро лета 1921 года.
   Впрочем, нет, стоял вечер.
   Автор начинает с утра только потому, что все русские исторические романы начинаются этой фразой.
   А на самом деле стоял вечер, когда произошла завязка этого правдивого бытового романа.
   Граф Безухов, не доложившись, неожиданно вошел в комнату жены и застал последнюю (она же была и первая у него) в объятиях своего друга князя Болконского.
   Произошла ужасная сцена.
   - Милостивый государь! - вскричал взбешенный муж.
   - Милостивый государь!
   - Вы знаете, что вами осквернен мой семейный очаг?!
   - Здесь дама, прошу вас не возвышать голоса. Орет, сам не знает чего.
   Закусив нижнюю губу, бледный граф молча сдернул со своей руки перчатку, сделал два шага по направлению к князю и бросил перчатку прямо в лицо врага.
   - Надеюсь, вы понимаете, что это значит, - угрюмо сказал он.
   - Готов к услугам, - холодно поклонившись, ответил князь Болконский.
   - Мои секунданты будут у вас в десять часов утра.
   - Хоть в девять, - с достоинством ответил князь, отыскивая свою шляпу.
   По соглашению сторон поединок был решен на завтра на дуэльных пистолетах.
   Выработав все условия и подробности, секундант графа, полковник Н., спросил у княжьего секунданта, гусарского корнета Ростова:
   - Теперь последний вопрос: у вашего доверителя есть дуэльные пистолеты?
   - Никаких нет.
   - A у вас?
   - Откуда, голубчик, я из Севастополя эвакуировался с маленьким ручным чемоданом... До дуэльных ли тут пистолетов!
   - И у моего нету. Что ж теперь делать? Нельзя ли у кого-нибудь попросить на время? Например, у барона Берга?
   - Нашли у кого просить! Барон на Пере "тещиными языками" торгует с лотка, неужели вы думаете, что у него удержалась такая ценная штука, как дуэльные пистолеты? Загнал!
   Огорченные, разошлись секунданты по своим доверителям.
   - Ну, что? - нетерпеливо спросил бледный, с горящими глазами граф Безухов. - Все готово? Когда?
   - Черта с два готово! Пистолетов нет.
   - Вот тебе раз! У барона Берга нет ли?
   - "Тещины языки" есть у барона Берга. Не будете же вы драться "тещиными языками"!
   - Может, в магазине можно купить, если недорого?
   - Ваше сиятельство, что вы! В константинопольском магазине дуэльные пистолеты? Да на кой же их шут держать будут? Для греков, торгующих маслиной и халвой? Нашли тоже Онегиных! Они больше норовят друг друга по шее съездить, или еще проще - обсчитать на "пенды-грош", а не дуэль. Уверяю вас, что среди местных греков нет ни Ленских, ни Печориных.
   - Гм... дьявольски глупо... не отказаться же из-за этого от дуэли!
   - Впрочем, попытаюсь пойти еще в одно место - в комиссионный магазин "Оказион", - не найду ли там.
   - Здравствуйте, чем могу услужить?
   - У вас есть дуэльные пистолеты?
   - Помилуйте, все есть. Ковры, картины, бриллианты, курительные трубки...
   - На кой мне черт ваша курительная трубка! Из нее не выстрелишь.
   - Пардон, стреляться хотите? Дуэль?
   - Не я. Я по доверенности.
   - Ага, так, так. Присядьте. Ну, желаю удачи. А пистолетики найдутся. Вам пару?
   - Не четыре же. Это не кадриль танцевать.
   - Нет, я в том смысле спросил, что, может, одним обойдетесь?
   - Что вы за чушь городите! Какая же это дуэль с одним пистолетом!
   - А почему же? Сначала первое лицо стреляет; ежели не попал, передает партнеру, тот стреляет - и так далее. Экономически-с...
   - Подите вы! Сколько стоит пара?
   - Для вас двести лир.
   - Вы с ума сошли! Они и шестидесяти не стоят.
   - Не могу-с. А пистолеты такие, что поставьте в затылок пятерых - насквозь пронижет.
   - Ну, вот, для вашего удовольствия мы еще четыре пары дуэлистов подбирать будем! Уступите за сто.
   - И разговора нет никакого.
   - Ну, что?
   - Черт его знает, с ума сошел человек. Он, может, из человеколюбия, но нельзя же драть двести лир за пару! Скажите, сколько вы ассигнуете?
   - Ммм... Могу отдать все, что имею - сорок лир.
   - Впрочем, с какой стати вы будете один нести все расходы! Вот еще - пусть противник примет на себя половину?
   - Послушайте, удобно ли обращаться по... такому поводу?
   - В Константинополе - все удобно. Я с него и за доктора половину сдеру...
   Колесо завертелось. Полковник Н. пошел к корнету Ростову и потребовал, чтобы его доверитель, князь Болконский, заплатил свою часть за пистолеты - сорок лир. Корнет пошел к князю, у князя нашлось только двадцать пять лир. Корнет отправился к полковнику, но полковник нашел, что шансы не равны, и предложил взять доктора за счет князя; потом оба пошли в комиссионный магазин и стали торговаться.
   Хозяин уступал за полтораста (без зарядов); секунданты давали шестьдесят с зарядами; не сойдясь, оба разошлись по своим доверителям за инструкциями; граф предложил полковнику Н. взять пистолеты напрокат; полковник отправился к корнету Ростову; оба отправились в комиссионный магазин; хозяин согласился напрокат, но попросил залог в полтораста лир; оба снова разошлись по доверителям; один из доверителей (граф) согласился дать в залог брошку жены (сто лир) с тем, чтобы князь Болконский доплатил остальное; корнет Ростов отправился к князю, но у князя оказалось всего-навсего пятнадцать лир; граф передал через своего секунданта, что князь саботирует дуэль, а князь ответил через своего секунданта, что бедность не саботаж, и что он если и задолжает графу за пистолеты, то впоследствии, когда будут деньги, отдаст. Граф чуть было не согласился, но жена его возмутилась. "С какой стати, - говорила она, - раз шансы не равны: если он тебя убьет, он этим самым освобождается от долга, а если ты его убьешь, ты с него ничего не получишь... Я вовсе не желаю терять на вашей дурацкой дуэли". Граф возразил, что не дурацкое, а дело чести; графиня ответила в том смысле, что, дескать, какая честь, когда нечего есть. Из комиссионного магазина пришел мальчик и простодушно спросил: "А что те господа будут стрелять друг друга или отдумали, потому как, может, найдутся другие покупатели - так отдавать или нет?" Граф послал его к князю Болконскому, графиня послала его к черту, а он вместо этого раскрыл зонтик от дождя и побежал домой.
   Наступала осень.
   О, Ленские, Онегины, Печорины и Грушницкие!
   Вам-то небось хорошо было выдерживать свой стиль и благородство, когда и пистолеты под рукой, и камердинеры собственные, и экипажи, и верховые лошади... "Дуэль, пожалуйста, такое-то место, такой-то час, деремся на пистолетах". А попробуйте, милостивый государь, господин Ленский, пошататься по "оказионам", да поторговаться до седьмого пота, да войти в сношения с Онегиным на предмет взятия на себя части расходов, да получить с Онегина отказ, потому что у него "юс-пара" в кармане... Тогда не "Умру ли я, стрелой пронзенный" запоете, а совсем из другой оперы:
  
   Помереть не померла,
   Только время провела.
  
   Бедные мы сделались, бедные...
   И прилично-то уходить друг от друга не имеем возможности.
  

Трагедия русского писателя

  
   Меня часто спрашивают:
   - Почему вы торчите в Константинополе? Почему не уезжаете в Париж?
   - Боюсь, - робко шепчу я.
   - Вот чудак, чего же вы боитесь?
   - Я - писатель. И потому боюсь оторваться от родной территории, боюсь потерять связь с родным языком.
   - Эва, да какая же эта родная территория - Константинополь!
   - Помилуйте, никакой разницы. Проходишь мимо автомобиля - шофер кричит: "Пожалуйте, господин". Цветы тебе предлагают, говорят: "Не купите ли цветочков?" Рядом: "Пончики замечательные". В ресторан зашел - со швейцаром о Достоевском поговорил, в шантан пойдешь - слышишь:
  
   Матреха, брось свои замашки,
   Скорей тангу со мной танцуй...
  
   Подлинно черноземная Россия.
   - Так вы думаете, что в Париже разучитесь писать по-русски?
   - Тому есть примеры, - печально улыбнулся я.
   - А именно?
   Не отнекиваясь, не ломаясь, я тут же рассказал одну грустную историю.
  

О русском писателе

  
   Русский пароход покидал русские берега, отправляясь за границу. Опершись о борт, стоял русский писатель рядом со своей женой и тихо говорил:
   - Прощай, моя бедная, истерзанная родина. Уже на горизонте маячит Эйфелева башня, Нотр Дам, Итальянский бульвар, но еще не скрылась из глаз моих ты, моя старая, добрая, так любимая мной Россия. И на чужбине я буду помнить твои маленькие церковки и зеленые монастыри, буду помнить тебя, холодный красавец Петербург, твои улицы, дома, буду помнить "Медведя" на Конюшенной, где так хорошо было запить расстегай рюмкой рябиновой. На всю жизнь врежешься ты в мозг мой - моя смешная, нелепая, бесконечно любимая Россия!
   Жена стояла тут же - слушала эти писательские слова - и плакала.
   Прошел год.
   У русского писателя была уже квартирка на бульваре Гренелль и служба на улице Марбеф; многие шоферы такси уже кивали ему головой, как старому знакомому, уже у него было свое излюбленное кафе на улице Пигаль и кабачок на улице Сен-Мишель, где он облюбовал рагу из кролика и совсем недурное "ординер" [1].
   Пришел он однажды домой после кролика, после "ординера", сел за письменный стол, подумал и, тряхнув головой, решил написать рассказ о своей дорогой родине.
   - Что ты хочешь делать? - спросила жена.
   - Хочу рассказ писать.
   - О чем?
   - О России.
   - О че-о-ем?
   - Господи боже ты мой, глуха ты, что ли? О Рос-сии-иии.
   - Кальмэ ву, же ву при [2]. Что же ты можешь писать о России?
   - Мало ли что. Начну так: "Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге. Высокий молодой человек шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской..."
   - Постой, разве такая улица есть в Петербурге?
   - А черт его знает! Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности - Невскую улицу. Итак: "Высокий молодой человек шагал по Невской улице, свернул на Конюшенную и вошел, потирая руки, к "Медведю". - Что, холодно вам? - спросил метрдотель, подавая карточку. - О да, - возразил молодой сей господин. - Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм".
   - Послушай, - робко возразила жена, - разве есть такое слово "замерзавец"?
   - Ну да. Человек, который быстро замерзает, суть замерзавец. Пишу дальше: " - Очень вас прошу, - сказал этот молодой господин, - подайте мне один застегай с немножечком пуассон фрэ [3] и одну рюмку рабиновку".
   - Кто такое рабиновка?
   - Это такое... дю водка.
   - А по-моему, это еврейская фамилия: Рабиновка - жена Рабиновича.
   - Ты так думаешь?.. Гм... Как трудно писать по-русски!
   И принялся грызть перо.
   Грыз до утра.
   И еще год пронесся над писателем и его женой.
   Писатель пополнел, округлился, завел свой автомобиль - вообще, та вечерняя газета, где он вел парижскую хронику, щедро оплачивала его - "се селебр рюсс" [4].
   Однажды он возвращался вечером из ресторана, где оркестр ни с того ни с сего сыграл "Боже, царя храни".
   Знакомая мелодия навеяла целый ряд мыслей о России.
   "О, нотр повр Рюсси [5], - печально думал он. - Когда я приходить домой, я что-нибудь будить писать о наша славненькая матучка Руссии".
   Пришел. Сел. Написал.
   "Была большая дождика. Погода был то, это называй веритабль петербуржьен [6]. Один молодой господин ходил по одна улица по имени сей улица Крещиатик. Ему очень хотелось манжэ [7]. Он, заходишь на Конюшню, сесть на Медведя и поехать в ресторан где скажишь: - Гарсон [8], рабинович и одна застегайчик с ухами".
   Я кончил.
   Мой собеседник сидел, совсем раздавленный этой тяжелой историей.
   Оборванный господин в красной феске подошел к нам и хрипло сказал:
   - А что, ребятежь, нет ли у кого прикурить цигарки?
   - Да, - ухмыльнулся мой собеседник, - трудно вам уехать из русского города.
  
   [1] Дежурное блюдо. (Прим. ред.)
   [2] Успокойся, пожалуйста.
   [3] Свежая рыба.
   [4] Этого знаменитого русского.
   [5] О, наша бедная Россия. (Прим. ред.)
   [6] Настоящая петербургская.
   [7] Есть.
   [8] Эй, человек.
  
  

Другие авторы
  • Веселитская Лидия Ивановна
  • Дмитриев Михаил Александрович
  • Брянчанинов Анатолий Александрович
  • Чичерин Борис Николаевич
  • Зозуля Ефим Давидович
  • Рачинский Сергей Александрович
  • Коцебу Вильгельм Августович
  • Врангель Александр Егорович
  • Ротчев Александр Гаврилович
  • Калашников Иван Тимофеевич
  • Другие произведения
  • Тихомиров Павел Васильевич - Вечный мир в философском проекте Канта
  • Гоголь Николай Васильевич - Невский проспект
  • Курочкин Василий Степанович - Список стихотворных сборников В. С. Курочкина
  • Семенов Сергей Александрович - Предварительная могила
  • Житков Борис Степанович - Беспризорная кошка
  • Добролюбов Николай Александрович - Школа
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Камбала
  • Красов Василий Иванович - Стихотворения
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О современниках
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Литературные и театральные воспоминания
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 392 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа