Главная » Книги

Добычин Леонид Иванович - Встречи с Лиз

Добычин Леонид Иванович - Встречи с Лиз


1 2 3

   Леонид Добычин

ВСТРЕЧИ С ЛИЗ

  
   Содержание:
  
  ЕРЫГИН  
    
    

КОЗЛОВА

1

   Электричество горело в трех паникадилах. Сорок восемь советских служащих пели на клиросе. Приезжий проповедник предсказал, что скоро воскреснет бог и расточатся враги его.
   Козлова приложилась и, растирая на лбу масло, протолкалась к выходу. Через площадь еле продралась: пускали ракеты, толкались, что-то выкрикивали, жгли картонного бога-отца с головой в треугольнике, музыка играла "Интернационал".
   - Мерзавцы, - шептала Козлова, - гонители... - Снег скрипел под ногами. Примасленные полозьями места жирно блестели. Над школой Карла Либкнехта и Розы Люксембург стояла маленькая зеленоватая луна. Козлова вздохнула: здесь мосье Пуэнкарэ учил по-французски.
   Она пошла тише. В памяти встали приятные картины дружбы с мосье.
   Вот - чай. Мосье рассказывает о лурдской богородице. Авдотья отворяет дверь и подсматривает. Козлова показывает на нее глазами. - Приветливая женщина, - говорит мосье. Потом он берется за шляпу, Козлова встает, и они отражаются в зеркале: он, аккуратненький, седенький, раскланивается, она - прямая, в длинном платье, пальцы левой руки в пальцах правой, тонкий нос немного наискось, на узких губах - старомодная улыбка. - Приходите, мосье...
   А вот - в кинематографе. Играют на скрипке. Мосье завтра едет. С тоненького деревца в зеленой кадке медленно падают листья. - Как грустно, мосье... - Девица в красной вязаной кофте отдергивает занавеску и впускает. По сторонам холста висят Ленин и Троцкий... Бьет посуду и ломает мебель комическая теща, красуются швейцарские озера и мелькают шесть частей роскошной драмы: Клотильда отравилась, Жанна выбросилась из окна, а Шарль медленно отплывает на пароходе "Республика", и ему начинает казаться, что все случившееся было только сном.
   - Так и вы, мосье, забудьте нас, как сон.
   - О, мадмуазель!
   Обратный путь полон излияний. В прекрасной Франции мосье будет думать о ней. Он будет следить за политикой.
   "Кого же и назвать Сивиллой нашего времени, если не мадам де-Тэб", - напишет он, когда можно будет ждать чего-нибудь такого...
    
  
  

2

  
   Вечера Козлова просиживала на лежанке - штопала белье или читала приложения к "Ниве". Вторник был женский день - ходили с Авдотьей в баню, орали дети, гремели тазы, толстобрюхие бабы с распущенными волосами, дымясь, хлестали себя вениками. В воскресенье брали по корзине и отправлялись на базар. - Гражданка, гражданочка, - высовываясь из будок, зазывали торговки, - барышня или дамочка!
   Иногда приходила Суслова, и долго пили чай; хозяйка - чинная, с любезной улыбкой, гостья - растрепанная, толстая, с локтями на столе и шумными вздохами. Говорили о тяжелой жизни и о старом времени. Авдотья слушала, стоя в дверях.
   - В Петербурге я кого-то видела, - рассказывала круглощекая Суслова, задумчиво уставившись на чашки (одна была с Зимним дворцом, другая - с адмиралтейством). - Не знаю, может быть, саму императрицу: иду мимо дворца, вдруг подъезжает карета, выскакивает дама и - порх в подъезд.
   - Может быть, экономка с покупками, - отвечала Козлова.
   Зима прошла. Первого мая Козлова выстирала две кофты и полдюжины платков: пусть выкусят. В открытые окна прилетали звуки оркестров.
   Из монастыря принесли икону святого Кукши. Ходили встречать. Возвращались взволнованные. - Мерзавцы, гонители...
   - Господи, когда избавимся?.. Мусью не пишет?
   Потом взошла луна, и души смягчились... В соборе трезвонили. В саду "Красный Октябрь" играли вальс. Встретили Демещенку, Гаращенку и Калегаеву, задумчивых, с черемуховыми ветками.
   Остановились над рекой и поглядели на лунную полосу и лодку с балалайкой:
   - Венеция, - прошептала Козлова. - "Венеция э Наполи", - ответила Суслова и, помолчав, сказала тихо и мечтательно: -- Когда горел кооператив, загорелись духи, и так хорошо пахло...
   Под утро около кровати кто-то кашлянул. Козлова повернулась и увидела святого Кукшу - в синей епитрахили, как на иконе. Он подал ей хартию, и она прочла, что там было написано: "Кого же и назвать Сивиллой нашего времени, если не мадам де-Тэб".
   Проснулась в волнении и пораньше вышла, чтобы перед канцелярией забежать в собор. Дверь была заперта. Козлова толкнула калитку и села подождать в саду.
   Столб с преображением и зеленым куполом стоял над кленами. Таяли рыхлые облака телесного цвета, и через них местами сквозило синее. Скрипнула дверь, епископ вышел из сторожки - простоволосый, с ведром помоев. Постоял, считая удары часов на каланче, и опрокинул свое ведро под столб с преображением.
   "Недолго мучиться", - радостно думала Козлова, смотря ему вслед.
   Обедала поспешно - хотела сходить к Сусловой, но, встав из-за стола, разомлела и едва добралась до кровати. Проснувшись, к Сусловой поленилась. Отправила Авдотью встречать корову и пошла на огород. Солнце садилось, и закат был простенький: одна полоска - красноватая и одна зеленоватая.
   Козлова была любительница поливать. - Когда поливаешь - говорила она, - душа отдыхает и погружается в сладостное состояние.
   Лила двенадцатую лейку, и луна блестела в быстро исчезавших лужицах. Загремел оркестр. Козлова бросилась к воротам.
   Чихнула от пыли. Дымные огни развевались на факелах. Отсвечивались в медных трубах. Керзон болтался на виселице. Свет пробегал по лицам маршировщиков.
   - Ать, два! Левой! Да здравствует коммунистическая партия! Ура!
   Разинув рот, маршировала Суслова. Из темноты прибежала Авдотья: - Англия воюет.
   Пред киотами зажгли лампадки и при двух лампах пили настоящий чай. Воняло керосином и копотью. С светлым лицом Козлова достала из лекарственного шкафа баночку малины. - Пасха, - наслаждалась Авдотья. Ругали дурищу Суслову.
    
  
  

3

  
   Сидели на сверхурочных. Кусались мухи. Гудел большой колокол, дребезжа, подпевали стекла.
   Демещенко согнулась над столом и выцарапывала: - Товарищ Ленин.
   Гаращенко и Калегаева, развалившись на стульях, грызли подсолнухи и глазели на новую.
   - Завтра - Иоанна-воина, - сказала новая, франтоватая старушка с красными щеками. - Когда вы с кем-нибудь поссоритесь, молитесь Иоанну-воину. Я всегда так делаю, и знаете - ее забрали и присудили на три года.
   "Хорошая женщина, - подумала Козлова, - религиозная... Сутыркина, кажется".
   Перенесла свои бумаги и чернильницу к Сутыркиной: - Вы где живете?
   Вышли вместе: Козлова - степенная, в синем газовом шарфе с расплывчатыми желтыми кругами, Сутыркина - вертлявая, в старой соломенной шляпе с перьями.
   У калиток ломались перед девицами кавалеры. Мальчишки горланили "Смело мы в бой пойдем".
   Оседала поднятая за день пыль. Торчали обломки деревьев, посаженных в "день леса". Тянуло дохлятиной.
   - Свое холщовое пальто, - говорила Сутыркина, - я получила от союза финкотруд. В девятнадцатом году я у них караулила сад. Жила в шалаше. Приходили знакомые, и, скажу, не хвастаясь, мы проводили вечера, полные поэзии.
   Козлова слушала с таким лицом, как будто у нее во рту была конфета: полные поэзии вечера!
   - Вы говорите, в девятнадцатом году, - сказала она любезным и приятным голосом. - Помните, все тогда ахали - того бы я съела, этого бы съела. А у меня была одна мечта: напиться хорошего кофе с куличиком.
   Они подружились. Часто пили друг у друга чай и, когда не было дождя, прохаживались за город. Разговаривали о начальстве, об обновлениях икон, вспоминали прежние моды.
   - Вы не были на губернской олимпиаде? - спрашивала иногда Сутыркина, - почти совсем голые! Фу, какое неприличие. - И, улыбаясь, долго молчала и глядела вдаль.
   Раз или два встретили Суслову, и она останавливалась, и, обернувшись, смотрела на них, пока не исчезнут из вида...
   В зеркальных крестах горело солнце. Ярко желтелись клены. Рябины с красными кистями напомнили Козловой земляничные букетики. Она остановилась, наклонила набок голову и, держа левую руку в правой, картинно любовалась.
   Нагнала Сутыркина: - Недурная погода. С удовольствием бы съездила на выставку. Очень хорош, говорят, Ленин из цветов. Козлова поджала губы. - Знаете, - с достоинством сказала ей Сутыркина, - я всегда соображаюсь с веянием времени. Теперь такое веяние, чтобы ездить на выставку - пополнять свои сельскохозяйственные знания.
   Дождь стучал по стеклам. За окнами качались черные сучья. В канцелярии было темно. Демещенко, Гаращенко и Калегаева зевали и подолгу стояли у печки. Сутыркина читала газету.
   - Вот два интересных объявления.
   Все на нее взглянули, она встала и прокашлялась. Одно было от Харина - к седьмому ноября у него огромный выбор хлебных и кондитерских изделий. Другое - от епископа: седьмого ноября во всех церквах будет торжественная служба и благодарственный молебен. - Понимаете, какое теперь веяние?
    
  
  

4

  
   Козлова сидела на теплой лежанке и читала приложения к "Ниве". Авдотья мела пол. Пахло мышами от приложений и полынью от полынного веника.
   Александра Николаевна вышла за Петра Ивановича - стоя под венцом, они блистали красотой. А Алексей Егорыч приходил к ним каждый праздник и, сидя после сытного обеда в удобном кресле, от времени до времени испускал глубокий вздох.
   Козлова закрыла глаза и несколько минут наслаждалась этим приятным концом. Потом достала четыре булавки из деревянной коробочки с лиловыми фиалками и подколола юбку. Она сама нарисовала эти фиалки, когда была молоденькой...
   Надела валенки, вязаную шапку, кофту и пошла пройтись.
   Подскочила Суслова - красная, в большом платке, с петухом под мышкой.
   - Ну, как? - бормотала она. - Давно не встречались... Тяжело жить. Вот, купила петуха - на два раза. При такой-то семье... Мусью не пишет?
   Козлова взяла ее за руки. - Приходите в половине шестого.
   По дороге скакали светлоглазые галки. Низко висели тучи. Иногда пролетали снежинки.
   Посмеиваясь приятным мыслям, Козлова бродила по улицам. Зашла на кладбище с похожими на умывальники памятниками и, улыбаясь, поклонилась родительским могилам...
   Из ворот был виден монастырь святого Кукши - тоненькие церковки, пузатые башни. Вспомнились: красно-коричневый дворец, желтое адмиралтейство...
   Сегодня вечером чувствительная Суслова заглядится на чашки, притихнет, задумается и расскажет, как видела императрицу. Уютно, как в романе из "Приложений", будет шуметь самовар, от лампы будет домовито попахивать керосином. - Вы меня, кажется, встречали с этой женщиной, - скажет Козлова. - Настоящей дружбы у нас с ней не было.
   На столбах зажглось электричество - желтые пятнышки под серыми тучами. Два воза дров въехали в ворота школы Карла Либкнехта и Розы Люксембург... Здесь учил мосье Пуэнкарэ.
    

1923

    
    
    

ВСТРЕЧИ С ЛИЗ

  

1

  
   Шевеля на ходу плечами, высоко подняв голову, с победоносной улыбкой на лиловом от пудры лице, Лиз Курицына свернула с улицы Германской Революции на улицу Третьего Интернационала.
   С каждым шагом поворачивая туловище то направо, то налево, она размахивала, как кадилом, плетеным веревочным мешком, в который был втиснут голубой таз с желтыми цветами.
   Кукин повернулся через левое плечо и молодцевато шел за ней до бани. Там она остановилась, повертелась, торжествующе взглянула направо и налево и вспорхнула на крыльцо.
   Дверь хлопнула. Торговки, сидя на котелках с горячими углями, предложили Кукину моченых яблок. Не взглянув на них, он, радостный, спустился на реку.
   "Пожалуй, - мечтал он, - уже разделась. Ах, черт возьми!"
   Ледяная корка на снегу блестела на вечернем солнце. Погоняя лошадей, мужики ехали с базара. Вереницами шли бабы с связками непроданных лаптей и перед прорубью ложились на брюхо и, свесив голову, сосали воду:
   - Животные, - злорадствовал Кукин. Когда он шел обратно через сад, луна была высоко, и под перепутанными ветвями яблонь лежали на снегу тоненькие тени.
   "Через три месяца здесь будет бело от осыпавшихся лепестков", - подумал Кукин, и ему представились захватывающие сцены между ним и Лиз, расположившимися на белых лепестках.
   Он посмеялся шуткам молодых людей, которые подзывали извозчиков и говорили "проезжай мимо", и в приятном настроении повернул в свой переулок.
   Клуб штрафного батальона был парадно освещен, внутри гремела музыка, на украшенной еловыми ветвями двери висело объявление: труппа батальона ставит две пьесы - "Теща в дом - все вверх дном" и антирелигиозную.
   Чайник был уже на самоваре. Мать сидела за Евангелием.
   - Я исповедовалась.
   Кукин сделал благочестивое лицо, и под тиканье часов "ле руа а Пари" стали пить чашку за чашкой - седенькая мать в ситцевом платье и ее сын в парусиновой рубахе с черным галстучком, долговязый, тощий, причесанный ежиком.
    
  
  

2

  
   В канцелярию приковыляла хромоногая Рива Голубушкина и велела идти к Фишкиной - графить бумагу.
   - Читали газету? - спросила она, подняв брови: - Есть статья Фишкиной: " Не злоупотребляйте портретами вождей". - И, откинув голову, она выкатила груди.
   Было холодно. В открытое окно дул мокрый ветер. Рива усердно переписывала. Кукин, стоя, разлиновывал.
   Фишкина, приблизив темное лицо к его руке, смотрела, и ее черная прическа прикоснулась к его бесцветным волосам. Тогда она встряхнулась и отошла к окну.
   Стояла, вглядываясь в тучи, коротенькая, черная, прямая и презрительная. Потом негромко высморкалась и, повернувшись к комнате, сказала:
   - Товарищ Кукин.
   Приотворилась дверь, и кто-то заглянул. Она надела желтую телячью куртку и ушла.
   - Вы ей понравились, - выкатывая груди, поздравляла Рива и таинственно оглядывалась. - Старайтесь к ней подъехать: она вас будет продвигать. Жаль только, что нас с ней переводят. Но ничего, я вам буду устраивать встречи.
   - Возможно, - радовался Кукин. - В конце концов, я не против низших классов. Я готов сочувствовать. - И ликуя, он насвистывал "Вставай, проклятьем".
   Красные и синие шары метались по ветру над бородатым разносчиком. На углах голосили калеки. От дома к дому ходила старуха в черной кофте:
  
   Подайте милостыньку, Христа ради,
   Что милость ваша -
   Кормилица наша,
   Глухой больной старушке.
  
   У ворот с четырьмя повалившимися в разные стороны зелеными жестяными вазами Кукин положил руку на сердце: здесь живет и томится в компрессах Лиз. У нее нарывы на спине - в газете было напечатано ее письмо, озаглавленное "Наши бани".
   В библиотеке висели плакаты: "Туберкулез! Болезнь трудящихся!" - "Долой домашние! Очаги!"
   - Что-нибудь революционное, - попросил Кукин.
   Девица с желтыми кудряшками заскакала по лесенкам.
   - Сейчас нет. Возьмите из другого. "Мерседес де-Кастилья", сочинения Писемского...
   Ах, черт возьми? а он уже видел себя с теми книжками - встречается Фишкина: - Что это у вас? Да? - значит, вы сочувствуете!
   Мать сидела на диване с гостьей - Золотухиной, поджарой, в гипюровом воротнике, заколотом серебряной розой.
   - Не слышно, скоро переменится режим? - томно спросила Золотухина, протягивая руку.
   - Перемены не предвидится, - строго ответил Кукин. - И знаете, многие были против, а теперь, наоборот, сочувствуют.
   Покончив с учтивостями, старухи продолжали свой разговор.
   - Где хороша весна, - вздохнула Золотухина, - так это в Петербурге: снег еще не стаял, а на тротуарах уже продают цветы. Я одевалась у де-Ноткиной. "Моды де-Ноткиной"... Ну, а вы, молодой человек: вспоминаете столицу? Студенческие годы? Самое ведь это хорошее время, веселое... Она зажмурилась и покрутила головой.
   - Еще бы, - сказал Кукин. - Культурная жизнь... - И ему приятно взгрустнулось, он замечтался над супом: - Играет музыкальный шкаф, студенты задумались и заедают пиво моченым горохом с солью... О, Петербург'
    
  
  

3

  
   - Идемте, идемте, - звала Золотухина. - Долой Румынию.
   Кукина отнекивалась, показывала свои дырявые подметки...
   Ходили долго. Развевались флаги и, опадая, задевали по нос:
  
   Эх, вы, буржуи,
   Эх, вы, нахалы.
  
   Луна белелась расплывчатым пятнышком. В четырехугольные просветы колоколен сквозило небо. Шевелились верхушки деревьев с набухшими почками.
   - Вот, все развалится, - вздыхала Кукина, качая головой на покосившиеся и подпертые бревнами домишки, - где тогда жить?
   Фишкина презрительно посматривала направо и налево: - Фу, сколько обывательщины!
   Ковыляя впереди, оглядывалась на Кукина и кивала Рива и, пожимая плечами, отворачивалась: он ее не видел. Перед ним, размахивая под музыку руками, маршировала и вертела поясницей Лиз. Когда переставали трубы, Кукин слышал, как она щебетала со своей соседкой:
   - В губсоюз принимают исключительно по протекции...
   В канцелярию пришел мальчишка:
   "Не теряйте времени, - прислала Рива записку и билет в сад Карла Маркса и Фридриха Энгельса. - Подъезжайте к Фишкиной. Она вас продвинет. Вы не читали "Сад пыток"? - чудная вещь".
   - Лиз, - сказал Кукин, - я вам буду верен...
   - Плохи стали мои ноги, - жаловалась мать. - Сделала студень и оладьи, хотела отнести владыке, но, право, не могу. Попрошу бабку Александриху, а ты будь любезен, Жорж, присмотри за ней издали.
   - Сейчас, - сказал Кукин и, дочитав "Бланманже", закрыл переложенную тесемками и засушенными цветками книгу.
   - Ах, - вздохнул он, - не вернется прежнее.
   Штрафные, ползая на корточках, выводили мелкими кирпичиками на насыпанной вдоль батальона песочной полоске: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь".
   Лиз лиловая, с лиловым зонтиком, с желтой лентой в выкрашенных перекисью водорода волосах, смотрела.
   Кукин остановился и обдергивал рубашку. Лиз засмеялась, покачнулась, сорвалась с места и отправилась.
   За ней бы? - но нельзя было оставить без присмотра Александриху.
   Возвращались вместе - Александриха в холщовом жилете и полосатом фартуке и унылый Кукин в парусиновой рубашке с черным галстучком - и белесым отражением мелькали в черных окошках.
   - Утром дух бывает очень вольный, - рассказывала Александриха... Бегали мальчишки и девчонки. Хозяйки выходили встречать коров. В лоске скамеек отсвечивалась краснота заката.
   Запахло пудрой: на крыльце у святого Евпла толпилась свадьба - какое предзнаменование!
    
  
  

4

  
   В воде расплывчато, как пейзаж на диванной подушке, зеленелась гора с церквами.
   Солнце жарило подставленные ему спины и животы.
   - Трудящиеся всех стран,- мечтательно говорил Кукину кассир со станции,- ждут своего освобождения. Посмотрите, пожалуйста, достаточно покраснело у меня между лопатками? Шурка Гусев, мокрый, запыхавшийся, с блестящими
   глазами прибежал по берегу и схватил штаны:
   - Девка утонула!
   Толпились мужики, оставив на дороге свои возы с дровами, бабы в армяках и розовых юбках - с ворохами лаптей за спиной, купальщицы - застегивали пуговицы.
   - Вот ее одежда,- таинственно показывала мать Ривы Голубушкиной, кругленькая, в гладком черном парике с пробором.- Знаете ее обыкновение: повертеть хвостом перед мужчинами. Заплыла за поворот, чтобы мужчины видели.
   "Почему вы к ней не подъезжаете? - писала Рива.- Я опять пришлю билет. Будьте обязательно. Есть вокальный номер:
  
   Деньги у кого,
   Сад наш посещает,
   А без денег кто -
   В щелки подглядает.
  
   После него сейчас же подойдите: - Что за обывательщина! Я удивляюсь; никакого марксистского подхода!"
   Пыльный луч пролезал между ставнями. Ели кисель и, потные, отмахиваясь, ругали мух. Тихо прилетел звук маленького колокола, звук большого - у святого Евпла зазвонили к похоронам.
   Бросились к окнам, посрывали на пол цветочные горшки, убрали ставни.
   - Курицыну,- объявила Золотухина, по пояс высунувшись наружу.
   Кукина перекрестилась и схватилась за нос: - Фу!
   - Чего же вы хотите в этакое пекло,- заступилась Золотухина.- А мне ее душевно жаль.
   - Конечно,- сказал Кукин,- девушка с образованием...
   После чаю вышли на крыльцо. Штрафные пели "Интернационал".
   Блеснула на гипюровом воротнике серебряная роза.
   - В ротах,- встрепенулась Золотухина,- в этот час солдаты поют "Отче наш" и "Боже, царя". А перед казармой - клумбочки, анютины глазки... Я люблю эту церковь,- показала она на желтого Евпла с белыми столбиками,- она напоминает петербургские.
   Все повернули головы. По улице, презрительно поглядывая, черненькая, крепенькая, в короткой чесунчовой юбке и голубой кофте с белыми полосками, шла Фишкина.
   - Интересная особа,- сказала Кукина. Жорж поправил свой галстучек.

1924

    
  
    
    

ЕРЫГИН

1

  
   Ерыгин, лежа на боку, сгибал и вытягивал ногу. Ее волоса чертили песок.
   Затрещал барабан. Пионеры с пятью флагами возвращались из леса. Ерыгин поленился снова идти в воду и стер с себя песчинки ладонями.
   По лугу бегали мальчишки без курток и швыряли ногами мяч.
   "Физкультура,- подумал Ерыгин,- залог здоровья трудящихся". Базар был большой. Стояла вонища. Китайцы показывали фокусы. На будках висели метрические таблицы.
   - Подайте, граждане, кто сколько может, ежели возможность ваша будет.
   Ерыгин прошелся по рядам - не торгует ли кто-нибудь из безработных.
   Перед лимонадной будкой толпились: товарищ Генералов, мордастый, в новеньком синем костюме с четырьмя значками на лацкане, его жена Фаня Яковлевна и маленькая дочь Красная Пресня. Наслаждались погодой и пили лимонад. Ерыгин поклонился.
   По заросшей ромашками улице медленно брели епископ в парусиновом халате и бархатной шапочке и Кукуиха с парчовой кофтой на руке:
   - Клеопатра - русское имя?
   - Да.
   - А Виктория?
   Пообедав, Ерыгин свернул махорочную папиросу и уселся за газету. Видный германский промышленник г. Вурст изумлен состоянием наших музеев.- Вот вам и варвары!
   В дверях остановилась мать.- Так как же на бухгалтерские? - Ее бумазейное платье с боков было до полу, а спереди, приподнятое животом,- короче.- Бухгалтера прекрасно зарабатывают.
   Ерыгин подпоясался, взял ведра. На него смотрела из окна Любовь Ивановна. В кисейной кофте, она одной рукой ощупывала закрученный над лбом волосяной окоп, другою с грацией вертела пион.
   Против колодца, прищурившись, глядела крохотными глазками белогрудая кассирша Коровина в голубом капоте.
   - Я извиняюсь,- сказала она.- Не знаете, откуда эта музыка?
   - Возвращаются со смычки с Красной Армией,- ответил Ерыгин и пошел улыбаясь: вот, если бы поставить ведра, а самому - шасть к ней в окно.
   Вечером Любовь Ивановна играла на рояле. Наигравшись, стала у окошка, смотрела в темноту, вздыхала и потрагивала голову - не развился ли окоп.
   На комодике поблескивали вазы; розовый рог изобилия в золотой руке, голубой - в серебряной. Мать штопала. Ерыгин переписывал:
   Белые бандиты заперли начдива Виноградова в сарай. Настя Голубцова, не теряя времени, сбегала за Красной Армией. Бандитов расстреляли. Начдив уехал, а Настя выкинула из избы иконы и записалась в РКП(б).
    
  
  

2

  
   Стояли с флагами перед станцией. Солнце грело. Иностранцы вылезли из поезда и говорили речи. Мадмазель Вунш, в истасканном белом фетре набекрень, слабеньким голоском переводила.
   Они проезжали через разные страны и нигде не видели такой свободы.- Ура! - играла музыка, торжествовали и, гордясь отечеством, смотрели друг на друга.
   - Совьет репёблик!
   - Реакшьон фашишт!
   Возбужденные, вернулись. Разошлись по канцеляриям. Товарищ Генералов сел в кабинет с кушеткой и Двенадцатью Произведениями Мировой Живописи, Ерыгин - за решетку. Захаров и Вахрамеев подскочили расспрашивать. Здоровенные, коротконогие, в полосатых нитяных фуфайках. Они, черт побери, проспали. Впустили безработных...
    
   Небо побледнело. Загремела музыка. Любовь Ивановна зажгла лампу, подвила окоп и приколола к кофте резеду.
   Ерыгин взял с комода зеркальце, поднес к окну и посмотрелся: белая рубашка с открытым воротом была к лицу.
   Девицы выходили из калиток и спешили со своими кавалерами: торопились в сквер - в пользу наводнения.
   - Под руководством коммунистической партии поможем трудящимся красного Ленинграда!
   Ленинград! Ревет сирена, завоняло дымом, с парохода спускаются пузатые промышленники и идут в музей. Их обгоняют дюжие матросы - бегут на митинги. В окно каюты выглянула дама в голубом...
   - Да здравствуют вожди ленинградского пролетариата! - Взревели трубы, полетели в черноту ракеты, загорелись бенгальские огни.
   Осветилась круглоплечая Коровина, ухмыляющаяся, набеленная, с свиными глазками, и с ней - кассир Едрёнкин.
   Из дворов несло кислятиной. За лугами, где станция, толпились огни и разбредались. Без грохота обогнала телега, блестя шипами.
   Ерыгин отворил калитку. Над сараями плыла луна, наполовину светлая, наполовину черная, как пароходное окно, полузадернутое черной занавеской.
   - Ты? - удивилась мать.- Скоро!
    
  
  

3

  
   "Настя" будет напечатана. Пишите"...
   У крыльца Любовь Ивановны соскочил верховой. Кинулись к окнам. Она, сияющая, выбежала. Лошадь привязывали к палисаднику. Ерыгин приятно задумался. Вспомнил строку из баллады.- Кинематограф,- посмеялась мать и засучила рукава - мыть тарелки.
   Золотой шарик на зеленом куполе клуба "Октябрь" блестел. Низ штанов облепили колючие травяные семена. Милиционер с зелеными и красными петлицами стоял у парикмахерской. Ему в глаза томно смотрела восковая дама.
   Придерживая рукой под брюхом, на мост прискакали косматый Захаров и гладкий, как паленый поросенок, Вахрамеев. Ерыгин пощупал их мускулы. Закурили махорку.
   - Мы поступили на бухгалтерские.
   - Нет,- сказал Ерыгин,- у меня в голове другое.
   Он пошел. Они взобрались на перила и спрыгнули.
   Мадмазель Вунш, скрючившись, сидела под ракитами. В шляпе набекрень, она была похожа на разбойника. Ерыгин сделал подкозырек. Мадмазель Вунш не видела: уставившись подслеповатыми глазами на светлый запад, она мечтала.
   За лугами проходили поезда и сыпали искрами. Стемнело. Сделалось мокро. Ерыгин измучился: ничего из жизни Красной Армии или ответственных работников не приходило в голову.
   Шагает рота, красная, с узелками и вениками, хочет квасу...
   Расскандалился безработный, лезет к товарищу Генералову. А у него на кушетке Фаня Яковлевна с Красной Пресней - принесли котлету.- Товарищ, прошу оставить этот кабинет...
   А постороннее, чего не нужно, вертелось:
   Мадмазель Вунш, еще молоденькая, слабеньким голоском диктует: "Немцы - звери".- На столе клеенка "Трехсотлетие": толстенькие императорши, в медалях, с голыми плечами и с улыбками...- До свиданья.- Бродит лошадь. Бородатые солдаты молча плетутся на войну. У дороги стоит барыня - сует солдатам мармелад. Последние три штучки отдает Ерыгину...
   На каланче прозвонили одиннадцать. Из-за крыш вылезла луна - красная, тусклая, кривая. Ерыгин стучался домой мрачный. Любовь Ивановна в ночной кофте, с бумажками в волосах, высунулась из окна и смотрела: к кому?
    
  
  

4

  
   Перед столовой "Нарпит" воняло капустой, и, поглядывая поверх очков, прохаживался около своего ящика панорамщик. Здесь Ерыгин замедлял шаги и, повернув голову, смотрел в окно. Видны были тарелки с хлебом и горчичницы. В глубине клевала носом плечистая кассирша.- Бельгийский город Льеж посмотрите? - подкрадывался панорамщик. Ерыгин встряхивался и бежал на бухгалтерские. Будет много получать, придет пить пиво...
   Глина раскисла. У Фани Яковлевны засосало калошу. Безработные не приходили. Ерыгин с Захаровым и Вахрамеевым сдвигали табуретки и болтали. Сблизив головы, смотрели, как Захаров рисует Германию под пятой плана Дауэса: дождь, плавают утки, рабочие с бритыми головами таскают камни, надсмотрщики щелкают коровьими кнутами, из-под зонтика выглядывают социал-предатели, потирают руки и хихикают
   К праздникам подмерзло. Выпал снег. Седьмого и восьмого веселились. Выбралась и мать в клуб "Октябрь". Возвращаясь, плевалась.
   Висели тучи. С канцелярии убирали транспаранты и гирлянды из крашеных бумажек: - Империалистические хищники, терзающие Китай? Прочь грязно-кровавые руки от великого угнетенного народа.
   За рекой было бело - с черными кустиками. Сзади звонили. Навстречу мужики гнали коров. По брошенным вместо мостика конским костям Ерыгин перешел через ручей.
   Тащились с сеном. Тоненькие стебельки свисали и чертили снег... Что-то припомнилось. Барабанный треск, песок, тонко исчерченный... По зеленой улице с серыми тропинками разгуливают архиерей и нэпманша - затевают контрреволюцию. Интеллигентка Гадова играет на рояле. Товарищ Ленинградов, ответственный работник, влюбляется. Ездит к Гадовой на вороном коне, слушает трели и пьет чай. Зовет ее в РКП(б), она - ни да, ни нет. В чем дело? Вот Гадова выходит кормить кур. Товарищ Ленинградов заглядывает в ящики и открывает заговор. Мужественно преодолевает он свою любовь. Губернская курортная комиссия посылает его в Крым. Суд приговаривает заговорщиков к высшей мере наказания и ходатайствует о ее замене строгой изоляцией: Советская власть не мстит.
  

1924

    
    
  
    

САВКИНА

1

  
   Савкина, потряхивая круглыми щеками, взглядывала на исписанную красными чернилами бумагу и тыкала пальцем в буквы машинки.
   Дунуло воздухом.- Двери! Двери! - закричали конторщики. Вошел кавалер - щупленький, кудрявый, беленький...
   Солнце грело затылок. Гремели телеги. Гуляли чванные богачки Фрумкина и Фрадкина. Морковникова, затененная бутылками, смотрела из киоска.
   Блестя трубами, играли похоронный марш. Несли венки из сосновых ветвей и черные флаги. На дорогах с занавесками везли в красном гробу Олимпию Кукель.
   Савкина пригладила ладонями бока и, пристроившись к рядам, промаршировала несколько кварталов.
   Повздыхала. Как недавно сидели за сараями. День кончался. Толклись мошки.- Все так прилично одеты,- уверяла Олимпия и таращила глаза.- У некоторых приколоты розы... Ах, родина, родина!..
   Мать, красная, стояла у плиты. Павлушенька, наклонившись над тазом, мыл руки: обдернутая назад короткая рубашка торчала из-под пояса, как заячий хвостик.
   Накрыли стол.- Не очень налегайте на пироги,- предупредила мать и пригорюнилась: - Бедная Олимпия. Без звона, без отпевания.
   Разделавшись с посудой, Савкина припудрилась, взяла тетрадь и, втирая в руки глицерин, вышла за сараи почитать стишки. Кукель в синем фартуке доил корову.
   - Обижаются, что без ксендза,- пожаловался он.- А когда я - партейный.
   На обложке тетради был Гоголь с черными усиками:
   "Чудень ДнЪпръ при тихой погодЪ". Появилась маленькая белая звезда. Савкина, мечтательная, встала и пошла к воротам.
   У Кукеля шумели поминальщики. Где-то наигрывали на трубе. Павлушенька, с побледневшим лицом и мокрыми волосами, вернулся с купанья. Покусывая семечки, пришел Коля Евреинов. Воротник его короткой белой с голубым рубашки был расстегнут, черные суконные штаны от колен расширялись и внизу были как юбки.
    
  
  

2

  
   На полу лежали солнечные четрырехугольники с тенями фикусовых листьев и легкими тенями кружевных гардин. Савкина заваривала чай. Павлушенька брился.
   Мать, в коричевом капоте с желтыми цветочками, чесала волосы.
   - Зашла бы ты, Нюшенька, в ихний костел, - сказала она, - и поставила бы свечку.
   В маленьком бревенчатом костеле было темно и холодно. Свечного ящика не оказалось. Низенький ксендз Валюкенас сделал перед алтарем последний реверанс и отправился за перегородку. Вздохнув, поднялась и прошла мимо Савкиной Марья Ивановна Бабкина, француженка, - в соломенной шляпе с желтым атласом и черной юбке на кокетке, обшитой лентами.
   Несло гарью. Сор шуршал по булыжникам. В канцелярии висел портрет Михайловой, которая выиграла сто тысяч. Воняло табачищем и кислятиной. Стенная газета "Красный Луч" продергивала тов. Самохвалову: оказывается, у ее дяди была лавка...
   Оглядывая друг друга, расхаживали по залу. Мимоходом взглядывали в зеркало. Савкина, в лиловой кофте пузырем, смеялась и шмыгала глазами по толпе. Коля Евреинов наклонял к ней бритую голову. Его воротник был расстегнут, под ключицами чернелись волоски!
   - Буржуазно одета, - показывал он. - Ах, чтоб ее!..
   На живописных берегах толпились виллы. Пароходы встретились: мисс Май и клобмэн Байбл стояли на палубах... И вот, мисс Май все опротивело. Ее не радовали выгодные предложения. Жизнь ее не веселила. По временам она откидывала голову и протягивала руки к пароходу, проплывавшему в ее мечтах. Вдруг из автомобиля выскочил Байбл - в охотничьем костюме и тирольской шляпе.
   Савкина была взволнованна. Ей будто показали ее судьбу...
   Лаяли собаки. Капала роса. Морковникова в киоске, освещенная свечой, дремала.
    
  
  

3

  
   После обеда Савкиной приснился кавалер. Лица было не разобрать, но Савкина его узнала. Он задумчиво бродил между могилами и вертел в руках маленькую шляпу.

Другие авторы
  • Клеменц Дмитрий Александрович
  • Мин Дмитрий Егорович
  • Еврипид
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Тургенев Александр Михайлович
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Готфрид Страсбургский
  • Губер Борис Андреевич
  • Стечкин Сергей Яковлевич
  • Другие произведения
  • Соколов Николай Матвеевич - Струны дрожью рыданий звучали...
  • Гайдар Аркадий Петрович - Маруся
  • Лейкин Николай Александрович - В монументной лавке
  • Дмитриева Валентина Иововна - Пчёлы жужжат
  • Блейк Уильям - Избранные стихотворения
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - (Примечание к статье В. Н. Олина "Критический взгляд на "Бахчисарайский фонтан"")
  • Перец Ицхок Лейбуш - Избранные стихотворения
  • Белый Андрей - Отцы и дети русского символизма
  • Стороженко Николай Ильич - Стороженко Н. И.: биографическая справка
  • Толстой Алексей Николаевич - Странная история
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 382 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа